Заводик отчаянно дымил и сорил вокруг

И. Леонович (2 июня 5 года.)

Сегодня мне 72. Зажился! Никакой совести…

Анна Андреевна о Роберте Фросте: – Он в том возрасте, когда дедушка становится бабушкой. Свят, свят, свят!..

В Белоруково удрал я от 70-летнего юбилея, и довольно успешно. Мои добрые женьщины – так! – из Библиотеки хотели, как повелось, сделать мне юб. вечер, но санкции от Департамента культуры дано не было, а спущен был запрет в комплиментарно-бюрократической форме, своего рода шедевр канцелярита. Ага, я подумал, значит, я чего-нибудь стою, коли такие словесники так меня любят и так пекутся о нравственности читателей, студенческой молодежи, коим повредить могут стихи Леоновича.

Все начинается с пяти-шести,
растет к семи-восьмидесятилетью.
Покойники особенно в чести,
поскольку допускает к литнаследью
любого-каждого их мирный прах.
Мертвец растет буквально на глазах.
Прибавка веса и прибавка роста
особенно заметны к 90
и даже некоторый спад
являет голое 100-летье:
есть магия подобных дат.
Итак, дерзайте! Юбилейте!
И снова, не щадя ума,
учите мертвого, как жить ему на свете:
ученье свет, а неученье – тьма.

* * *

Вверх по капризной речке Нее – разливается и мутнеет когда хочет – километрах в двух от Парфеньева – тот самый поселочек. Возник он недопустимо близко от «ноль-завода», как говорил мой крестник лет шести. Заводик отчаянно дымил и сорил вокруг, сужу по слоям копоти и мельчайшей трухи, от которой я кашлял и сквернословил, разбирая деревянные и железные конструкции на территории и вне. «Чем же дышали вы, бажоные? Где была экология?»

На растяжках еще крепится заводская труба, принимающая Божий Гнев – как мы – злобу дня. В опустелом корпусе с отодранной крышей – остатки механики, превращавшей грубую тресту в ангельский шелк. Мялки, чесалки, чугунные вальцы внушали мне мысль о пытoшной линии – не в аду, а здесь, вот она. (Валец, гофрированный как античная колонна, весит 60 кг. Я увозил их и как колонны использовал: под русскую печь, под прируб…) Полвека назад правую руку 17-летней Маши затянуло в вальцы и до локтя перемололо. Маша, стройная и красивая, застыдилась уродства и стала, что называется, монашкой в миру. На гулянках ее не видели, на родину она, вербованная, не уехала. Так и состарилась вместе со своим домиком, не подозревая того, как хороша и строга лицом и осанкой, не ведая о безруких мраморных богинях. Я помогал ей в сенокос, латал крышу…

Не знала Марья Никитишна и тютчевских строк о разумном существе, наделенном

Божественной стыдливостью страданья.

У Никитишны нет телевизора, да я и представить себе не могу ее перед экраном, где от сытости и безделья бесятся человеческие особи обоих полов, принадлежащие другой жизни – словно другой планете. На той планете не знают нужды, не знают стыда, не знают про Марью Никитишну…

Так вот в какой постыдной луже
Твой ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ отражен!

Спасибо Ходасевичу за вечные слова.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.