Ефим Честняков. Гл. 1

Чудесное яблоко

1 2 3 4 5 6 7

Честняков

В костромском краю, за кологривскими борами, за невысокими горами, в деревеньке Шаблово жил маленький мальчик Ефимко Честняков.
Жил он поначалу совсем обыкновенно, как живут все деревенские ребятишки. Весною верхом на прутике по тёплым проталинам скакал, в летнюю пору с мальчишками на речку Унжу бегал, осенью в избе у окошка сидел да на дождик глядел, а как первый снег на землю упадёт, так и опять Ефимку домой не заманишь. Опять он с друзьями на улице, опять бегает там, катается с горушек на саночках до самого позднего часа, до вечерней зари.
И может, и дальше бы у него всё шло обыкновенно, да только семья-то, в которой Ефимко рос, была с особинкой.
Заключалась эта особинка вот в чём. Все любят сказки, да не все умеют их складывать. А вот в доме Честняковых что ни вечер, то и новая сказка, то и новая побасёнка. Новая, весёлая, до сей поры никем ещё не слышанная.
Начинал, бывало, старший в честняковской семье — дедушка Самойло.
Когда вечером все: и Ефимкин отец, и мать, и старшие сестрёнки, и бабушка Прасковья — усядутся при неярком свете лучины за домашнюю работу — кто шить, кто прясть, кто за другое какое необходимое в хозяйстве дело,— то и дедушка сначала сидит, сидит, подковыривает, не торопясь, шильцем старый хомут для мерина Чуйка, да вдруг, не поднимая головы, и засмеётся:
— Эх, братцы мои! Ладил я нынче утром сани в дорожку да и увидел воробья Ерошку. Прыг он ко мне, серенький соседушко. п говорит: «Куда ты, дедушко? Ежели за дровишками, то бери и меня с детишками. Мы в лесу тебе вот как поможем! Кряжей наваляем и в сани уложим. А ты лишь потом нам за каждый кряж по ячменному зёрнышку дашь. Мы дорого за работу не берём, мы — по-соседски…» И кричит: «Чик-чирик, айда, все мои ребятушки-воробьятушки, сюда!» И Ерошкины ребятишки так ко мне всей гурьбой в сани из-под застрехи и сыплются… Не верите? — поднимает наконец голову дед и оглядывает всех лукавыми глазами.
Бабушка Прасковья подхватывает дедову прибаутку мигом:
— Верим. Мы сами твоих помощников из окна видели. Ростом невелички, да на всех рабочие рукавички.
— На каждом серенький армячишко, а за поясом топоришко,— добавляет тут же в лад бабушке Ефимкин отец.

И вот — пошло, и вот — поехало!

Вставляет и мать своё улыбчивое слово, и Ефимкины младшие две сестрёнки от матери не отстают, тоже что-то своё лепечут.

Прибаутка ширится, растёт, украшается но­выми подробностями, и это теперь даже и не при­баутка, а целая сказка про воробья Ерошку и про его трудолюбивых детишек.

Сказка складывается быстро, творит её и ма­ленький Ефимко.

— У воробья-то у Ерошки ещё фамилия есть. Чивилёк! Он и сам Чивилёк, и ребята у него — Чивилята, потому что чивиликают, чирикают. Вот как!

Старшие сочинители Ефимкину придумку принимают весело, она тоже идёт в дело. А сам Ефимко так после этого расходится, так расхо­дится, что и потом, когда уже в избе и огонь за­дуют, и спать лягут,— он всё ещё на своей посте­ли, на широкой лавке ворочается, всё что-то шеп­чет в потёмках и тихо смеётся, продолжает сказку складывать.

Но теперь, когда он сказке хозяин сам, когда сочиняет её один, то у него там в ней поселяются не только Ерошка Чивилёк, а и кот Васька, кото­рый лежит, намурлыкивает рядышком на лавке, и дедко Мороз, что бродит сейчас по засыпающей деревне, нахрустывает по сугробам валенками. И падает в эту Ефимкину сказку через неширокое окно избы тихий лунный свет. Сказка и явь у Ефимки в голове переплетаются, и он уже почти не отличает, где настоящее, где придуманное.

Эта счастливая путаница происходит с ним всё чаще и чаще. И не только по таким вот уют­ным вечерам, а и при ясном солнышке. Что ни увидит теперь Ефимко, про то и сказку давай складывать.

Встретит утром на широкой шабловской ули­це под светлыми от инея берёзами мужика на дровнях — давай сказку складывать и про берё­зы, и про мужика, и про лошадь, и про дровни. Увидит за деревнею в снегах соломы омёт, увидит рядом деревенских мальчишек и девчонок — давай складывать и про них, давай складывать и про высокий омёт, очень и очень похожий на зо­лотой круглый терем под снеговою крышей.

Собственные сказки малышу Ефимке радост­ны. Огорчает его лишь то, что все их в голове не удержать.

Одна сказка теснит другую, и пока дождёшься той вечерней поры, когда опять все домашние со­берутся да Ефимку выслушают, так половину сказок наверняка и перезабудешь.

И вот Ефимко пробует сказки свои записы­вать. Грамоте он ещё не знает, да зато умеет немножко рисовать. Заскочит с улицы домой, нашарит в уголке на полке огрызок карандаша и скорей то, что напридумывал, наносит на первую попавшуюся бумагу или даже на какую-нибудь гладенькую дощечку.

Правда, и рисунки его ещё мало кому понят­ны. Какие-то растопыренные фигурки там, ка­кие-то завитушки, точки да чёрточки, и что в них к чему — только сам рисовальщик Ефимко и раз­берётся. Но ведь и рисует он пока не для кого-то, а сам лишь для себя. То, что наспех вышло, тем и доволен. Главное, сказки теперь до вечера из памяти не улетят, их все до единой можно вече­ром рассказать отцу, матери, сестрёнкам, дедуш­ке и бабушке.

А ещё с Ефимкой примерно в эти же самые времена произошёл один замечательный случай.

В доме деревенской учительницы он увидел на стене картинку. Увидел, вздрогнул да так перед этой картинкой столбиком и застыл. Даже шапку свою ушанку позабыл с головы стащить, даже запамятовал, зачем, почему и с кем он очутился тут.

Конечно, он видывал картинки и раньше. И видывал не раз. И всегда они его будоражили, манили к себе, но и всё ж были-то они нездешними, привозными, печатными, сотворенными неве­домо кем,— может быть, как думал Ефимко, со­всем и не людьми. Может быть, их, как свет, как воздух, создавало какое-то необыкновенное чудо, но вот эта картинка, что висела перед ним сейчас на сосновой переборке в учительском доме, была явно рукотворной.

Цвело там, на картинке, весеннее дерево. Хо­рошо или не слишком оно было исполнено, ма­ленький Ефимко судить не мог, но самое главное для себя тут всё-таки понял. Настоящие рисунки возникают не от чуда, они выходят из-под рук человеческих, и вот если постараться, то, может, и у него получится такая же красота.

С того самого дня и стал Ефимко стараться изо всех сил. Старанье своё начал тоже с дерева. Только не с цветущего, а с зимнего. Потому что до весны было ещё не близко, а в таком деле ждать — лишь время терять.

Начал он с одной из тех берёз, что осыпались по утрам розовым инеем на раскатанную, глад­кую дорогу возле самой честняковской избы. Продышит в окошке на морозном стекле круглую дырочку и — сидит рисует. Но рисует-то вроде бы и с усердием, да на бумаге всё ж пока заместо весёлой, светлой берёзы выходит не то сухой голик, не то помело.

Ефимко и так, и этак пробует водить каранда­шом, а на бумаге — опять помело!

Ветви у берёзы на улице сплетаются в такой тонкий узор, что никак его издали не понять, на бумагу не перенести, и тогда Ефимко вскакивает, пулей вылетает за дверь.

Он лезет вброд по сугробам к берёзе, тянется к самой нижней ветке и, жмурясь от летящего прямо в лицо холодного инея, гнёт её, с хрустом сламывает. А потом хлещет по сугробу и смотрит: что вышло?

На снегу — рисунок. Почти точный рисунок, отпечаток берёзовой ветки,— и Ефимко, стара­ясь удержать его в памяти, летит ещё прытче домой.

Но скоро он понял и другое. Всё, что хочется нарисовать,— людей, солнышко, небо, всю свою деревню, а главное, собственные сказки — таким вот манером на сугробе не отпечатаешь, с рыхло­го сугроба домой на бумагу не перенесёшь. Тут просто самому надо глядеть ещё зорче, рисовать ещё больше.

А для такого упорного рисования у Ефимки теперь появилась и собственная бумага, появи­лись и карандаши. Да не какие-нибудь там огрыз­ки, а целенькие и даже цветные. Дарили их Ефимке старшие деревенские подружки Ефимкиных сестрёнок. Кроме рисования, Ефимко на­вострился вырезать ножницами всяческие укра­шения да кружева: хоть на занавеси для окошек, хоть на подзоры для полок, хоть ещё для чего. Вот большие-то девчонки за это и приносили ему из лавки, из городка Кологрива, то карандаш, то лист хорошей, белой бумаги.

Честняков

1 2 3 4 5 6 7

Чудесное яблоко

Одна мысль про “Ефим Честняков. Гл. 1”

  1. Я родилась и живу в Казахстане в городе Алма-Ате, но то, как описано детство Ефима Честняква знакомо мне с ранних лет. Мои оба родителя работали железнодорожниками, но и дома без дела не сидели. Мама пряла пряжу, вязала, вышивала разными видами крестика. Папа вообще на все руки от скуки: делал деревянную и железную мебель, бочки, шил обувь, растил сад-огород, сочинял стишки… И мы пятеро детишек росли в запахе древесной стружки, калёного железа под треск затопленной печи…
    Огромное спасибо вам за память МОЕГО детства, в котором русское было и остаётся в каждом уголке души.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

History and culture of Kostroma county