Архив метки: дворянство

Русское дворянство

Генеалог из рода Григоровых

Александр Александрович Григоров. 1989 г.
Фото А. Анохина

Александр Александрович Григоров — известный историк и генеалог — родился 6/19 марта 1904 года в старинной дворянской семье. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки близ с. Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. Получив домашнее образование, он был принят в Московский кадетский корпус в 1916 году*, окончить который не пришлось. В 1918—1922 гг. семья Григоровых находилась на Украине, проживая у родственников.

* А. А. Григоров был принят в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 г. (прим. публ.).

С 1922 года — А. А. Григоров в с. Спас-Заборье работает на химзаводе «Шугаиха» рабочим, агентом по переписи «объектов сельхозобложения», бухгалтером на бумажной фабрике. В 1924 году Александр Александрович женился, стали жить в г. Костроме. В 1927—1930 гг. он, окончив лесной техникум Наркомата земледелия, работал в пос. Липовка Потрусовского лесничества в Кологривском районе.

В 1930-м был арестован по обвинению в причастности к Промпартии, но через полгода освобождён за недоказуемостью обвинения. В 1930—1940 гг. работал в лес­промхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии. В 1940 году арестован в г. Кадом Рязанской области, репрессирован. Десять лет — в лагерях на строительстве второй очереди Беломорканала в Карелии, железной дороги Котлас— Воркута, БАМа на участке от ст. Пивань на Амуре до порта Ванино, Комсомольска-на-Амуре. В 1951—1956 гг. вместе с женой Марией Григорьевной — в ссылке в Казахстане. В 1956 году реабилитирован, возвратились в Кострому в 1959-м. Александр Александрович работал бухгалтером на Костромском хладокомбинате до 1964 года.

Выйдя на пенсию по возрасту, Александр Александрович Григоров начал заниматься историей и генеалогией и более 20 лет работал с архивными документами, исследуя историю российских дворянских родов, костромских усадеб, русского военно-морского флота. Им опубликовано множество статей в газетах области и в сборниках, вышли книги (в соавторстве): «Вокруг Щелыкова» (1972 г.), «Костромичи на Амуре» (1979 г.) и посмертно — его книга «Из истории костромского дворянства» (1993 г.). Его отличал, как историка, интерес не к истории вообще, а к антропологически ориентированной истории, в его исторических исследованиях в центре всегда стоит конкретный человек. Местная же, локальная история органично вплетена всегда в общую историю России. Его заслугой является также, что он по существу возродил костромское краеведение на уровне науки, а по мнению многих авторитетных историков, возродил в России и генеалогию как науку.

Звание Почётного гражданина г. Костромы А. А. Григорову присвоено в мае 1989 года.

Скончался А. А. Григоров в октябре 1989-го. С 1990 года в этот день ежегодно* проводятся Григоровские краеведческие чтения.

* Григоровские чтения проходили ежегодно с 1991 по 2001 год включительно. В дальнейшем чтения проводились и как научно-практические конференции и как Дни памяти А.А. Григорова с вручением областной премии им. А.А. Григорова за работы по генеалогии и краеведению. В 2014 году прошла последняя научно-практическая конференция, обозначенная как 19-е Григоровские чтения (сообщено О.Ю. Кивокурцевой; прим. публ.).

* * *

Звание Почётного гражданина города было присвоено Александру Александровичу по ходатайству Костромского отделения фонда культуры. Нагрудная лента и диплом лежали всегда на видном месте и вызывали у него чувство гордости. Он был действительно рад тому, что получил это звание, и, вероятно, воспринимал этот факт как признание заслуг всего рода Григоровых, поколениями трудившихся на благо Костромского края и Костромы. Спустя полгода он умер. Сейчас уже совсем по-иному воспринимается тот факт, что вклад Александра Александровича Григорова в историю и культуру Костромы получил признание при жизни.

О жизни, или Вместо биографии

Свою биографию, неразрывно связанную с поколениями Григоровых и с историей России, Александр Александрович рассказал сам. Она знакома всем, кто знаком с его книгами, но все же, думаю, будет уместным повторить её здесь, так как история его жизни — ключ к его исследованиям.

Александр Александрович Григоров родился 6/19 марта 1904 года, запись о чём удивительным образом сохранилась в сгоревших делах архива Костромского дворянского депутатского собрания. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки, имении, выстроенном его бабушкой и располагавшемся в приходе села Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. О своей семье Григоров позднее писал, что она «была старая дворянская, незнатная и небогатая, имевшая древнюю родословную — “столбовая” дворянская семья», корни которой уходили в XIV век в Новгород. На костромской земле Григоровы поселились после Отечественной войны 1812 года. Большую память о себе среди костромичей оставил прадед Александра Александровича — Александр Николаевич Григоров — тем, что в 1857 году основал и обеспечил существование Григоровской женской гимназии в Костроме, ставшей первым всесословным женским учебным заведением такого уровня в России, а также тем, что немалые суммы пожертвовал на восстановление после пожара 1847 года Богоявленского монастыря и городского театра. Дед Александра Александровича — Митрофан Александрович — принимал активное участие в освобождении крестьян в 1860-е годы и снискал репутацию человека либерального и принципиально честного. Отец — Александр Митрофанович Григогоров (1867—1915 гг.), принимавший живое и деятельное участие в общественной жизни губернии, в земской деятельности, — был попечителем некоторых учебных заведений и среди прочего Григоровской гимназии в Костроме, основанной его дедом. Гибель отца в Первой мировой войне стала границей между детством, полным безмятежности, и последовавшим лихолетьем.

Первые уроки

После основательной домашней подготовки в 1916 году Александр Григоров принят в Первый кадетский корпус на стипендию костромского дворянства имени В. А. Дурново. Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей. О годах учёбы в корпусе он написал впоследствии небольшой исторический рассказ-воспоминание «Кадетский фейерверк». Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского. Последний, поняв, что все допросы, как личные, так и коллективные, ни к чему не привели и зачинщиков не найти, сказал своим воспитанникам, что по долгу службы должен был добиться от них признания, но, «видя, как вы стойко держитесь и что среди вас нет ни одного доносчика, я могу только пожелать вам, когда вы сделаетесь офицерами русской армии или изберёте другое дело, всегда так же стойко держаться во всех случаях жизни, помня, что нет ничего хуже доноса и предательства». Этот урок Александр Александрович выучил на всю жизнь.

В корпусе Александр Григоров встретил революцию и вместе со всеми кадетами выдержал несколько дней осады красногвардейцев, а после капитуляции корпуса добрался вместе со старшим братом Митрофаном до усадьбы Александровское, которая в июле 1918 года была национализирована, после чего семья решила двинуться на юг.

Выбор

Григоровы оказались на Украине в имении Требиновка, принадлежащем родственникам Хомутовым. К тому времени в усадьбе собралось несколько родственных семей Григоровых и Хомутовых. Всем казалось, что нужно просто переждать время, и, вспоминая это время десятилетия спустя, Григоров писал, что «жизнь в Требиновке была какая-то беззаботная и напоминала пир во время чумы», а благонамеренные и наивные обыватели были уверены, что на смену немцам придут союзники. Это время осталось в его памяти, как калейдоскоп сменявших друг друга правителей, арестов, допросов в ЧК, «становлений к стенке», тифа, холода и голода и, как он выражался, «прочих, полагающихся в таких случаях удовольствиях».

Усадьба Требиновка вскоре была сожжена. Левобережная часть Украины была занята Красной армией, а на правом берегу царили хаос и безвластие. Оставаться на Украине было бессмысленно. И тогда перед семьями Григоровых и Хомутовых встала проблема выбора — морального выбора. Она встала и перед семнадцатилетним Александром Григоровым. Можно было пробираться в Польшу и далее на запад, как это сделали жившие в Требиновке офицеры царской армии Александр и Георгий Дмитриевичи Хомутовы, дети погибшего на Украине последнего предводителя кинешемского дворянства Я. Д. Куломзина, ветлужские землевладельцы Дурново — родственники гетмана Скоропадского — и многие другие костромские дворяне, оказавшиеся к тому времени на Украине. Можно было вернуться домой на Волгу. Следует добавить, что Вера Александровна Григорова, мать Александра Александровича, родилась в Варшаве, и почти все её родственники, включая братьев и сестру, оставались в Польше. Были у неё родственники со стороны матери и в прибалтийских государствах. Она могла без труда получить вид на жительство в этих странах. И всё же она первой вернулась в Россию вместе с сыновьями Иваном и Митрофаном. Летом 1922 года Александр Григоров вместе с сестрой Людмилой дви­нулись вслед за матерью. На мой вопрос о том, почему всё же они вернулись обратно, он бесхитростно ответил, что они очень хотели вернуться домой.

Александр Григоров выбрал Россию. Любовь к матери, слившаяся с любовью к Родине, определили этот выбор. Григоровы сделали свой выбор, не питая особых иллюзий относительно нового режима, но оставались надежды.

Пора надежд

Григоровы обосновались в Спас-Заборье, приходском селе, возле церкви которого покоились могилы нескольких поколений Григоровых. И здесь Александр Григоров утвердился в вере, что мир полон добрых людей и что добро приносит добро. Сначала семья жила впроголодь, но недолго, так как «бывшие крепостные» господ Григоровых снабжали «бывших господ», попавших в нужду, продуктами. Сполна ощутил он эту нехитрую истину, странствуя по деревням волости сперва в качестве рабочего химического завода «Шугаиха», затем в качестве агента по переписи «объектов сельхозобложения», а позднее [работая] в качестве бухгалтера на фабрике Галашина. В память «о хороших и добрых господах» крестьяне, а особо крестьянки, не брали с него денег за продукты.

В 1924 году Александр Александрович женился на Марии Хомутовой, которую знал с детства. Семья Хомутовых жила в усадьбе Соколово в том же Кинешемском уезде, а после революции скиталась так же, как и семья Григоровых. Они обвенчались в мае 1925 года, и брак этот был и крепким, и благословенным.

Супруги Григоровы
Супруги Григоровы. 22.03.1985 г. (к 60-летию со дня свадьбы)

Позднее долгие годы вынуждены они были прожить в разных лагерях, годами не зная ничего о судьбе друг друга и дочерей, но считали себя счастливейшими из смертных, потому что им довелось вновь обрести друг друга. Достаточно было взгляда на Марию Григорьевну и Александра Александровича, чтобы понять, как дорожили они своим выстраданным счастьем. Это стало особенно очевидно после смерти Марии Григорьевны. Александр Александрович какое-то время крепился и по привычке работал, интересовался всем происходящим, но видно было, что он тосковал и временами терял интерес к окружающей жизни, иногда приговаривал, что все его сверстники давно уже в иных мирах, а он зажился тут, да и Маша ждёт его. Над его кроватью в изголовье всегда висела фотография маленькой девочки в клетчатом платьице с длинными прекрасными волосами — пятилетней Маши Хомутовой.

С 1927 по 1930 год* Григоровы прожили в пос. Липовка Потрусовского лесничества бывшего Кологривского уезда. Это были счастливые годы в их жизни. С ними жил стареющий отец Марии Григорьевны — Григорий Фёдорович Хомутов, прекрасный специалист в области сельскохозяйственной техники, чьи знания оказались новой власти не нужны. Здесь родились дети — Любовь (1926 г.)** и Александр (1928—1932 гг.), позднее трагически погибший на глазах родителей. В эти годы он окончил Лесной техникум при Наркомате земледелия и надолго связал свою судьбу с лесным хозяйством, с 1926*** по 1940 год он работал в разных леспромхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии.

* По 1932 год (прим. публ.).

** Любовь родилась в Костроме (прим. публ.).

*** С 1927 года (прим. публ.).

Первый раз Александр Александрович был арестован осенью 1930 года на станции Нея. Его обвиняли в принадлежности к некой мифической «группе 19», которая по заданию столь же мифической Промпартии вела антисоветскую деятельность в Ярославле, Кинешме, Костроме. Обвинение было столь абсурдным, что через полгода он был освобождён. Вспоминая тюрьму в ярославских Коровниках, разговоры с надзирателем, который служил здесь ещё в царское время, общий режим, который позволял покупать чай, продукты, иметь деньги и многое другое, он говорил, что всё было удивительно «патриархально», как при царе, и тогда он не мог и предположить, что «всего через 6—7 лет в тюрьмах установятся такие порядки, от которых могли бы лопнуть от зависти царские наставники».

Второй раз — и надолго — он был арестован в июне 1940 года в г. Кадоме Рязанской области. К тому времени он уже неплохо разбирался в системе ГУЛАГа, так как и Унженский, и Темниковский леспромхозы, в которых он работал, были переданы в подчинение этому ведомству. Уже «пропали без вести» многие его родные (в том числе брат Митрофан), друзья и сослуживцы. На допросах он отказался подписать обвинения в шпионаже, вредительстве и участии в террористической организации и, получив, как он выражался, «свои законные 10 лет, надолго ушёл туда, откуда очень многим не суждено было вернуться». Через три месяца была арестована и Мария Григорьевна, после чего, не выдержав испытаний, умер её отец.

Александр Александрович не задавался вопросом о том, за что его посадили, и не думал, как многие другие, что именно он сидит «безвинно», а все остальные «за дело». Его рассказы о лагерях не оставляли сомнений в том, что он прекрасно понимал суть происходящего и принцип работы этой адской машины. Он любил рассказывать один лагерный анекдот, который впервые я услышала от него. Вот он.

Сидят в лагере у костра три зека.

— За что сидишь? — спрашивает один другого.

— За то, что ругал Радека. А ты за что?

— За то, что хвалил Радека.

— А ты за что? — спрашивают они третьего.

— А я сам Радек, — отвечает он.

Александру Александровичу, без сомнения, могли бы дать звание «Ударник коммунистического труда», так как срок он отбыл на самых главных «коммунистических стройках»: сначала на строительстве 2-й очереди Беломорканала, затем на строительстве железной дороги Котлас—Воркута, на строительстве знаменитого БАМа — от станции Пивань на Амуре до порта Ванино в Советской Гавани, в Комсомольске-на-Амуре.

В начале 1951 года Марии Григорьевне и Александру Александровичу Григоровым удалось получить разрешение отбывать ссылку вместе в Казахстане, откуда в 1959 году они и вернулись на родину предков — в Кострому, где он, по сути, начал жизнь заново и был счастлив, потому что сбылась его мечта, когда он, выйдя на «заслуженный отдых», получил возможность заниматься тем, о чём мечтал с детства — историей. Он занялся генеалогией и историей русского флота. Он был прирождённым историком, и разговаривать с ним было то же самое, что говорить с самой историей.

Историк

Я думаю, что Александр Александрович Григоров знал цену своему историческому ремеслу. С лукавой усмешкой, но явно не без достоинства и с удовольствием он как-то в середине 1980-х заметил при мне, что один из ведущих советских историков П. А. Зайончковский, бывший, кстати, его однокашник по Московскому кадетскому корпусу, сказал о нём, что Григоров один может заменить собой целый научно-исследовательский институт — во всяком случае, за год он «выдаёт на-гора» много больше, чем некоторые институты. Сомневаться в этом не приходилось уже тогда, поскольку генеалогия, была ли она дворянской, купеческой или крестьянской, не относилась к числу приоритетных направлений советской исторической науки и существовала, скорее, на «задворках» официальной исторической науки или просто в «подполье». При первой же встрече с ним в голове сам собой рождался простой вопрос о том, как, каким образом и откуда знал он всё про людей, о которых рассказывал? Как смог он узнать их мысли, привычки, внутренние мотивы поступков? Неужели всё то, о чём он рассказывает, действительно хранится в архиве?

Когда я слышала его рассказы, бывшие всегда намного ярче, красочнее и интереснее, чем статьи, которые он писал, то мысль о том, что история была для него нравственна, отчётливо выступала на первый план. История была для него немыслима вне нравственных категорий. В его рассказах всегда присутствовали конкретные люди — подлецы, которых он презирал, дураки, над которыми беззлобно посмеивался, бедные, которым неизменно сочувствовал, герои, которых превозносил и которыми любовался. Все эти люди занимали особое место в его личной жизни. О делах давно минувших дней он рассказывал так живо и заинтересованно, словно это было только вчера. Создавалось впечатление, что он был лично знаком со стольниками и боярами, екатерининскими вельможами, николаевскими генералами, александровскими адмиралами, с Пушкиными и Лермонтовыми, с подлецом Катениным, подло поступившем с дворянской дочерью Оксаной Грипеч; с глупцами Лермонтовым и Черевиным, которые, подобно гоголевским героям, поссорились не на жизнь, а на смерть; с неутомимым Геннадием Ивановичем Невельским и его преданнейшей и добрейшей женой; с юным русским героем Алексеем Жоховым, положившим жизнь во славу России. С той же меркой, и не делая скидки на «время», оценивал он «остатки» русского дворянства, не покинувшего Россию.

Многие называли Александра Александровича «певцом дворянских усадеб» — кто с усмешкой, кто с уважением. Однако сам он не идеализировал русское дворянство, но считал, что происхождение обязывает, и потому словно ставил своих героев под планку высоких идеалов дворянской чести и достоинства.

В основе этого лежали, конечно, и родовая память, и семейные предания (а русское дворянство, как известно — одна огромная, переплетённая десятки раз семья), но безусловно, что главным был особый дар видения истории — видения человека в истории. Удивительно то, что Григоров пришёл к этому вне исторических школ и научных течений и намного опередил русскую историческую науку, которая только в последнее десятилетие стала проявлять интерес к социальной антропологии и антропологически ориентированной истории — другими словами, к истории, в центре которой стоит человек. С другой стороны, его интерес к местной, локальной истории, органично вплетающейся в общую историю России и, несомненно, имеющей своих предшественников в целой плеяде русских краеведов, на многие годы предвосхитил такое набирающее сегодня силу направление в истории, как микроистория. Он взял исторический и культурный феномен «русское дворянство» и буквально под лупой рассмотрел его, так как к тому времени уже можно было изучить русское дворянство в законченной исторической перспективе. Но сделал он это, исходя из условий времени, в котором эти люди жили, и исходя из тех нравственных норм и традиций, которые в том обществе господствовали. Ясно, что он не мог делать никаких основополагающих выводов, так как время, в котором он сам жил, к тому не располагало. Тем не менее его девизом было неоднократно повторяемое утверждение: «Но всё же буду придерживаться одних только фактов, как бы они ни показались удивительными читателю, привыкшему к одностороннему изображению событий нашего прошлого».

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото Г. Белякова

Так, придерживаясь «одних только фактов», коих было более чем в изобилии в Костромском архиве до пожара 1982 года, он знакомил читателей и всех интересующихся с историей дворянских родов, костромских усадеб и русского военно-морского флота. Эти три основные темы его исторических исследований тесно переплетались между собой, но главным в них оставался человек — человек в истории, без которого история и скучна, и бессмысленна.

Он полагал, что в исторической жизни страны, как и в жизни отдельного человека, всегда присутствовали нравственное начало и нравственный конец. Пройдя жизнь от крушения старой России и до развала нового советского государства, он без осуждения, чётко и просто выразил эту мысль в своих воспоминаниях: «Моё детство прошло в старой России, юность совпала с великими преобразованиями, вызванными крушением старого русского государства, становлением новой, социалистической России. На моих глазах прошла вся эпоха революции, Гражданской войны и дальнейшего периода создания и развития нового государства — Советского Союза. Будучи далёким от политики и партий, я не хотел бы, чтобы тот, кому попадутся в руки эти строки, по обычаям наших дней, прилепил бы к моему имени эпитет, оканчивающийся на “ист”. Я — не марксист, не ревизионист, не идеалист, я — просто рядовой русский человек. Для меня нет “двух правд”, “двух свобод” и т. д. Что хорошо — то всегда хорошо, что дурно — то всегда дурно. И сейчас, прожив уже свыше пятидесяти лет после крушения старой России, я думаю, что могу более отчётливо различать достоинства и недостатки старого и нового общества. Изменения в обществе произошли разительные, но, не впадая в какую-либо идеализацию прошлого, нельзя не видеть, что изменилось к лучшему, а что — к худшему».

Удивительное состояло именно в том, что он не идеализировал прошлое. Его собственные воспоминания лишь подтверждают это. Его судьба вместила в себя на редкость несхожие годы — жизнь в провинциальной дворянской усадьбе до революции, учёбу в кадетском корпусе, становление нового режима, сталинские лагеря и крушение советского государства. Находясь внутри этих событий, он, как свидетель и участник, запоминал всё. Все было интересно и важно для него. Его воспоминания наполнены конкретными датами, именами, деталями духа и быта, которые он, обладая редкостной памятью, точно фиксировал, творя, по выражению П. А. Вяземского, ту «живую литературу фактов», которая и создаёт историко-культурный фон эпохи. Люди его поко­ления и схожей судьбы имели нечто общее, что заставляло их браться за перо и с беспощадной честностью, без осуждения, жалоб и сетований описывать свой век и свои пути в нём.

Потомки

Глядя на него, я часто думала о том, что Господь, даровав ему и таким, как он, долгую жизнь, сознательно выбрал их хранителями прошлого. Собственно говоря, они и были для нас теми нитями правды, которые в это прошлое уходили. Семья и те, кто близко знал Александра Александровича, неоднократно были свидетелями того, как он волшебным образом связывал эти порванные нити. В его квартиру в Заволжье приходили письма со всех концов необъятной страны. Истории многих семей и родов соединялись в его руках в неразрывную цепь поколений. Разбросанные по свету, уцелевшие потомки некогда единых русских дворянских родов встречались здесь — и нередко в буквальном смысле слова — за гостеприимным григоровским столом. Так соединил он вновь на костромской земле род Лермонтовых, своими трудами заложив основу существования будущей Лермонтовской ассоциации. Немало поведал он об истории рода другим. Он рассказывал им о начале и славе рода, а они ему — о конце, о трагических судьбах дворянских семей после 1918 года.

Возможно, именно это было скрытой причиной того, что он не относился к тому типу историков-краеведов, которые, найдя какой-либо интересный документ или сделав небольшое открытие, чахли над ним как «Кащей над златом», ревниво оберегая своё достояние и славу. Он щедро делился всеми открытиями и со всеми: посылал родословные, статьи и материалы потомкам, старикам, журналистам и просто незнакомым людям. Консультировал музейных сотрудников и архивистов, за что они искренне любили и благодарили его.

Между тем было известно, что некоторые маститые учёные, не говоря уже о простых смертных, и некоторые журналисты использовали его труды, не упоминая даже его имени. Я помню, однажды горячо и с досадой рассказывала ему об очередном таком плагиате, на что он, просто пожав плечами, ответил: «Бог с ним». Я думаю, что один единственный раз он был действительно огорчён тем, что труд был попросту присвоен другим исследователем. Речь шла о «Лермонтовской энциклопедии», в которой составленные им родословные четырёх основных ветвей рода Лермонтовых, над которыми он работал годами, и немало других исторических статей, написанных им, были опубликованы за подписью другого человека.

В целом же он жил по принципу: чем больше ты отдаёшь, тем больше к тебе вернётся. Это действительно было так. Кроме постоянной переписки с генеалогами Ю. В*. Шмаровым, И. В. Сахаровым, С. А. Сапожниковым и другими, с которыми он обменивался сведениями, часто неожиданно и из разных мест он получал и интересные сведения, и уникальные исторические источники.

* Ю. Б. Шмаровым (прим. публ.).

Человек

Всех, кто был знаком с историей его семьи и его личной судьбой, поражало прежде всего то, что, пройдя через тюрьмы, лагеря, издевательства, потерю близких, он не озлобился. Он был на редкость светлым человеком, общаясь с которым, [cобеседник] почти физически ощущал, что темнота не задерживалась в нём, проходила насквозь, не оставив следа. Из его рассказов всегда выходило, что в мире много хороших людей и сам он уцелел и спасся именно потому, что они вовремя приходили ему на помощь. Его, уже умиравшего от цинги в лагерном бараке, поставили на ноги, надолго прописав в лазарете, лагерные врачи Б. А. Шелепин и супруга генерала И. Ф. Федько, командовавшего в середине 1930-х Особой дальневосточной дивизией. Закончив писать свои лагерные мемуары-воспоминания о том, как он строил БАМ, он поимённо помянул добрым словом людей, «благодаря помощи и вниманию которых не пал духом и не по­гиб в самых трудных, подчас нечеловеческих условиях», прибавив, «что, к счастью, было много и других хороших доброжелательных людей. А о негодяях, потерявших своё человеческое достоинство, и вспоминать не хочется. Кроме ненависти и презрения эти люди не заслужили ничего. К счастью, их было сравнительно немного. Большинство из тех, кого я знал в то время, были честными, порядочными людьми, любящими свою Родину». Среди этих поимённо названных им людей обнаруживаешь начальника Нижне-Амурского строительства генерал-лейтенанта И. Г. Петренко и начальника работ этого строительства В. Ф. Ливанова, старшего лейтенанта госбезопасности П. А. Кудорова и начальника работ на железнодорожной линии Комсомольск—Совгавань С. И. Благородова. Всё написанное им о «лагерном периоде» его жизни подчёркивало: Григоров был внутренне убеждён в том, что можно и должно оставаться человеком всегда, во все времена, при любых обстоятельствах и на любой должности.

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото С. Калинина

Кроме всего, ему было присуще чувство тонкого юмора, которое редко встречается сегодня, умение иронизировать, не оскорбляя собеседника и того, о ком идёт речь, умение посмеяться над собой. Это чувство он сохранял до конца жизни. Один случай меня поразил. Это было в последнее лето его жизни, стояла жара, асфальт плавился. Александр Александрович в домашних шлёпанцах пошёл в магазин, располагавшийся через дорогу напротив его дома. В какой-то момент резиновая подошва его тапок приклеилась к асфальту, и он упал посреди дороги, разбив нос. Рассказывал он об этом весело, прибавляя: «Я лежал, как Андрей Болконский на Аустерлицком поле, и над моей головой плыло синее небо, но вокруг меня были машины — они объезжали меня справа и слева, не останавливаясь». Мне было невесело и в какой-то момент стало страшно. А он посмеивался. Это только потом мне станет ясно, что ему, столько раз видевшему смерть в лицо, были открыты иные истины, что жизнь он принимал такой, как она есть, как благословенный дар, навстречу которому надо улыбаться.

У него многому можно было научиться. Никого и ничему не уча и не поучая, он был прекрасным Учителем — именно так — с большой буквы. Таким он и останется в памяти.

Т. В. Йенсен-Войтюк, кандидат исторических наук

Почётные граждане города Костромы. 1967 — 2001 годы:
Сборник биографических очерков/Составитель Б. Н. Годунов. — Кострома, 2002. — С. 85 — 94.

Интернет-версию статьи подготовили
А. В. Соловьёва и А. С. Власов

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

О времени поступления А.А. Григорова
в 1-й Московский кадетский корпус

Комментарий публикатора

Саша Григоров
Саша Григоров — воспитанник 1-го Московского кадетского корпуса. 1914 г.

Т.В. Йенсен-Войтюк писала о А.А. Григорове, когда его воспоминания были уже много лет как опубликованы. Пересказывая эпизод с «фейерверком», случившимся в самом начале 1917 года, она, видимо, не обратила внимания на то, что Саша Григоров в это время был учеником уже 5-го класса. Она пишет: «Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского». У А.А. Григорова в воспоминаниях читаем: «После рождественских каникул среди пятиклассников возник своего рода заговор. Было решено в день дежурства по роте Кузьмина-Караваева устроить ему небывалый так называемый “бенефис”…» (Григоров А.А. Из воспоминаний // Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 376). И далее идёт рассказ о «бенефисе», в котором участвовал и А. Григоров. После «бенефиса» началось следствие. Григоров пишет: «Занятия в корпусе шли обычным путём, продолжалось и следствие, но оно пошло по иному пути. Каждое отделение стали допрашивать по отдельности свои же отделенные офицеры-воспитатели. Я не знаю, как эти допросы шли в других классах, но в нашем отделении Александр Сергеевич Дубровский не особенно и стремился к выявлению зачинщиков и организаторов. Видя, что и коллективные допросы не приводят к результатам, начальство перешло к допросам индивидуальным. Мне, как и каждому кадету нашего класса, был дан листок бумаги с предложением подробно описать своё участие в “бенефисе”. Я написал примерно следующее: “Про зачинщиков и про то, кто доставал и приносил пиротехнику, я не знаю ничего, а моё личное участие в бенефисе выразилось в том, что я, как и все, кричал, свистел и шумел. Подушек не бросал, из отпуска никакой пиротехники не приносил” (это была чистая правда). Вскоре стало известно, что из корпуса исключаются или переводятся в Вольский корпус (этот Вольский корпус был нечто вроде “штрафной роты”) несколько пятиклассников, из числа имевших плохие отметки по поведению». (Там же. – С. 379)*.

* В тексте воспоминаний, посвящённых учению в кадетском корпусе, помещена также фотография Григорова-кадета, датированная 1914 годом (см.: Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 375).

Если согласиться с автором, что А.А. Григоров поступил в кадетский полк в 1916 году, то не странным ли покажется следующее утверждение Т.В. Йенсен-Войтюк: «Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей». Думается, что за один учебный год (1916/1917) в военном учебном заведении невозможно получить такие разнообразные и прочные знания, о каких она пишет.

О том, что в 1916/1917 годах Александр Григоров был учеником 5-го класса, находятся подтверждения и в письмах А.А. Григорова, опубликованных в начале 10-х годов XXI века: Григоров А.А. «…Родина наша для меня священна». Письма 1958 – 1989 годов. – Кострома, 2011.

Из письма М.С. Михайловой от 23 февраля 1976 года:

«<…> Я даже не успел закончить кадетский корпус, октябрь 1917 года меня застал в 1-й роте, оставалось ещё год проучиться до окончания».

Из Письма Т.А. Аксаковой (Сиверс) от 24 сентября 1973 года:

«Из моих покойных двух братьев один окончил всего лишь 6 классов кадетского корпуса <…>». (Речь идёт о старшем брате Митрофане (род. 1902), с которым они в один год поступили в кадетские корпуса, но Митрофан, по возрасту, поступил сразу во второй класс.)

Из письма А.А. Епанчину от 17 апреля 1987 года:

«А Величковские – один учился со мною в 1912–1917 гг., и они родня Нелидовым».

Правда, смущает сообщение А.А. Григорова в письме Т.А. Аксаковой-Сиверс, что до окончания корпуса ему нужно было учиться только один год, т. к. известно, что в кадетских корпусах было 7 классов, а покинули учебные заведения братья Григоровы после Октябрьских событий 1917 года. 1-я рота, о которой он пишет, – это старшие (6-й и 7-й) классы. Видимо, А.А. Григоров – в данном случае – счёл себя уже окончившим 6-й класс.

Из всего сказанного можно сделать единственный вывод: А.А. Григоров поступил в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 году. За это говорит и тот факт, что в этом корпусе имелось «особое Малолетнее отделение для детей до 10-летнего возраста» (http://antologifo.narod.ru/pages/list4/histore/ist1Msk.htm).

А.В. Соловьёва

Господа избиратели : Усадебные миры в Доме костромского дворянства

Дом Дворянского Собрания
Дом Дворянского Собрания. Фотография Д.И. Пряничникова (1910г.)

Костромичи спешат сегодня по своим делам, не задумываясь о том, как просто вынырнуть из этой суеты. Достаточно всего лишь открыть филенчатую дверь белого особняка, который значится по проспекту Мира под седьмым номером, подняться по кованой ажурной лестнице с маскаронами – и меняется ощущение пространства и времени. Стены, отделанные под мрамор, арки и полуколонны в духе позднего ампира – все это позволяет вернуться на столетие назад, в Дом костромского дворянства. Немало способствует тому и уместная в этих стенах выставка музея-заповедника «Костромское дворянство. Традиции. Обычаи. Судьба».

Собственно, здание строилось не для дворян. В 1780-х гг., когда Кострома только начинала отстраиваться в камне по новому, регулярному плану, основной объем его был возведен купцом М.П. Дурыгиным для собственной его фамилии. Однако позже род разорился, наследники не смогли удержаться в купеческом звании, и 5 февраля 1837 г. уже мещане Дурыгины продали свой трехэтажный дом.

Особенностью костромского дворянства, купившего здание, было преобладание бедных, мелкопоместных семей. В канун Александровских реформ, в 1857 г. из 5086 потомственных дворян губернии около 600 вообще не имели крестьян, а более 2,5 тысяч имели менее 50 душ, причем первые «потеряли все достоинство дворянского звания и приблизились к крестьянскому быту»[1].

Думается, именно поэтому выборные органы сословного самоуправления долгое время располагались в наемных помещениях. Только к началу XIX столетия «дворянская дума» расположилась в собственном деревянном здании, «о ветхости и непригодности которого неоднократно докладывалось собранию»[2]. М.Н. Зузин, исследовавший историю дома, осторожно замечал: «кажется, он находился на берегу Волги, около Вознесенской церкви, вблизи старого театра»[3]. На выставке представлен чертеж фасада дома дворянской думы в Костроме работы Н. Сумарокова (Нач. ХIХ в.)

Долгие (более трех десятилетий) попытки собрать средства на ремонт не увенчались успехом. Было отвергнуто несколько замечательных, но затратных проектов, и тогда-то по предложению С.Ф. Купреянова был куплен опустевший и запущенный купеческий дом. Под ногами хрустели битые стекла, скрипели полуоторванные двери без замков и ручек, свистел ветер в кафельных печах. Только сгнивший дубовый паркет и остатки лепнины напоминали о былом благополучии здания, заросшего липами и ягодными кустами.

Как ни дорог казался ремонт, но обошелся он все-таки в меньшую сумму, нежели строительство нового здания по оригинальному проекту. План и смету перестройки составил замечательный архитектор М. Праве, который не дожил до завершения работ. По его предложению часть комнат была сломана, а вместо них сооружен замечательный Белый зал, где и собрались в январе 1839 г. дворяне всех 12 уездов Костромской губернии. Они «остались в высшей степени довольны капитальностью ремонта и роскошью отделки»[4].

Сегодня интерьер восстановлен реставраторами, и на стенах снова можно увидеть гербы уездных городов губернии, как свидетельство былой ее славы. Боковая и торцовая стены прорезаны двумя ярусами окон, которые наполняют все пространство зала светом и воздухом. Между окнами – торжественные трехчетвертные колонны коринфского ордера. Зеркала на глухой продольной стене отражают не только свет, но и оконные переплеты, и кажется, будто окна освещают зал с обеих сторон. Второму ярусу окон в глухой стене соответствуют хоры для публики, напротив торцовой стены в экседре на этом уровне находятся хоры для музыкантов.

Когда-то в нише на стене был расположен список всех губернских предводителей дворянства с 1785 года. Начиная с 1839 г. все они занимали свои должности в результатах выборов, проходивших в этом самом зале. Раз в три года в губернский город съезжались дворяне всех уездов, чтобы выбрать губернского и уездных предводителей, депутатов и секретаря дворянского собрания, почетных попечителей средних учебных заведений и прочее, и прочее. Заслушивались отчеты, утверждались сметы, кипели страсти.

Голосовали, опуская в урны белые и черные шары. О тех, кто получил большее количество черных шаров, говорили, что их «прокатили на вороных». Иногда претенденты на выборные должности использовали в своих целях бедных дворян, населявших по преимуществу в Буйском уезде окрестности реки Корёги, а в Галичском – р. Куси. Несмотря на бедность, они имели богатые родословные и были «столбовыми» дворянами. Н.П. Колюпанов вспоминал, что их привозили в губернский город, где «патрон заказывал определенное число мундиров и держал набранных им дворян на кухне. Поутру их снаряжали и гнали в собрание, где они исполняли приказание, то есть гудели, когда нужно, и клали шар в определенную сторону. По окончании заседания дворян прогоняли домой, раздевали и запирали в предупреждение пьянства и перехода за повышенную плату к противнику»[5]. Только вве­дение 100-душного избирательного ценза прекратило подобные злоупотребления.

Наверное, самый торжественный момент в истории этого зала пришелся на вечер 19 мая 1913 года. В Кострому, которая была «колыбелью» царственного рода, на празднование 300-летия Дома Романовых приехал последний император России. В Белом зале он обходил ряды дворян, милостиво разговаривал с представлявшимися ему, а в заключение вечера поднял бокал вина «за процветание и здоровье костромского дворянства».

Императрица Александра Федоровна, поприветствовав дам, проследовала в расположенный напротив Екатерининский зал, где ей были предложены чай и фрукты, а наследнику-цесаревичу преподнесен альбом с видами дворянского собрания. Позже к ним присоединился и император. На следующий день в Белом зале прошел бал, который туром вальса открывал губернский предводитель дворянства М.Н. Зузин с великой княгиней Ольгой Александровной.

Билет на этот бал «без права передачи», как и визитная карточка предводителя, представлены в экспозиции Большой гостиной или Золотого зала. Именно его прежде его называли Екатерининским, благодаря расположенному на торцовой стене портрету императрицы, даровавшей дворянству органы сословного самоуправления. Сегодня место этого полотна, утраченного в революционные годы, занимает огромный портрет Петра I работы К.Ф. Рейхерта. В 1913 г. он поступил в собрание Романовского музея из Петербургской Академии художеств [6].

Справа от входа, у окна – бюст последнего (до 1797 г.) наместника костромского, Ивана Варфоломеевича Ламба, а рядом в витрине – массивная печать дворянства Костромского наместничества. Здесь же лежат более поздние и менее представительные печати и штампы костромского губернского предводителя дворянства. Они напоминают о том, что одной из важнейших функций собрания было ведение делопроизводства и хранение родословных книг и документов, подтверждающих принадлежность к сословию. Последние первоначально писались от руки, заверялись собственноручными подписями высочайших особ, а со второй половины XIX столетия были заказаны типографские бланки, в которые оставалось только вписать данные нового дворянина. Но и те, и другие документы с равной тщательностью хранились в усадебном архиве.

Несколько небольших помещений, следующих за Екатерининским залом, вводят нас в миры костромских дворянских усадеб. И первый, самый важный из них — «мужской мир». Он представлен кабинетом хозяина усадьбы. Главное «действующее лицо» этого небольшого и тесного зала – тяжеловесный диван карельской березы, сохранившийся от обстановки усадьбы Денисово, принадлежавшей роду Зузиных. Скорее всего, сработан он был не в столицах, а здесь же на месте каким-нибудь дворовым: никаких следов мебельной «моды» или других изысков. Мягкий и покойный, диван располагал к дружескому общению, к курению лежащей рядом трубочки с длинным чубуком. На ломберном столе разбросаны карты, которые были любимым способом скоротать время в мужской компании.

И все же отдыху всегда предшествовали труды. Прежде, чем опуститься на диван, необходимо было построить само здание усадебного дома, в котором можно будет этот диван поставить. На выставке много фотографий усадебных построек. И все же наиболее распространенным можно считать тот, что изображен на чертеже безымянной усадьбы, — одноэтажный деревянный дом с традиционным шестиколонным портиком при входе – тень воспоминаний о классической древности.

Рядом – план еще одной неустановленной усадьбы, начерченный хозяйскими детьми. Вероятно, таким образом они закрепляли знания, полученные при изучении геометрии. Эти «домашние» определения – «сашенькина комната», «дядюшкина спальня» — подчеркивают то, что пространство усадьбы воспринималось как сугубо приватное.

Само «время усадьбы» складывалось как время семейное, фамильное. Память связывала с тем или иным членом семьи возникновение построек на территории усадьбы, строительство храма с неизменным поминовением во время каждой службы «зиждителя храма сего». Пространство «осваивалось» семьей на протяжении десятилетий, которые складывались в века. Высаживались и забрасывались сады и парки, погибали в разбитых оранжереях диковинные растения, но дети, играя среди них, жили в «фамильном времени».

Независимо от достатка и вкуса владельца, усадебный дом хранил семейный архив, необходимый для подтверждения прав на дворянство или владения. Об этом напоминает давно вышедший из употребления предмет – шкафчик-вотчинник из усадьбы Светочева Гора. Каждое из отделений предназначалось для документов на то или иное сельцо или деревню с пустошами.

Часто документальный ряд семейной памяти подтверждался изобразительным, портретные галереи разного художественного достоинства были почти всюду. На выставке портреты из разных усадеб присутствуют почти во всех залах, хотя лучшие образцы включены в основную экспозицию.

Образование в дворянской среде не всегда было в чести. Могло не быть библиотеки, но семейные реликвии были всегда. То были не обязательно ценные в денежном выражении вещи, но с ними всегда были связаны семейные истории или память о предках: будь то награда, бокал с вензелем императрицы, трофейная пушка петровских баталий или николаевская шинель деда.

На выставке представлена трофейная пушка XVIII в. из усадьбы Черевиных Нероново и военные награды разных поколений – медали за победу при Чесме (1770 г.), в память Турецкой кампании 1828-29 гг., за взятие Парижа 19 марта 1814 г. Не исключено, что именно возвращаясь домой из освобожденной Европы, кто-то из костромских помещиков купил и Новейшую почтовую карту Германии с другими приграничными странами, напечатанную в Аугсбурге в 1813 году.

Как пример наградного оружия костромских помещиков показана казачья шашка одного из владельцев солигаличской усадьбы Нероново, П. А. Черевина, личного друга Александра III. На клинке надписи: «В память турецкой войны 1877 года» и « Командиру Собственного Моего Конвоя Свиты моей Генерал-Майору Черевину». На позолоченной рукояти — надпись «За храбрость» с белым георгиевским крестом.

Эти и подобные им реликвии были документами социальной значимости человеческой жизни, они были следами того «времени социальной реализации», ставшего «фамильным временем». Историческое линейное время семьи, рода вплеталось в историю страны, понимаемую как историю государей, которая в свою очередь тоже рассматривалась как семейное время, вплетенное в библейскую историю человечества, и в результате вся история человечества воспринималась по образцу истории большой семьи. Часто в усадебных архивах хранились рукописи, подобные этой: «Генеалогия или родословие знатных властелинов, князей и царей, начинающееся от Адама даже и до всего настоящего времени с прописанием лет…» (1756).

Общение между семьями осуществлялось в двух основных формах: многодневные поездки в гости (короткие визиты при значительном расстоянии между усадьбами были бессмысленны), и, прежде всего для мужчин, «отъезжим полем» — осенью, на время псовой охоты. Последняя заслуживает особого внимания.

«Главная дворянская потребность или, как ныне выражаются, главный идеал состоял тогда в псовой охоте»,— вспоминал Н. П. Макаров о первой четверти XIX в., но столь же справедливо это высказывание и для последней четверти, если не половины предыдущего столетия. «Эти единственно важные в то время дворянские занятия происходили с необыкновенною торжественностью»,— пишет тот же мемуарист. Охота, собиравшая дворян разного достатка из нескольких уездов, становилась местом сословного представительства, местом борьбы самолюбий. « Случалось, что в споре о том, которая из борзых поймала русака, Стрелка ли столбового Семена Ивановича, или Обругай тоже столбового Николая Александровича, дело доходило до охотничьих ножей и кончалось порядочными царапинами и порезами рук или чего другого. Но потом все это сейчас же предавалось забвению и заключалось братскими объятиями, поцелуями и орошением славных, боевых ран черемуховкой или рябиновкой»[7]. На выставке эта важная часть мужского мира представлена картиной неизвестного крепостного мастера «Псовая охота А.И. Зузина» из той же усадьбы Денисово Костромского уезда. Однако не пренебрегали охотники и огнестрельным оружием. На стене рядом с охотничьим рогом и пороховницей висят ружья, среди которых – штуцер западноевропейской работы, с которым ходили на крупного зверя.

Н.П. Макаров, выросший в солигаличской усадьбе Вылинкино, вспоминал: «Умственное образование провинциального дворянства стояло тогда на самой низкой степени. […] Большинство тогдашних взрослых и пожилых дворян не было обучено ничему, кроме русской грамоты, и то с грехом пополам, да четырех правил арифметики. Вот и вся недолга. […] Вследствие всего этого ум, образование и таланты тогда не ценились, не ставились ни во что; а ценились одни известной степени чины, известное количество декораций на груди и на шее, и, наконец, известные цифры ревизских душ, родовых или благоприобретенных, все равно»[8].

И, тем не менее, есть основания утверждать, что мемуарист несколько преувеличил. В пользу этого говорит деятельность таких помещиков Костромской губернии, как историк Н.С. Сумароков, исследователь и переводчик «Слова о полку Игореве», педагог Н.Ф. Грамотин, драматург и переводчик П.А. Катенин, историк и журналист П.П. Свиньин, литератор и педагог Ю.Н. Бартенев… Этот список можно было бы продолжать, хотя нельзя не признать, что они на общем фоне были скорее исключением, чем правилом.

Есть в литературе и упоминания об усадебных театрах, роговых оркестрах. В усадьбе Нероново была собрана большая коллекция оружия работы отечественных и западноевропейских мастеров. Некоторые образцы представлены на выставке, но наиболее редким среди них можно считать японскую катану.

Сохранились усадебные библиотеки, коллекции рукописей. Они подтверждают принадлежность многих своих владельцев к одному из самых распространенных увлечений эпохи, идеям масонского братства. Одна из таких книг – «Открытие волшебных таинств…» Эккартсгаузена – представлена на выставке. Масонская символика прочитывается и на сафьяновом портфеле из усадьбы Патино, один из хозяев которой, А.Я. Купреянов, был другом известного масона А.Ф. Лабзина. В собрании музея есть масонский знак, происхождение которого пока не удалось установить.

Но мужская рука в костромских усадьбах тянулась чаще к оружию и картам, нежели к перу или книге. А вот девичья рука частенько перелистывала книжные страницы. Библиотека чувствительных романов была неотъемлемой частью мира воспетых Пушкиным «уездных барышень». В их альбомах вписывали не только банальные мадригалы, но и стихи хороших поэтов. Один из таких альбомов сохранился в собрании музея.

Некоторые барышни и сами писали стихи. Широкую известность благодаря поэтической переписке с А.С. Пушкиным приобрела костромская поэтесса А.И. Готовцева. Высоко ценили современники и творчество ее племянницы, Ю.В. Жадовской.

Конечно, «женский мир» изменялся с замужеством. В него входила семья, дети, хозяйственные хлопоты. Но через все возрасты женщины проходило рукоделье. Вышивали шерстью, шелком, конским волосом. Дворовые девушки вышивали бисером, плели кружево. Дворовые были неотъемлемой частью усадебного мира, а в усадьбах мелкопоместных дворян они становились членами семьи.

Казалось, что все эти обычаи и традиции – на века. Но времена менялись, менялась и жизнь усадеб. После отмены крепостного права началось разрушение этого мира, а последнюю точку поставил 1918 год, когда все владельцы были выселены из своих родовых гнезд, а имущество предано разграблению.

Казалось, что возврата к прошлому не будет. И костромичи смеялись над бывшим бухгалтером А.А. Григоровым, который, выйдя на пенсию, стал регулярным посетителем костромского областного архива. День за днем он перебирал старые дела дворянского собрания, выписывал сведения о дворянах, сначала – о своих родственниках, потом – о своих земляках, а потом – и о дворянах остальных губерний, поскольку все дворяне оказались между собой в ближнем и дальнем родстве. Позже, при издании «Лермонтовской энциклопедии», собранные им сведения были использованы даже без упоминания его имени. И уже после его смерти приехали «из всех концов земли» родственники великого поэта, чтобы почтить память генеалога.

Заканчивается выставка рассказом о судьбе А.А. Григорова и о первом постсоветском предводителе Костромского дворянства, В.В. Дягилеве, племяннике знаменитого импресарио, организатора «русских сезонов» в Париже. Сам Василий Валентинович, служивший на медицинском поприще, как и А.А. Григоров, сохранил самые высокие идеалы дворянства, которые прошли горнило страшных испытаний ХХ века. По его признанию, им всю жизнь руководили вера в Бога, любовь к Отечеству и долг по отношению к профессии. Если новые поколения костромичей смогут продолжить эту традицию – может быть, возродится и мир усадьбы?

 

 

[1] Крживоблоцкий, Я. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба : Костромская губерния. – СПб. : тип. Н. Тиблена и Ко, 1861. – с. 191.

[2] Доклады костромского Губернского предводителя Дворянства очередному Губернскому Дворянскому собранию 6-го февраля 1914 года. – [Кострома : губ. Дворянство, 1914]. – с.27.

[3] Там же.

[4] Там же, с.33.

[5] Колюпанов, Н.П. Из прошлого // Русское обозрение. – 1895. — №2. — с.486.

[6] Сапрыгина, Е. Стражи времени. – Кострома, 2005. – с..276-277.

[7] Макаров, Н.П. Мои семидесятилетние воспоминания и с тем вместе моя полная предсмертная исповедь. —

Ч.1. – М., 1881. – с.7.

[8] Там же, с. 11.

Жизнь в усадьбе. – 2007. — №1. – С.26-30.

Для журнала «Жизнь в усадьбе». Декабрь 2006 г.

С сайта автора: http://siz.exporus.ru/

Слово о КОРОВСКОМ ХРАМЕ.

Храм Собора Богородицы села Коровье. 26 октября 2015 года, фото Светланы Баушевой.
Храм Собора Богородицы села Коровье.
26 октября 2015 года, фото Светланы Баушевой.

Станислав Кузьменко

Предисловие автора к интернет-публикации  на сайте Русская провинция КОСТРОМА

Размещаемые здесь материалы были написаны специально для краеведческого журнала «Чухломская быль» (вышел в свет в декабре 2015 г.).

Основной объём публикации состоит из 3-х «блоков»: искусствоведческого (где я доказываю, что в основе Коровской церкви действительно лежит проект С. Воротилова), повествовательного (рассказ о работах на крыше храма, в которых я принимал участие) и мировоззренческого (для связи между первым и последним).  Вдохновляющим мотивом для всего сочинительства, естественно, послужили работы на крыше, уникальный опыт близкого общения с памятником. Но ограничиться описанием лишь этого опыта не получилось. Появившийся в итоге текст вышел далеко за рамки первоначального намерения, но наиболее полно отразил все обстоятельства, предшествовавшие и сопутствовавшие мероприятию. Все три «блока», как несложно заметить, тесно переплетаются, и именно в этом единстве они мне и дороги.

Написанное немного позднее дополнение посвящено осмыслению в общеисторическом контексте скудных сведений о монастыре – предшественнике существующей Коровской церкви.

Когда М. Шейко предложил мне разместить материалы в интернете, я несколько опешил. Не то чтобы я был совсем не готов к такому обороту. Но одно дело – думать о чём-то как о потенциальной возможности, и другое – дать конкретную «отмашку» на претворение потенции в жизнь. В качестве такого акта я поначалу захотел вычленить «нейтральный» историко-искусствоведческий аспект и «дать добро» лишь на него, но очень скоро понял, что это значит  – «резать по живому». Я ни в коем случае не сомневаюсь в искренности и важности остального изложения. Единственная причина, ввергшая меня в колебание – чувство неловкости перед о. Варфоломеем. С одной стороны, без него не состоялось бы мероприятие, т. е. я обязан ему самим вдохновением для сочинительства. С другой стороны, вряд ли в некоторых местах результат доставит ему удовольствие. Здесь получается этическая проблема, которую я для себя не могу однозначно решить.

Уже после выхода в свет в «Чухломской были» этих материалов, мне стало известно о том, что из Костромы в адрес о. Варфоломея поступали «претензии»: на каком основании представитель РПЦ занялся объектом, который РПЦ не принадлежит и, более того, является федеральным памятником? Дескать, нужно делить храмы на «свои» и «чужие». Я думаю, многим читателям и без меня хорошо известно, сколь неадекватны такие нападки реальному положению дел с охраной памятников в глубинке. В сложившейся ситуации огромное количество провинциальных объектов архитектурного наследия не имеет почти никаких шансов быть сколь-нибудь профессионально отреставрированными и фактически медленно разрушается. Так ли уж важно (ввиду, например, угрозы скорого обрушения сводов), кто именно заботится о заброшенном храме: профессиональный реставратор, сельский батюшка или любой другой неравнодушный человек – особенно если они это делают искренне и без каких-либо иных мотивов, кроме спасения памятника? Наличие подобных нападков является ещё одной причиной о. Варфоломею быть недовольным моей публикацией: из-за неё о проделанных работах станет довольно широко известно. Однако «претензии» появились совершенно независимо от меня, и для меня они не менее горьки, чем для батюшки. Смею думать, что моё изложение, хотя и не имело такой цели (и не могло её иметь), но по факту служит обстоятельной отповедью «претензиям».

 Как бы то ни было, материалы всё-таки напечатаны. А как говорили древние: littera scripta manet. От этого уже не денешься. Приходится брать на себя ответственность за написанное «по полной». Но ведь именно для этого я и стучал по клавишам! 

Для интернет-публикации я внёс в текст небольшие изменения.

Храм Собора Богородицы в Коровье
Храм Собора Богородицы в Коровье

Слово о Коровском храме

                                          о. Варфоломею с глубокой признательностью                                          а также  М. У.

Днём поднимались на крышу работать, а вечером <…> забирались туда просто так, помолчать, оглядеться вокруг. <…> Над могилами погоста, над рекой, полями и лесом… Тишина. <…> Смотришь близко-близко на выщербленный временем узор кирпичной кладки, трещинки, квадратную шляпку кованого гвоздя и понимаешь, что лет сто <…> сюда не заглядывал никто, только птицы да ветер… И всё здесь так и было – между землёй и звёздами. И наверное, будет. 

О. Евгений, обоснуйте экономическую целесообразность вашего прихода.

Владыко, скажите, а Евангелие… экономически целесообразно?

Михаил Веселов. Метельный звон

В сентябре ушедшего 2015 г. произошло знаменательное событие для села Коровье – впервые за многие десятилетия замечательный по своей архитектуре сельский храм, являвший до этого безотрадную картину запустения и разрушения, преобразился и повеселел. Разруха была побеждена созидательной энергией: взамен прохудившейся прежней кровли храм засверкал новой. О том, как это произошло, я здесь и хочу рассказать.

Следует сразу же отметить, что основная заслуга в этом деле принадлежит настоятелю храма с. Введенское о. Варфоломею, который организовал все работы, выхлопотал финансовую поддержку и нашёл рабочие руки. Однако обратить внимание введенского батюшки, много лет полноценно восстанавливающего свой храм, на ещё одну церковь, на целый месяц и притом существенно отвлечь его от своего большого дела (да, наверно, и от многих малых) суждено было мне. После того как процесс запустился, моя роль была в нём ничтожна, но именно для старта я был необходим. Это оправдывает моё намерение: помимо рассказа о пережитом событии, которое, собственно, и побудило меня «взяться за перо», поделиться опытом своего  видения главной достопримечательности с. Коровье. Здесь я сделал интересные наблюдения; и таким образом, сначала я хочу подвести читателя к пониманию ценности памятника, и затем перейду к описанию того, как мы его спасали.

Батюшка это предпринял по сугубо религиозным мотивам; я же хочу показать, насколько богатым наше восприятие церковных памятников делает просвещённый интерес – хотя, учитывая огромный отечественный опыт изучения, пропаганды и массового внимания к старинным храмам, монастырям, иконам и пр. в условиях светского общества, это всё равно, что стучаться в открытую дверь. Так сложилось, что от нашей истории, и особенно это касается совсем уж седой древности и тех необъятных просторов нашей родины, что называются глубинкой, сохранились главным образом церковные памятники. Что так будет, не могло не осознаваться, и в них концентрировалась созидательная энергия наших предков, передававших в церквях своё понимание прекрасного далёким потомкам. И мы, получившие это наследство, огромная часть которого сейчас пребывает в небрежении, независимо от отношения к религии должны помнить, что написал наш главный классик: «Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости». Эту же мысль, но уже как свойство культуры, к которой он принадлежал, классик сформулировал и в более привычной для себя форме:

Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

И я думаю, что это чувство – чувство любви к отечественной истории с её взлётами и горестями, к её материальным свидетельствам, прекрасным, волнующим и таким хрупким, – всё-таки не то же самое, что религиозное чувство, и гораздо естественнее последнего1. Впрочем, я немного отвлёкся, ибо важнейшим в свете нашей темы мне представляется тот тезис, что с точки зрения дела мотивы совершенно не важны, если они дополняют друг друга, и дело делается. А ведь в деле-то смысл и состоит.

***

Я не хочу здесь говорить лично о себе, но в интересах повествования упомянуть кое о чём всё-таки надо.

Хотя сейчас у меня есть свои «апартаменты» в Коровье, с чем мне невероятно повезло, пребывание в этом селе для меня имеет вспомогательное значение по отношению к главному моему объекту – давным-давно вымершей деревне Пахтино2, родине всемирно известного логика, социолога, художника и поэта А. А. Зиновьева, с которым мне посчастливилось быть знакомым. Вдохновившись его описанием чухломского «медвежьего угла» в автобиографической повести «Русская судьба, исповедь отщепенца», я захотел воочию увидать этот край. Впервые это случилось через месяц после смерти А. А. Зиновьева. Он завещал развеять свой прах в родной деревне, что и было вскоре исполнено его вдовой. Присутствие при этом событии было уже моим вторым посещением Пахтина. Потом я приехал, чтобы сделать оградку «по свежим следам», затем приезжал ещё и ещё, да так приобщился к этой вымершей живописной деревушке, что само собою захотелось построить здесь себе какое-нибудь пристанище. Собственно, от деревни-то ведь ничего не осталось, ни одного дома. Но красота, уединённость и энергетика места сделали своё дело – с 2009 г. из остатков брёвен с бывшей накануне валки леса я стал рубить небольшую избушку. Два года назад эти строительные работы были в основном завершены – получилось примерно то, о чём я мечтал ещё со школьных лет. Как это происходило – отдельная история, выходящая за рамки настоящего повествования, для которого важно то, что для работ в Пахтине мне был (и остаётся) нужен пункт сношений с цивилизацией и её благами, т. е. место, где можно удовлетворять бытовые потребности, закупаться в магазине, просто отдыхать и откуда можно добираться до Чухломы. Таким пунктом и стал ближайший к Пахтину посёлок – Коровье. Это закономерно не только с точки зрения доступности в настоящее время, но и в историческом плане: как-никак Коровье являлось центром волости, в которую входило Пахтино.

Поначалу я останавливался у местных жителей, но одною прекрасною весною мне посчастливилось обзавестись собственным углом3. В принципе, в Коровье хватает брошенных или выморочных домов, но почти все они доведены до такого состояния, что для приспособления их вновь под жильё потребовались бы большие восстановительные работы, которые мне заведомо было не осилить. И вот оказался пустым ещё один дом – хозяин переехал в Чухлому, а более претендентов на это жильё не нашлось. Если бы я его не занял, то, смею думать, спустя несколько лет его постигла бы судьба других бесхозных домов. К тому же в последнюю зиму перед моим вселением, когда квартира уже пустовала, порывом ветра снесло печную трубу, которая при падении разломала шифер. Без устранения этого повреждения дом постоянно бы отсыревал и стал бы гнить. Спросив разрешения у последнего хозяина жилья и заручившись согласием директора «колхоза», на балансе которого и состоит дом, я вселился и первым же делом залатал дырку в кровле. Впоследствии, на другой год, удалось восстановить и трубу. Так что кое-какие ремонтные работы всё-таки потребовались. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось бы делать в других квартирах.

Хотя, разумеется, квартира досталась почти пустой, но она сразу мне понравилась относительной опрятностью… ну и, конечно, положением. Дом находится недалеко от храма. К тому же место тихое: хотя Коровье довольно большой посёлок, в несколько десятков дворов, но на этой улице, которая ведёт от главной дороги к храму, сейчас почти никто не живёт. А ведь именно это и есть «исторический центр» Коровья: место, на котором стоит храм, было обитаемо уже с XIV в., когда здесь был основан монастырь Верхняя пустынь, просуществовавший до XVIII в. и от бывшего скотного двора которого и произошло название наследовавшего монастырю села. Сейчас с храмом соседствует кладбище – на его территории, по-видимому, и стоял монастырь. Рядом с домом не только храм, но и второй дореволюционный памятник Коровья – бывшая церковноприходская школа, ныне почта. Собственно, кирпичные храм и школа – это всё, что осталось от старого Коровья.  Аккурат между ними я и угодил. Повторюсь, что дом я не выбирал – сама судьба мне его дала в этой части села.

Пожалуй, именно такое соседство с храмом и обострило моё отношение к нему. Хотя, конечно, он привлёк моё внимание уже в самый первый приезд в эти края, но до появления своего коровского угла я его воспринимал как-то отстранённо. У меня уже был храм, который я считал «своим» – это приходской храм Пахтина, Троицкая церковь одноимённой слободы, как и Пахтино, давно вымершей: от села остались лишь наполовину разобранное здание церкви 1803 г. постройки да сильно заросшее кладбище. Троица находится примерно на полпути между Коровьим и Пахтином, несколько ближе к последнему. Собственно, возрождённое как жилое (пусть и в дачном режиме) Пахтино – это ныне единственная деревня на территории Троицкого прихода, и потому вполне естественно мне было проявить посильную заботу об этом памятнике. Он настолько густо зарос лесом, что его сложно было воспринимать даже с самой непосредственной близости. И вот в позапрошлом году мне удалось убрать деревья рядом с храмом. Это как-то само собой напрашивалось, что нужно сделать.

И вот – Коровье. Я уже давно хорошо понимал и чувствовал, что в архитектурном плане это самый ценный церковный памятник в округе. Мне довелось неоднократно встречаться ещё с несколькими памятниками: помимо Троицы, это храмы Озерков, Ильинского, Введенского (единственный из перечисленных приведённый, стараниями о. Варфоломея, в ухоженный вид), специально посетил Дорок, но ни один из них, да простит мне ревнивый в этом отношении о. Варфоломей, не может по совершенству архитектурных форм сравниться с Коровским храмом, который к тому же, по крайней мере в первоначальной основе, относительно хорошо сохранился. Это, разумеется, не отменяет того обстоятельства, что каждый из них мне по-своему дорог, с каждым связан неповторимый букет воспоминаний, отрадных и грустных.

***

Соборо-Богородицкий храм Коровья интересен и с архитектурной, и с исторической точек зрения. Это стало бы особенно очевидно, если бы какому-нибудь будущему исследователю удалось относительно подробно и обстоятельно, на основе твёрдых фактов осветить историю памятника – в отношении его благотворителей, его зодчего-подрядчика, культурно-исторической атмосферы, в которой он существовал, и знаменательных событий, которые в нём происходили. Кое-что, конечно, хорошо известно из общедоступной печати, а на основе привлечения внешних по отношению к нашему храму фактов можно строить предположения или хотя бы наметить направления поиска.

От упомянутого выше древнего монастыря коровский храм унаследовал разве что посвящение празднику Собора Богородицы, означающему поминовение круга персонажей, связанных с Девой Марией (это редкое посвящение иногда смешивается со статусом храма, который, якобы, сам был собором, хотя, конечно, в формальном плане он представлял собой обыкновенную приходскую церковь); ко времени строительства существующего здания (1797 г.) монастырь уже превратился в предание: лишь ветхие старики могли тогда иметь о нём непосредственное воспоминание. Само это время – вторая половина XVIII и начало XIX века – характеризуется преобладающей ролью в сельском храмоздательстве помещиков; лишь позднее вследствие развития капитализма в России социальный состав храмоздателей расширился. И действительно: в окрестностях нашего села располагалось несколько дворянских усадеб, среди которых выделялась усадьба Ивановское4. О богатстве её владельцев наглядно говорил кирпичный господский дом, по размерам и стилистике сходный со зданием присутственных мест в Чухломе, более известном сейчас как отделение Сбербанка (хотя, конечно, казённое здание Сбербанка гораздо «суше» и как городское сооружение лишено той гармоничной связи с сельским ландшафтом, которой был наделён усадебный дом). К огромному сожалению, дом в Ивановском был разобран почти до основания ещё в довоенные годы. К варварству уничтожения усадебного культурного наследия в большевистские времена добавилось современное варварство «чёрных копателей»: почти вся территория усадьбы (размером с небольшое футбольное поле) прошлой осенью была перепахана бульдозером. Без сомнения, были бы сметены и остатки дома, если бы на них за полвека запустения не выросла роща из довольно толстых деревьев. А ведь из культурного слоя квалифицированный и добросовестный археолог наверняка мог бы извлечь много ценной информации. Хотя бы можно было установить точный план усадьбы и как-то закрепить его на местности (весьма поэтичной, кстати), добавив ещё один пункт к списку туристически привлекательных мест района. Теперь эта информация в огромной степени утеряна… Вот так наша история уничтожается элементарной алчностью. И найдут-то, может, пустяки в вожделенном денежном эквиваленте, а памятник ведь навсегда погублен. Но разгул «чёрных копателей» – это отдельная, и притом грустная тема, которой больше не хочется здесь касаться.

Мне представляется несомненным, что владелец усадьбы Ивановское на рубеже XVIII-XIX вв. – Николай Петрович Лермонтов – напрямую связан с возведением Соборо-Богородицкого храма, хотя в литературе сведений об этом нет (сказано просто: возведён «на средства прихожан»). Как минимум, ивановский помещик пожертвовал значительную сумму денег (наряду с более скромными пожертвованиями других местных дворян и, быть может, богатых крестьян), но также, скорее всего, именно ему принадлежит выбор подрядчика и конкретного проекта. В пользу этого предположения говорят его организаторские способности у себя в усадьбе и активная общественная деятельность. Кроме того, Николай Петрович «крепко сидел» у себя в поместье (в Ивановском он прожил более 30 лет, вплоть до самой кончины), а эта прочность связи, по-видимому, и определяет отношение к местности, желание что-то сделать для её благоустройства5. Не всегда, конечно, такое чувство просыпалось у помещиков, но о Н. П. достоверно известно как о благотворителе. Какой-то акт пожертвования сделан четою Лермонтовых и в отношении Авраамиева монастыря, вследствие чего они получили право быть похороненными на его территории (самое почётное место для погребения в то время). На коровском же кладбище сейчас сохранилось лишь одно надгробие, связанное с семейством ивановского помещика – это памятник тайной советницы Матрёны Мартьяновны Слащёвой (урождённой Сипягиной), выдавшей дочку замуж за сына Николая Петровича Василия и таким образом породнившейся с Лермонтовыми. Но надо думать, что из тех надгробий, которые были взяты для укладки в фундамент фермы в 60-е гг., значительная доля приходилась именно на Лермонтовых и их родню6. Что характерно, памятник М. М. Слащёвой находится у алтаря церкви, в то время как надгробие ещё одного представителя дворянского рода, но не связанного с Ивановским,  – К. Нейландта – лежит у северной стены.

Хотя Николай Петрович и пожертвовал деньги на строительство кирпичного храма в близлежащем  селе, но сам продолжал жить в деревянном доме (упомянутый каменный дом в Ивановском построил Василий Николаевич). В этом нет ничего удивительного: обновить церковь в кирпиче считалось более насущной потребностью, чем жилой дом. К тому же каменный дом, хотя и был жильём статусным, но продолжал в какой-то мере оставаться делом личного предпочтения: всё-таки в условиях русского климата деревянный дом является более комфортным. Усадьбы с капитальными храмами, но деревянными барскими домами – вовсе не редкость. За примерами далеко ходить не надо: в усадьбе Введенское, одной из старейших и наиболее богатых в округе7, никогда не было капитального дворца. Последняя реинкарнация деревянного барского дома сейчас там мирно догнивает на задворках магазина, перед знаменитым парком.

***

Т. Н. Байкова в свой статье о Коровской церкви прямо написала, что здание построено по проекту замечательного архитектора С. А. Воротилова, но ни словом не обмолвилась про источник своей уверенности, и потому я скептически относился к её утверждению: во-первых, те творения Воротилова, лишь о которых я знал ранее, – колокольня церкви Спаса в Рядах и утраченные постройки костромского кремля – как-то не «вязались» с Коровьим, и во-вторых, зодчий умер в 1792 г., за несколько лет до возведения нашей церкви. Меня смущало также и то, что компетентные авторы посвящённого Чухломскому району тома серии «Памятники архитектуры Костромской области» назвали догадку Т. Н. Байковой не более, как «предположением». Мне удалось не только подвести под гипотезу прочный фундамент, так что она теперь в моих глазах выглядит как непреложный факт, но и пойти дальше в историко-архитектурных фантазиях.

В начале работы над этим сочинением я предпринял разыскания в Интернете; я сразу обнаружил перечень документированных и предписываемых Воротилову зданий и принялся подбирать фотографии ко всем подряд из пунктов этого перечня – их не так уж-то и много. Надо сказать, что мысль твёрдо обосновать связь Коровья с именем этого зодчего представлялась весьма заманчивой. От самой его личности, как можно судить даже по его краткой биографии и творениям, веет теплотой и обаянием. Ну и уж для Костромского края и собственно для Костромы его роль невозможно переоценить: найти более костромского, чем он, зодчего вряд ли возможно. Здания Воротилова ни много ни мало определяли лицо города, были его «визитной карточкой»: достаточно упомянуть сказочный Костромской кремль, ансамбль которого был главным делом в жизни архитектора. Но по какой-то исключительно жестокой иронии судьбы ни одно подлинное его церковное здание в Костроме не дожило до настоящего времени; лишь в 1970-е гг. была воссоздана колокольня церкви Спаса в Рядах.

Наиболее представительным собранием работ Воротилова в настоящее время обладает соседняя с Костромой Нерехта. Туда для начала и заглянем. На первый взгляд – разочарование. Это «тепло», но всё же недостаточно для твёрдых выводов. Вот импозантная Воскресенская церковь – хорошее традиционное барокко; наличники и вообще приёмы декорирования фасадов схожи с Коровьим, но общая структура здания иная. С другой стороны, обладающая явно общими с Коровьим композиционными чертами Преображенская церковь тем не менее демонстрирует совершенно иной стиль, иную выразительность – это в своём роде «авангардистский» памятник… Закончив с Нерехтой, ищу далее. Просмотрев почти все провинциальные постройки, возвращаюсь в Кострому, к её утраченным храмам, и вот – эврика! – не просто «тепло», а «очень горячо»: по сути, это тот же самый проект. Церковь Петра и Павла, авторство Воротилова точно документировано, год постройки – 1787. Теперь уже не остаётся место догадкам, ведь речь идёт не о каких-то отдельных чертах сходства, а о заимствовании всего произведения, с незначительными пропорциональными и декоративными вариациями. На первый взгляд, однако, вводит в заблуждение колокольня. Ведь колокольни – это своего рода «фирменный признак» мастера, их больше ни с чем не спутаешь (прежде всего речь идёт о завершении); у Петропавловской церкви типичная «воротиловская» колокольня, а у Коровской как будто иная. Но это впечатление обманчиво, и «виноват» в этом способ жестяного покрытия коровской колокольни – функционально и зрительно добротный, но не соответствующий задуманной Воротиловым образности завершения, которое, тем не менее, в кирпичной конфигурации выполнено совершенно адекватно8.

Сразу заметим, что церковь Петра и Павла проливает свет на одну загадку коровского храма. Дело в том, что у нашего сельского здания в центре северного фасада четверика во втором этаже имеется дверь, которая никуда не ведёт. В уже упомянутом томе свода «Памятники архитектуры Костромской области» высказывается предположение, что здесь был деревянный балкон, однако в натуре следов подобного устройства мне не видно. На самом деле здесь просто-напросто повторен дверной проём Петропавловского храма, у которого он сопровождается каменной двухмаршевой лестницей. В Коровье этой лестницы нет и не было, но дверной проём почему-то присутствует9. Такое «слепое» копирование говорит о чрезвычайной генетической близости двух памятников…

Петропавловская церковь находилась в самом центре Костромы, вблизи современного Театра кукол, что за Мучными рядами. С точки зрения микрорельефа она занимала выигрышное для обзора положение, обладала гармоничной связью с окружающей застройкой, замыкала створу одной из улиц, а в отношении вида с противоположного берега Волги можно сказать, что здание вносило достойную лепту в формирование цепи высотных доминант – словом, это была прекрасная архитектурная работа не только сама по себе, но и в градостроительном плане. Ей присущи лучшие качества русской церковной архитектуры вообще. Поэтому снос этого храма одновременно с ансамблем Костромского кремля в 30-е гг. является одной из тяжёлых утрат, существенно обеднивших облик города.

Отправной точкой для моей генеральной гипотезы послужило то наблюдение, что повторное обращение в провинции к подготовленным для Костромы проектам надо признать симптоматичным для творческой истории Воротилова (правда, скорее посмертной). Известно, что Богоявленский кремлёвский собор был скопирован – вплоть до повторения плановых размеров – в одном из сёл. Менее очевидна, но всё же довольно явственна ориентация на монументальную кремлёвскую колокольню проекта колокольни в другом селе10. Теперь к этому добавляется ещё и отголосок церкви Петра и Павла в Коровье; причём сельские здания, в отличие от городских, сохранились. Не хочется впадать в метафизику, но создаётся впечатление, словно зодчий предвидел судьбу своих творений в губернском городе и, распорядившись или согласившись, хотя бы в виде завещания (здесь сложно утверждать что-то определённое) на повторение их в провинции, он таким образом дал им путёвку в будущее. Удалённые друг от друга, эти памятники предстают перед нами словно разметённые историческим вихрем осколки утраченной старой Костромы…

***

И ведь Коровский храм не единственный, воплотивший проект воротиловской Петропавловской церкви в костромской глубинке! Так же тесно связана с ним церковь Воскресения в ныне заброшенном селе Бовыкино Антроповского района. Строго говоря, оба сельских храма не воспроизводят точно городской – каждому из них присущи индивидуальные особенности, отражающие творческий вклад зодчего-подрядчика (скорее всего, им был кто-то из близких Воротилову мастеров, с которыми он работал в Костроме), слегка видоизменявшего в каждом случае проект-основу (и поэтому это живое, интересное искусство, а не бездумное копирование), однако факт налицо: все эти здания очень близки друг другу. Не знаю, почему на очевидное сходство Коровья и Бовыкина не указали авторы издания «Памятники архитектуры Костромской области», из IX выпуска которого я и узнал случайно о Бовыкине, – ибо в прочих подобных случаях, в т.ч. гораздо менее очевидных, они перекрёстно указывают на сходство. Ввиду этого нельзя исключить, что существуют и другие типологически сходные здания, о которых мне не известно. Впрочем, в том же IX выпуске «Памятников…» значится церковь в заброшенном (опять!) селе Васьковка Парфеньевского района, значительно (на четверть века) более поздняя, но явно восходящая к тому же прототипу. Что же касается Бовыкина, построенного в 1796 г., то оно и хронологически чрезвычайно близко к Коровью. Это верный признак того, что мы имеем дело с работой одной и той же строительной бригады: сразу же после окончания работ в Бовыкине бригада перебралась в Коровье. Про церковь в Бовыкине в справочнике сказано, что она сооружена на средства помещика Александра Фёдоровича Илларионова. Думаю, если бы удалось обнаружить сведения о знакомстве этого помещика с Н. П. Лермонтовым, это можно было бы считать достаточным доказательством того, что именно Николай Петрович выступил инициатором возведения Коровского храма в том виде, который мы знаем.

Однако, если пофантазировать, история может предстать и вовсе в неожиданном свете. Я не специалист и потому просто не знаю, каким образом работала та архитектурная «биржа», которая сводила вместе заказчиков храмов (помещиков или представителей прихода – церковных старост) и зодчих. У меня есть сильное подозрение, что этот вопрос как с точки зрения массы частных случаев, так и их обобщений вообще плохо разработан. Иначе мы бы знали множество имён работавших в провинции архитекторов, тогда как фактически подавляющее большинство сельских храмов в общедоступной литературе в отношении их авторства предстаёт анонимным, а в тех случаях, когда утверждается авторство именитых зодчих, это обычно делается на основе самого памятника, а не письменных документов. В рассуждении об этой самой «бирже» можно предполагать, что существовало какое-то ведомство в губернском или крупном уездном городе, где заказчик на общих основаниях мог получить сведения о практикующих зодчих, например, чертежи их зданий, затем заказчик выбирал конкретного мастера, излагал ему свои пожелания, соответствующие нуждам прихода, мастер под заказ составлял индивидуальный проект и смету и, если последние устраивали заказчика, заключал ряд и приступал к строительству. Может быть, ведомство и не было правилом, а заказчик обходился «сарафанным радио» и по личным связям выходил на того или иного зодчего или ехал в какой-либо городок, славящийся своими мастерами (скажем, в Тотьму). Но что в остальном общая схема была именно такова – в этом можно быть уверенным. Прежде всего потому, что случаи буквального копирования храмов очень редки. Зодчие – среднеспособные или талантливые – предпочитали не повторяться; каждый проект – это творческий акт для конкретного случая. Так что сам по себе факт столь близкого сходства двух сельских храмов примечателен. Но это ещё не самое удивительное.

Дело в том, что проект Петропавловской церкви, прекрасный по своим эстетическим свойствам, с точки зрения функционирования в сельской местности представляется малоудобным, в чём-то даже бессмысленным, а кроме того излишне дорогим в исполнении. Ниже я поясню этот тезис, а пока выведем следствие из него: у кого-то из двух – или у заказчика, или у зодчего-подрядчика – должна была быть особенно сильная мотивация в реализации именно этого проекта. Если это заказчик, то это непременно должен быть человек богатый, с отменным вкусом, утончённый ценитель прекрасного, но волюнтаристского склада ума, потому что он в погоне за красотой мог пожертвовать нуждами целого церковного прихода, и притом на много-много лет вперёд. Мне этот вариант представляется маловероятным, и особенно из-за двойного воплощения проекта на селе. Скорее всего, «инициативный зуд» исходил от зодчего, и ему очень хотелось кого-либо уговорить взять этот проект. Поскольку это было сложно – рассчитывать на лёгкий успех ему не приходилось, – он одновременно начал прорабатывать множество вариантов, и взывать он мог исключительно к эстетическому чутью богатых помещиков. В принципе, ему достаточно было одного «попадания», но случилось то, на что он даже и не рассчитывал: благосклонность проявили два заказчика. На радостях мастер засел за чертёжную доску: сохранив основу проекта – так, чтобы она «бросалась в глаза», – он с помощью нюансов дважды модифицирует его, тем самым, с одной стороны, формально соблюдя принцип неповторяемости произведений архитектуры, а с другой стороны, проявив себя большим умельцем, ибо архитектура – это как раз и есть «искусство нюансов, хотя и выраженное в циклопических размерах» (Г. Давиташвили). И здесь, по моей гипотетической реконструкции, нужно видеть не что иное, как посмертное выполнение воли С. А. Воротилова, хотевшего дать жизнь своим костромским проектам в сельской местности. Подтвердить или опровергнуть это можно лишь путём тщательного архивного исследования, хотя такой поиск, скорее всего, вряд ли будет удачным, и заключённая в  архитектуре шарада так и останется доподлинно неразгаданной.

Основное достоинство проекта Петропавловской церкви состоит в том, что, сохраняя все положенные для церковного здания того времени части – собственно храм, трапезную и колокольню, – он демонстрирует насколько возможно при этом компактный, уравновешенный в профиле объём, достигающий с помощью определённых приёмов выразительности единства. Этот проект представляет собой неразрывное целое, его нельзя реализовать по частям, такой храм должен быть возведён сразу целиком. Для сельской местности это вовсе не тривиальный случай. Нередко ведь бывало так, что приход не мог оплатить строительство сразу всех трёх компонентов. Приоритетом, разумеется, был собственно храм, который сопровождался либо колокольней, либо трапезной; недостающая часть со временем непременно добавлялась11, но это могло происходить существенно позднее и по проекту другого зодчего. Также один компонент мог впоследствии заменяться другим. Растянутая хронология часто приводила к стилистической разноголосице между отдельными частями получившегося в конце концов комплекса. Например, колокольня во Введенском построена на 40 лет позже самого храма и по проекту, который имел хождение «сам по себе» (по тому же проекту сооружена колокольня у храма в Лаврентьевском, совершенно отличного по стилистике от Введенского храма), причём богатая классицистическая пластичность великолепной колокольни12 противостоит плоскостному и суховатому декору храма с трапезной. Проблему художественного синтеза храма и колокольни во Введенском мастерски решил уже в начале XX в. зодчий притвора (инженер В. И. Борткевич), связавший колокольню с трапезной и организовавший необходимый переход от одной стилистики к другой13. В Коровье таких проблем не возникало, но для этого заказчик должен был обладать приличными средствами, чтобы, как я уже отметил, возвести комплекс сразу целиком.

Коровье – двухэтажный храм. Этот признак имеет и функциональный аспект (исходный), и художественно-композиционный. С точки зрения последнего, двухэтажность путём увеличения (повышения) объёма, имеющего общий план, вносила весомый вклад в решение уже описанной задачи, а именно в заботу о компактной композиции архитектурных масс. Центр масс не «повисает в воздухе» где-то между четвериком и колокольней, точнее, не прячется в кровле трапезной, а как бы погружается в недра здания, что хорошо влияет на зрительное восприятие композиции. Это работает независимо от того, где будет воплощён проект – в городе или в деревне (хотя и в том, и в другом случае здание нуждается в запасе свободного пространства вокруг него и в хорошей обозреваемости).

Иное дело, если мы приглядимся к функциональному аспекту. Здесь мы обнаружим органичность для города и нонсенс для деревни. Что такое двухэтажный храм? – это объединение в одном здании зимней (тёплой) и летней церквей. Сама потребность в этих двух объёмах возникла как выход из противоречия между желанием иметь храм побольше, побогаче и сложностью (дороговизной) его отопления зимой. Где была возможность, строили два отдельно стоящих здания, причём второе было гораздо меньше и скромнее первого. Но в городе, где обычно нужно экономить пространство (скажем, в условиях плотной застройки), предпочтительнее как бы помещать одну церковь над другой – этот приём к тому же не был чем-то неожиданным, а базировался на хорошо знакомом древнерусской архитектуре варианте храма на подклете; подклет при этом несколько повысился, получил идентичное с остальным фасадом декоративное оформление и сменил функцию. Впервые такие двухэтажные церкви стали строить ещё в допетровское время, но особенно они характерны для эпохи барокко; они встречаются очень широко: мне знакомы примеры и в Смоленске, и в Иркутске. Здесь же отметим, что с точки зрения встраивания в городскую среду предпочтительна и определённая плановая конфигурация трапезной – неширокая, чтобы её вместе с храмом можно было разместить вдоль линии улицы. Кроме того, такой трапезной позволительно (ввиду немногочисленности прихожан) или желательно (ввиду ограниченности площади церковного участка) быть и не особо вытянутой в длину.

При перенесении в сельскую местность мы сталкиваемся с совершенно иными реалиями. На примере хотя бы нашего Чухломского района легко показать, что для села двухэтажная церковь – редкостная диковинка. Более обычна (особенно для времени преобладания деревянных церквей, давным-давно утраченных или сменённых каменными) ситуация с двумя отдельно стоящими храмами. Но наиболее распространённый у нас случай – один-единственный одноэтажный кирпичный храм на село. И объясняется это очень просто: в лесном ландшафте при относительно низкой плотности расселения обеспечение дровами не представляло особых хлопот, на дровах можно было не экономить14. В Коровье в верхнем этаже рамы одинарные; очевидно, как и следовало ожидать, имело место разделение на зимнюю нижнюю и летнюю верхнюю церкви. Но в силу отмеченного только что обстоятельства можно определённо утверждать, что не экономические соображения были причиной сооружения нашего двухэтажного храма (равным образом это касается и других подобных церквей в округе). К тому же экономия на дровах сопровождалась в нашем случае неудобствами, вряд ли её оправдывающими.

Речь идёт о способе доступа в верхний храм. Это сейчас туда ведёт торжественная лестница, а ведь изначально её не было, и здание было столь же замкнуто в себе и лаконично, как Бовыкино, избежавшее каких-либо переделок и потому позволяющее наглядно представить, каким было Коровье сначала. Эта архитектурная схема обладает столь завершённой формой, что ей чужды какие-либо добавления, это был готовый прекрасный кристалл. Даже каменную лестницу с севера, как в Костроме, к сельским храмам не пристроили. В Бовыкине, впрочем, на этом месте была устроена деревянная, следы от которой хорошо сохранились, а в Коровье и этого не было. Основной или даже единственный способ попасть наверх предоставляли деревянные же винтовые лестницы в притворе – как они были устроены, пока ещё можно проследить в Бовыкине. При этом отсутствовала желательная при входе в храм торжественность, лестницы очень тесные, а кроме того, поднять гроб с покойником для отпевания в верхний храм оказывалось и вовсе невозможным, так что отпевание независимо от времени года должно было происходить только под низкими сводами первого этажа – эта скорбная церемония также лишалась значительной доли торжественности. В Бовыкине, наряду с утратой наружной лестницы при северном фасаде, в последнее время оказались повреждёнными и основные винтовые лестницы, так что сейчас подъём наверх без дополнительных приспособлений сопряжён там с риском для жизни. Составители свода «Памятников…» на него и вовсе не решились, так что верхний храм остался ими необследованным. Вот так строгий замысел архитектора, вкупе с разрухой, которую он, конечно, не мог предусмотреть, приобретает следствием недоступность его произведения. В Коровье при капитальной перестройке здания в начале XX в. была оставлена лишь одна винтовая лестница, заключённая в специальную шахту, причём её значение было ограничено подъёмом на колокольню, и современная утрата этой лестницы на доступ в верхний храм не повлияла.

Помимо функциональных издержек, отметим также и то, что выкладка сводов является высококвалифицированной дорогостоящей работой, так что снабжение здания двойным комплектом перекрытий существенно удорожало строительство15.

Но и особенности подъёма, и дороговизна возведения не идут ни в какое сравнение с неудобством, связанным с миниатюрными для села размерами трапезной. Небольшая площадь храма, теснота во время праздничного богослужения – пожалуй, самый главный недостаток, вызванный применением городского проекта в сельской местности.

Исторически, на что указывает название, трапезная служила местом мирского схода, с застольем или без оного, праздничного или тревожно-будничного. Со временем она стала восприниматься как продолжение храма, соединяясь с ним широкой аркой. Собственно храм делался, как правило, бесстолпным, квадратным в плане и обладал небольшой вместимостью, трапезная же призвана была увеличить до нужных размеров пространство для молящихся, присутствующих на богослужении. И чем больше, люднее приход, тем больше должна быть трапезная. На существование здесь жёсткой зависимости указывают факты вынужденного расширения трапезной, как это имело место в Дорке, а в случае с чухломской Успенской церковью это происходило даже дважды. Если у многолюдного прихода позволяли средства, то зодчего сразу просили спроектировать трапезную повнушительнее. Так, очень сильное впечатление производит интерьер четырёхстолпной сводчатой трапезной во Введенском: и действительно, Введенский приход отличался многодворностью своих деревень – таких, как Петровское, Рыково и Бариново; сейчас все они, кроме Петровского, захирели, зато усилился центральный посёлок Якша, наследующий многолюдность Введенской волости.

В свете только что изложенного нет ничего удивительного в том, что у подавляющего большинства сельских и у части городских храмов трапезные более широкие в плане, чем главный четверик. Функционально это абсолютно закономерный и оправданный приём, затруднявший, однако, решение художественных задач. Архитектурные массы «распластываются» по поверхности; да и что касается взгляда в профиль – как бы широка ни была трапезная, она велика и в длину, а тем самым она значительно «отодвигает» колокольню от храма16; таким образом, высотные доминанты постройки оказываются разделёнными, и притом низким широким объёмом. Такие предпосылки препятствуют созданию компактной уравновешенной композиции, которая неизменно высоко ценилась древнерусскими зодчими и достижение которой было предметом их неустанный творческих исканий. Двухэтажный храм с короткой узкой трапезной был в своём роде компромиссным способом преодоления художественных ограничений, заложенных стандартной, каноничной в новое время схемой церковного здания 17. При компромиссе, как мы знаем, приходится чем-то жертвовать. И если в городе эта жертва была не столь ощутима, то крестьяне коровского и бовыкинского приходов с ней столкнулись в полной мере.

В Коровском приходе хотя и не было таких больших деревень, как во Введенском,  но всё же самих-то деревень было немало (около 30-ти), и в них в совокупности проживало значительное по численности население. По данным за 1863 г., количество жителей в приходах Коровской и Введенской церквей было примерно одинаковым (около 2-х тысяч человек) и существенно превышало населённость каждого из соседних приходов. Поэтому исходя из чисто статистических сведений совершенно невозможно понять, почему у коровского храма была трапезная, сильно уступавшая по размерам трапезным всех окрестных сёл18. В Бовыкинской церкви трапезная ещё меньше, равна по размерам алтарю – тем же самым соотношением обладает и Петропавловская церковь (исходный проект). Таким образом, на этом фоне мы всё же констатируем в Коровье небольшое увеличение трапезной (за счёт её удлинения). Это не лучшим образом отразилось на композиции архитектурных масс, но вместе с тем хорошо показывает, что для села размер трапезной представлял собою весьма чувствительный вопрос, совсем проигнорированный зодчим в хронологически первом сельском храме и вынудивший внести коррективы (весьма, впрочем, паллиативного свойства) во втором.

Терпение коровских прихожан в конце концов лопнуло, и в начале XX века были предприняты работы по приведению функций в соответствие с нуждами. Помимо уже упомянутой каменной лестницы с запада, организовавшей комфортный и торжественный вход в верхний храм, были добавлены два придела по сторонам от трапезной, при этом южный придел сообщался с трапезной двумя проходами, растёсанными из прежних окон, и таким образом южный придел увеличил собою общую площадь нижнего храма. Южный придел к настоящему времени утрачен. Авторы «Памятников архитектуры…» предполагают наличие у него сводчатого перекрытия, что было бы заманчиво вообразить, ибо такая конструкция содействовала бы  объединению пространств придела и трапезной, однако с этим предположением трудно согласиться.

Так или иначе, расширение затронуло лишь нижний храм, и с неудобствами удалось справиться лишь частично, ибо праздничные службы, ради которых это расширение и было произведено, должны были совершаться только под низкими сводами первого этажа, и присутствующим в приделе к тому же почти ничего не было видно.

Пристройки начала XX века были сделаны исключительно тактично, они индивидуализировали (на фоне других воплощений того же проекта) и обогатили облик нашего храма.  Во-первых, все пристройки были высотой в один ярус и совершенно не влияли на вид храма издалека, который очень ценился. Во-вторых, фасадный декор приделов был выполнен в духе оригинального памятника. В-третьих, лестница с парой симметричных двухмаршевых всходов явилась прекрасным связующим звеном между храмом и самим посёлком, развила связь между ними. Благодаря тому, что при взгляде с запада нижний храм теперь не просматривался, главный, верхний объём словно стал возвышаться на торжественном постаменте. Эффектность прежней конфигурации здания не пострадала – она (конфигурация) визуально лишь сократилась на один из двух идентичных ярусов, и это сокращение компенсировалось новым эффектом – торжественным развитием масс от одного яруса к другому, сменившим выразительность строгой вертикальной динамики. Подчеркну, что это касалось только взгляда с запада, но этот ракурс для села был главным. Впрочем, и отклонения от строго западного ракурса, как можно судить по фотографии 30-х гг., были весьма живописными; по натуре из-за утрат судить сейчас об этом сложно. Новая образность противоречила идеалу изначальной задумки, но это было сделано по-своему великолепно; это парадоксальным образом и искажало замысел, и одновременно обогащало его. Примеров такого рода, может быть, не так уж-то и много во всей мировой архитектуре.

Ликвидация южного придела, конечно, была варварским актом, но в данном случае этот акт по результату совпал с таким практиковавшимся в советской реставрации способом, как очистка древнего ядра от поздних наслоений. И после того, как в 2011 г. местными жителями был проведён субботник по очистке кладбища, когда многие деревья справа от храма были спилены, мы вновь можем наблюдать южный фасад со всею цельностью впечатления от оригинального здания.

Не знаю, почему в Бовыкине не было предпринято никаких попыток улучшения эксплуатационных свойств здания. Бовыкинский приход в 1863 г. по численности значительно уступал коровскому, составляя лишь 0,6 от последнего, однако он был сопоставим с приходами Дорковского, Озерковского и Ильинского храмов, обладавших обычными широкими трапезными. Может быть, бовыкинский приход был бедным19, а может, сельский сход решил не трогать изначальной красоты памятника. Это ведь Коровью повезло с мастерами, а Бовыкино таких высококлассных специалистов могло и не найти, вот и решили: пусть лучше останется, как оно при дедах было. Мы же от этого только в выигрыше.

Изрядно поговорив о всяческих издержках, вернёмся к обсуждению достоинств оригинального воротиловского проекта. К ним относится то, что сближает его с церковью Преображения в Нерехте, возведённой, кстати, в один год с Петропавловской в Костроме: скругленные углы трапезной (строго говоря, притвора) и алтаря, а также одинаковые декоративные фронтоны в завершении 2-го яруса на западном и восточном фасадах. Эти приёмы связаны друг с другом и работают на достижение одного эффекта: унификацию облика здания в объёме первых двух ярусов, вносящих наибольший вклад в цельный, стремящийся к компактности облик здания, ибо выше этих ярусов архитектурные массы становятся развитыми и дробными. Эта тенденция к компактности в наиболее последовательном и чистом виде проявляется церковью Преображения. Петропавловская церковь всё-таки в отношении используемых приёмов гораздо более традиционный памятник; здесь эта тенденция не господствует столь безраздельно, а мирно уживается с другими свойствами: здесь применены каноническое пятиглавие и старая добрая схема декорирования фасадов. Но роль «отличительных» приёмов и здесь такова, что мы с полным правом можем назвать их «изюминкой» проекта. Помимо отмеченного, они имеют ещё одно важное следствие, а именно образование такой тесной связи между трапезной и колокольней, что два нижних яруса колокольни и трапезная визуально воспринимаются как одно целое, они объединяются и противопоставляются остальным, верхним ярусам колокольни, которая как бы вырастает из общего двухъярусного объёма. Это именно то, что создаёт упомянутую выше неразрывную целостность проекта. Лишь на передней грани западного фасада колокольню как будто можно «прочитать» снизу доверху, однако этому препятствует фронтон, всё-таки отделяющий и здесь два нижних яруса от свободного тела звонницы. Фронтоны, кстати, у трёх памятников, базирующихся на одном проекте, разные. Наиболее удачным мне кажется полукруглый фронтон в Бовыкине, четчё всего задающий границу между трапезной и свободной колокольней, да и в завершении апсиды такой же полукруг неплохо смотрится; наименее слабый вариант я вижу в Коровье с его измельчённым и резковатым треугольником – с точки зрения восприятия всей вертикали колокольни на западном фасаде это делает ситуацию амбивалентной; впрочем, именно таким – повышение роли столпа звонницы – и мог быть замысел автора конкретно коровского проекта, в пользу чего говорят и наиболее укрупнённые среди трёх близких памятников пропорции колокольни. Таким образом, если отталкиваться от проекта Петропавловской церкви как исходного, то зодчий двух сельских храмов – а это несомненно один и тот же человек – мог в порядке эксперимента пойти по двум противоположным направлениям: сначала по пути усиления роли фронтонов, а потом их ослабления.

Остальные моменты касаются уже нюансов, в которых, впрочем, не менее ярко отражается талант зодчего и его глубокое постижение секретов своего искусства. В «Памятниках архитектуры…» эти нюансы характеризуются следующим образом: «понимание законов построения ордерной композиции проявилось в облегчении деталей от нижнего яруса к верхнему…». Почему-то оказалась не упомянутой одна связанная с этим черта, а именно та, что фасады каждого вышестоящего яруса уступчато отодвигаются внутрь от нижележащего. Эти переходы организуются энергично выступающими горизонталями междуярусных карнизов. В функциональном плане последовательное применение данного приёма оборачивается тем обстоятельством, ставшим особенно заметным после нашего обновления кровли четверика (когда специально ходишь в дождь поглядеть, как она работает), что проекция северного и южного свесов кровли падает не на землю, а на первый снизу карнизный выступ, который, как и вышележащий промежуточный выступ, покрыт жестью. В случае повреждения этих узких полосок металла будет намокать и соответственно портиться сам фасад. Правда, с этим негативным последствием предусмотрены были справляться желоба водостоков, сгонявших воду к трубам в углах здания. Но у исполнителей последней кровли ещё действовавшего храма не нашлось то ли средств, то ли умения для изготовления водостоков20, и сохранившиеся до сих пор в углах четверика фрагменты труб остались ещё от предыдущего, бывшего до них поколения крыши. Наиболее важный вывод из только что изложенного состоит в том, что опять ради художественного эффекта были принесены в жертву функциональные качества, и красота оборачивалась сложностью эксплуатации здания и постоянной угрозой его повреждения. Но эта красота завораживает: храм хорош не только издалека, но и вблизи; при движении рядом с храмом, динамичном восприятии его форм хорошо чувствуется, как «играют» архитектурные массы; перспективное изменение форм, разнообразное их сочетание радуют глаз. Поистине роскошное искусство для сельской глубинки!

Форма сохранявшихся до последнего времени главок Коровского храма, не лишённая выразительности и ставшая такой привычной, столь же прочно связанной с обликом храма, как и лестница всхода, скорее всего, не является оригинальной. Я не знаю, как именно в специальной литературе именуется эта форма – назовём её незатейливо «луковичной на ножке», в отличие от классической луковичной формы, плотно сидящей на барабане. И костромской храм, и бовыкинский имеют классические главки, и эту форму завершений следует считать наиболее согласованной с архитектурой, в частности, с вытянутыми барабанами, а также с самим стремлением к компактности, в противовес излишней измельчённости членений. Любопытно, что в Петропавловской церкви угловые барабанчики, сугубо декоративные, были раскрашены таким образом, чтобы имитировать настоящие, световые барабаны. Хоть эта претензия немного смешная и наивная, но тем не менее даёт совершенно чёткое указание, что пятиглавие костромского храма – это апелляция к пятиглавию больших «серьёзных» церквей. Строго луковичная форма глав этой задумке и отвечает. Такие же главы мы должны предполагать изначально и в Коровье. А появление тех, к которым мы привыкли, связано, по-видимому, с распространённостью глав «на ножке» в округе. Для плотников, а, может, и для вкусов самого населения таковые были наиболее обычными, вот и решили они формы церкви в один из ремонтов несколько приблизить к местным архитектурным стандартам. Последние главки были сделаны «дёшево и сердито» гладкими, но предыдущие были, как и следовало ожидать, чешуйчатыми – на это указывают обнаруженные нами во время кровельных работ чешуи от предыдущего покрытия.

***

Я уже упоминал о том, что достоинства проекта наилучшим образом сказываются при определённой роли здания в ландшафте, которая блестяще была обеспечена в том месте, для которого проект и предназначался – в начале современной улицы Островского в Костроме. Здесь нельзя не привести одну цитату, что «не само здание как таковое было нужно человеку, а здание, поставленное в определенном месте, украшающее его, служащее гармоническим завершением ландшафта» (Д. Лихачёв). Что же мы видим в этом отношении в воплощениях того же проекта Воротилова в Бовыкине и в Коровье?

Я не знаком в натуре с Бовыкинской Воскресенской церковью, и тем не менее по описаниям и фотографиям создаётся впечатление, что здание находится в плохо соответствующем ему ландшафтном окружении: местность ровная и обильно заросшая лесом. Разумеется, заброшенность бывшего села так или иначе должна была обернуться наступлением леса, но всё равно – если здание было наделено активной ролью в ландшафте, её не заглушишь за несколько десятилетий зарастания.  И наоборот: если исходно визуальной связью со зданием обладало лишь пространство, заключённое в радиусе одной-двух сотен метров, то в течение самого короткого времени после запустения памятник густо «занавешивается» зарослями. Именно это и произошло с моей Троицкой церковью, и подобную экологию я могу предполагать в Бовыкине. Однако спокойные формы Троицкой церкви прекрасно гармонировали с условиями равнинного высокоствольного леса, лишь для погоста немного расступившегося, – в силу этих условий она изначально не могла претендовать на выдающуюся ландшафтную роль. Ничего подобного нельзя сказать о Бовыкинском памятнике, тем более, что здесь налицо особая забота зодчего об облегчённости, стройности и изысканности облика здания. Эти формы так и рвутся показать себя на широкий простор, но красавицу-церковь, как птицу в клетку, по чьей-то жестокой воле упрятали в зелёные кандалы. И это ещё одна загадка в копилке уже отмеченных, позволяющая нам предполагать интересную историю, попытку реконструкции которой я и предпринял выше. Даже если я и далёк в ней от истины, реальный сюжет всё равно был совершенно нетривиален – уж это-то можно утверждать наверняка.

К счастью, в Коровье воротиловский проект был воплощён в адекватной ландшафтной стихии, хотя и совершенно не похожей на то, что мы видим в Костроме.  Место для Коровского храма тщательно выбиралось и выверялось на местности, ибо известно, что он был возведён не точно там, где стоял деревянный монастырский храм, а отстоял от него на 30 саженей (т. е. примерно на 60-70 м). Такая корректировка, несомненно, была обусловлена поиском наиболее оптимальной позиции для совокупности далёких перспектив: при сложной геометрии обширных полей и довольно разнообразном рельефе даже разница в десяток-другой метров могла оказаться существенной для того или иного визуального направления. Дело в том, что во время основания монастыря пашни здесь было очень мало, а по прошествии четырёх веков (XV — XVIII в.) ландшафт превратился из практически дикого состояния – моря непроходимых лесов – в развитый аграрный пейзаж с далями, мягкими оврагами, петляющей у лесной опушки речкой, с привольно раскинувшимися на пригорках деревнями… Думаю, этот пейзаж, расстилающийся от Коровья по долине Виги в сторону Скрипина и Волкова, можно считать образцом глубоко характерного, типичного среднерусского сельского ландшафта. И местоположение кирпичного храма отвечало произошедшим за века изменениям, а не опиралось на безоговорочную преемственность от древнего церковного места.  Надо учесть, что современный ландшафт нельзя отождествлять с таковым в конце XVIII в., ибо соотношение пашни и леса продолжало находиться в динамике, а теперь ещё и началась деградация культурного ландшафта, и какие-то перспективы, выходящие некогда на храм, могли оказаться утерянными или искажёнными. Так, сейчас сложно оценить, насколько хорошо воспринимался храм с противоположного берега Виги, на котором находилась часть прихода. Но несомненно, что положение здания на мысу, выделяющемуся в долине речки, должно было использоваться. На фото 30-х гг. видно, что высотное соотношение храма с деревьями кладбища совершенно иное, чем сейчас: тогда здание властно возвышалось над низкой растительностью21 и, надо полагать, хорошо просматривалось с противоположного берега; к настоящему же моменту эти деревья сильно разрослись, и перестал расчищаться от леса другой берег, с которого ушла жизнь. Так что сейчас сохранились лишь перспективы на церковном же, коровском берегу. Вероятно, именно в связи с этими перспективами была несколько укрупнена колокольня по сравнению с прототипом. Сейчас наиболее далёкой перспективой является направление в сторону Волкова; можно полагать, что раньше колокольня просматривалась в этом направлении с расстояния не менее 2-х — 3-х км – это много для относительно равнинной лесной местности. Господство храма над местностью легко ощутить, поднявшись на колокольню, что стало возможным в связи с нашими работами. Хотя взгляд, куда бы ни поворачивался, всё равно упирается в лес, но переход от далёкого леса к небу приобретает характер горизонта. Когда темнеет, становятся видны красные огоньки вышек сотовой связи в Чухломе и в Серапихе… Спустясь на землю, отметим, что на восприятие памятника сейчас очень сильно влияют деревья кладбища: со стороны Коровья картина выглядит как зелёный фасад, на фоне которого выступает храм, и вместо кругового обзора, желательного для здания, на самом деле получается полукруговой. Но и теперь, только лишь в определённое время года, когда обнажатся деревья, сквозь их строй проступает пространственная глубина, и тогда, особенно ясными вечерами, одинокий храм, носящий суровый отпечаток времени, приобретает какое-то эпическое и монументальное звучание…

Требование свободного от застройки пространства рядом с церковью – так уж сложилось – оказалось реализованным вследствие разрухи в современном селе. На фотографиях 60-70-хх гг. видны строения (склады, магазин) перед кладбищем и на линии между храмом и кирпичной почтой – все они в настоящее время не существуют. Из оставшихся самый ближний к храму двухквартирный дом уже при мне был наполовину разобран – и разобрана как раз обращённая к храму квартира. Таким образом, между селом и церковью возник довольно обширный пустырь, чего никогда не было в прежние времена. Седой храм, много повидавший на своём веку, охраняющий покой почивших сельчан, не терпит повседневной суеты рядом с собой…

И всё же очень хорошо, что столь замечательный памятник существует в пока ещё довольно крупном жилом селе, к которому проложена дорога. Пока живёт село, сохраняется возможность относительно лёгкого восстановления его памятника. Но трагедия запустения сельской глубинки совершенно не считается с архитектурной ценностью церквей, и нередко получается так, что значительные объекты культурного наследия оказываются вдали от жилья. И если каким-нибудь чудакам придёт в голову восстанавливать тот или иной заброшенный объект, это натолкнётся на ряд специфических трудностей не только технического, но и идеологического порядка. Нужно предельно чётко отвечать на вопросы: зачем и для кого, и в этом-то и может заключаться главная проблема, ибо здесь самые общие, пафосные и безусловно справедливые ответы «не прокатят». Немыслимо вложить уйму сил и средств в объект, не предусмотрев догляд и не устроив качественную дорогу. К счастью, от подобных проблем мы были избавлены в Коровье именно в силу того, что это цивилизация. А вот Бовыкину – почти равнозначному памятнику –  повезло куда менее…

***

Повествуя о взаимосвязи нашего храма с ландшафтом, я уже дошёл до современности, однако нужно ещё остановиться на разборе главной исторической легенды, связанной с памятником. Легенда гласит, что храм в Коровье в 1824 году посетил император Александр I с супругой. Об этом сообщала надпись, сделанная в интерьере церкви, к настоящему моменту утраченная, поэтому о её содержании мы можем судить лишь со слов тех, кто её видел. К сожалению, этих людей уже нет в живых, так что и подробно расспросить теперь некого. Разумеется, найти независимые сведения о посещении коровской церкви императором было бы весьма заманчиво. Однако, если главную искусствоведческую легенду удалось с успехом подтвердить и развить, то историческую легенду мы должны решительно отвергнуть. Да, действительно, царь ехал в октябре 1824 г. с востока на запад по Вятскому тракту, пролегавшему через южную часть Чухломского уезда. Но Коровье находится в стороне от тракта, ближайший пункт которого – с. Бушнево – удалён от Коровья по прямой на 16 км. Если остановки царя в городках и сёлах при тракте и посещение их храмов были само собой разумеющимся, то зачем, по какой веской причине нужно было сворачивать с тракта на какой-то просёлок (а просёлки, конечно, содержались не как магистрали), довольно далеко уклоняться от тракта и затем снова на него возвращаться, – непонятно. Теоретически, конечно, это могло произойти, почему бы и нет, однако у нас есть точные сведения о хронологии проезда Александра I через Парфеньев и Галич, которые делают версию совершенно невероятной. Утром 14 октября (по старому стилю)22 царь был на литургии в Воскресенском соборе Парфеньева, в Парфеньеве же он и обедал, а уже в 2 часа пополудни того же дня он приехал в Галич23. У августейшего экипажа просто-напросто не было ни малейшего времени, чтобы свернуть с тракта, лошади и так мчались во весь дух. Да и если взять шире – хронологию передвижения царя в пределах всей Костромской губернии, – то видно, что путешествие было по меркам времени стремительным и торопливым, без проволочек. Кроме того, из всех описаний путешествия Александра I на Урал, доступных в интернете, явствует, что царь был в поездке один, без супруги. Ну что ж, не было в Коровье Александра I – так не было, он лишь промчался на санях в 16-ти км; жаль, конечно, однако образ храма от этого нисколько не потускнел. Всё равно здесь жизнь была не замкнутой, а сообщалась со столичными и губернскими городами: многие прихожане были московскими, питерскими и прочими отходниками. Сама архитектура храма словно подготавливала с детства будущих мастеров к восприятию городских сооружений, была ступенькой в большой мир, отрадным воспоминанием в тяжёлые будни вдали от дома и утешением в старости, когда крестьяне, возводившие и благоустраивавшие русские города, возвращались на покой в родной край.

Конечно, важен и сам аспект времени, возраста памятника. Хотя в архитектурном наследии нашей страны есть хрестоматийные древние храмы, по меркам которых наша церковь очень молода, всё равно те два века, в течение которых она существует – это впечатляюще для сельской местности, русского климата и русских условий, в которых вообще мало что сохраняется. Даже на фотографии 1966 г., сделанной с колокольни, Коровье выглядит совсем не так, как сейчас: кроме кирпичной почты да конторы с клубом вдали, общего с современностью практически ничего нет (в том числе и опрятности, хорошо заметной в 66-м г.). Сколько таких «смен декораций» могло произойти за двухвековой период, сложно себе и представить. Менялись строительные материалы, самый облик домов. Те избы, среди которых впервые поднялся наш храм, несколько отличались от того образа деревенской избы, к которому мы привыкли и который сам теперь превращается в диковинку. Самый быт с тех пор невероятно изменился. Только что сказанное касалось сельского масштаба, но ведь и в масштабе страны, большой истории 2 последних века – сколько всего в них уместилось! Столько смен общественных формаций не знал ни один предшествующий равновеликий временной промежуток. Храм застал ещё классическую крепостническую Россию. Впечатляет, что он был современником Пушкина. И даже чуть-чуть его старше…

Нельзя не отметить, что подавляющее большинство деревень, относящихся до революции к коровскому приходу, в настоящее время не существует, пав жертвой коллективизации, укрупнения колхозов и рыночных реформ 90-х. Вообще очень сложно, находясь в интерьере храма, соотнести его в своём сознании со знакомыми мне окрестными пустошами, или вовсе утратившими всякие очевидные признаки деревни, или ещё скрывающими в своих зарослях развалины домов. Этот интерьер – единственный осязаемый, видимый ныне элемент навсегда исчезнувшей культурной среды, связывавший её воедино. Среда исчезла, а связь осталась… А само здание выглядит на фоне вяло текущей жизни современного окружения, совершенно чуждого ему, словно пришелец из другой эпохи.

***

Каким же я увидел коровский храм, когда начал здесь появляться? Ещё были на месте 3 малые главки с крестами, центральная же глава давным-давно упала на запад, разрушив при этом соответствующий скат четверика и кровлю трапезной. Может быть, кровля трапезной сгнила и обвалилась раньше; тем не менее, именно на её остатках лежала большая глава. Северо-восточная главка уже при мне свалилась на кровлю алтаря. На местах, лишившихся кровли, стали расти деревца и кустарники. Целая рощица появилась между западными барабанами четверика, а на трапезной неплохо себя чувствовали берёзы, поднявшиеся на высоту двух ярусов колокольни.

Утраты в кровле самым драматичным образом отразились на состоянии живописи интерьера; медленно, но неуклонно разрушалась и кладка сводов. Больше всего в этом отношении пострадала трапезная, практически полностью лишившаяся росписей и пол которой был устлан толстым слоем вывалившихся из кладки кирпичей, так что само состояние свода внушало и внушает опасения. В алтаре обвалилась штукатурка широкой полосой в месте примыкания к четверику, «Тайная вечеря» в «конхе» выцветала прямо на глазах. Не столь тяжкая картина была в четверике, где на плоскостях стен уцелели значительные участки живописи, но состояние сводов также не вселяло оптимизма: западный свод, что не мудрено, полностью обнажился, на других же сводах выпады грунта и шелушение живописи носили фрагментарный характер, причём процесс явно продолжал развиваться: так, сравнивая свои фотографии северного свода (где живопись сильно потускнела, плохо читается и потому не бросается в глаза) 2012 и нынешнего, 2015, года, я констатировал значительный выпад штукатурки, забравший с собой полностью или частично фигуры 3-х ангелов. Битая штукатурка и птичий помёт столь густо устилали пол четверика, что совершенно скрывали его доски. Чувство безотрадности усиливал и ветер, безо всяких препятствий гулявший по храму и наметавший зимой громадные сугробы. Подытоживая сказанное, подчеркну, что судьба живописи напрямую зависела от тех остатков металлической кровли, что ещё хоть как-то держались на четверике и над «конхой» алтаря.

В принципе, с тех пор как восточная главка продавила кровлю алтаря, динамика разрушений была медленной и постепенной, не вызывавшей резкого прилива тревоги – постоянная-то тревога, заглушаемая сознанием того, а что я один могу сделать, конечно, давала о себе знать. До каких-то мероприятий в храме руки дошли только в этом июне. Захотелось вдруг подмести пол в четверике и частично в трапезной, чтобы стало почище и чтобы можно было мониторить новые разрушения. Да удалось наконец соорудить шаткий и небезопасный подъём на трапезную, о котором я думал ещё с тех пор, как только-только обзавёлся в Коровье домом (точнее, мне хотелось подняться на колокольню, но путь туда идёт по верху трапезной). На трапезной я срубил всю более или менее крупную растительность. Ликвидировал и кое-какие кущи перед храмом, закрывавшие вид на него от моего дома. Всё это, конечно, были не более как декоративные меры.

И вот в том же июне одною ночью случился жутковатый ураган, когда вспышки молний просто сливались в своего рода постоянное освещение. Чухломичи хорошо должны были его запомнить, потому что в городе он наделал немало беспорядка. Пострадало и Коровье, в частности, ветхая крыша храма. Сорванные листы металла ветром разметало по кладбищу. Словно рёбра скелета, обнажились стропила на большом участке южного ската четверика. И тут я должен сообщить, что самый ценный, на мой взгляд, участок росписей находится именно на южном своде.  На этом лоскуте живописи, каким-то чудом сохранившем полноту колорита, запечателены силы небесные – сонм ангелов. Ангелы были, как я говорил, и на северном своде, но там они сильно пострадали и в силу этого не оставляли никакого ясного впечатления. А тут – группа великолепных ангелов, ну просто бросающаяся в глаза, господствующая в интерьере храма. В стародавние времена ангелов было принято изображать в одеждах византийских императоров, коровские же ангелы сменили национально-династическую принадлежность, демонстрируя, словно на показе мод, облачения русского императорского дома. И вот эти-то ангелы из-за июньской бури очутились под угрозой исчезновения, ибо, как я уже показал, живопись долго не живёт, если над нею протекает кровля. Эти ангелы, как оказалось, и спасли весь храм.

***

Первая моя психологическая проблема, которую требовалось преодолеть, заключалась в том, что я всё привык делать сам и в одиночку. Я на полном серьёзе раздумывал над тем, чтобы, когда у меня появятся кое-какие деньги (в июне их не было), накупить досок и рубероида и, сделав лестницу на четверик и подняв её (боже мой! как?), самому заняться защитой ангелов. К концу августа у меня такие деньги появились, но теперь уже было чувство нерешительности от предстоящих трудностей в исполнении. Сезон уходил, предпринять что-то нужно было непременно до зимы. Ещё в июне у меня сама собою возникла идея поговорить с введенским батюшкой – я был уже много лет наслышан о нём как о яркой личности, хорошем организаторе не только в собственно церковных делах, но и в плане сельского благоустройства. Больше никаких идей у меня не было. И ровно в последний день лета, собрав свою волю, словно перед неизвестной, может быть, тяжёлой процедурой, но которую непременно нужно пройти, я наконец решился. Всё равно ведь нечего терять, а попытать судьбу надо. Потом ведь сложно будет себе простить, если памятник пропадёт, а ты не все возможности использовал.

Так вот, вторая проблема такова, что я атеист, и потому из-за весьма присущего нашему священству прозелитизма (настойчивого стремления обратить в веру) я предпочитаю избегать такое общение. «Общее место», которое меня особенно трогает, также сводится к тому, что раз я атеист, какое мне дело до храмов; для страны с богатейшей светской культурой это, конечно, чересчур. Я заранее был уверен в том, что такого разговора было не миновать, и всё же я пошёл на него, потому что для меня самое важное – попытаться спасти памятник. Мой главный тезис, который я озвучил потом в непростом общении с батюшкой, заключается в том, что люди во взаимодействии друг с другом должны руководствоваться теми ценностями, которые они разделяют. Если таковые имеются (в нашем случае это то положение, что старинные храмы следует оберегать), – то это достаточная платформа для сотрудничества. А сотрудничая, надо уважать взгляды друг друга и не навязывать свои, т. е. оставить в стороне всё то, где участники (не люблю слово «партнёры») точно не договорятся. Само собою понятно, что если верующий человек не то что регулярно участвует в культе, а даже принял монашеский обет или священнический сан, то его уже ничто с этого пути не свернёт24. Однако точно так же надо понимать, что сознательный атеист, ставший таковым в силу условий воспитания, образования, опыта знакомства с иной позицией и соответствующих размышлений, не изменит своим убеждениям (случаи помутнения психики из-за горя или сильной боли не в счёт). Резюмируя эту тему, я хочу сказать, что готов уважать взгляды ближнего, в том числе и религию, в качестве его личного выбора и его личной суверенной территории, но лишь в том случае, если в этих взглядах не содержатся оскорбительные мотивы, и если ближний проявит такую же готовность в отношении меня25. Обыкновенно же при общении с верующими идентификация себя как атеиста (т. е. честное раскрытие карт) воспринимается как повод меня «исправить» или рассматривать меня как «неполноценного»26. При этом понятно, что в принципе что-то доказать можно лишь находясь в поле рациональных аргументов, которые религия избегает, как чёрт ладана, распространяясь по совсем другим каналам, в числе которых – детская индоктринация и психологическая предрасположенность к религии. Кто воспитывался без религиозного воздействия от старших, кто получил хорошее образование, у кого критический склад ума, богатые социальные связи и много практической деятельности, для того фактическое содержание религии значит не больше, чем древнегреческая мифология, которую вряд ли сейчас кто-то рассматривает всерьёз, хотя культурному человеку полезно её знать. Как же могут договориться сторонники разных взглядов на мироздание при столь разных предпосылках для своих взглядов? Скорее всего, они просто-напросто поссорятся, если начнут спорить на околорелигиозные темы27. Зато они прекрасно поладят, рассуждая о том, как делать крышу на храме, сколько для этого нужно гвоздей и досок. Сам совместный труд – мощный социальный клей. В перерыве можно потравить какую-нибудь байку. И жизнь прекрасна!

Здесь я всё же могу позволить себе высказать собственное мнение. В своё время религиозная идеология была неизбежна и закономерна, и христианство, православие в частности, сыграло великую историческую роль. Тем не менее, «историческое развитие религии состоит в её постепенном исчезновении» (И. Дицген) – как факт это вряд ли кто-то оспорит, ибо общество, в котором мы живём, слава богу, предоставляет возможность выбора, коренным образом отличаясь от того времени, когда религия господствовала безраздельно – с мелочной регламентацией всех сторон жизни, церковными поборами, кострами, кольями, плетьми и остракизмом для отступников. Я полагаю, что мало кто из современных верующих, не испытывающих насилия для выражения своей веры, отправляющих обряды по велению души и воспринимающих это положение как само собою разумеющееся (но которое на самом деле является завоеванием светского общества!), был бы в восторге, попади он вдруг в атмосферу тех времён, хотя, может, на словах он ими и восхищается (вот, дескать, наши благочестивые предки и т. п.). Я даже не говорю о том, что без ослабления религии был бы невозможен научно-технический прогресс, благами которого мы все пользуемся, да и не можем не пользоваться, если хотим оставаться в социуме. Защищая религию, при этом никто не хочет жить в землянке или курной избе (можно, конечно, избежать такой «участи», вообразив себя князем, боярином, заморским купцом или воеводой, однако столь присущая верующим скромность, надо полагать, должна препятствовать подобному воображению). Как выразился А. Зиновьев, «попы, выступающие по телевидению, – трудно изобрести большую историческую нелепость». Для возвращения религии её утраченных позиций необходимо ограничить всеобщее образование 3-мя классами церковноприходской школы, а это ни одна страна, желающая уцелеть в современном мире, позволить себе не может.

Как грандиозный аспект в далёком прошлом нашей страны православие, конечно, представляет большой интерес. Оно оставило значительное наследие, просто не отделимое от образа России, в этом смысле сросшись с нею. Однако как идеология православие исчерпало себя28 – все религии преходящи, – лишь язык прекрасного универсален и хорошо понятен хоть две тысячи лет назад, хоть двести, хоть сейчас. Вот та реальная сила, что сплачивает народы сквозь поколения. Сейчас должно быть неважно, по чьему заказу или с какими целями создавалось прекрасное в прошлом – точнее, это имеет чисто исторический интерес29. Все притязания современной церкви рассматривать старинные произведения русского искусства (архитектуры и живописи) как исключительно церковные должны быть решительно отклонены: это столь же абсурдно, как провозгласить Парфенон достоянием лишь поклонников Афины и Зевса. Надо ведь иметь в виду, что раньше у одарённых людей просто не было возможности проявлять свой талант иначе, как во славу религии – их так воспитывали, к этому приучали, к этому призывали, принуждали и лишь за это вознаграждали. Сейчас же мы в истолковании наследия прошлого можем отделить существенное от несущественного, зёрна от плевел30. В этом привилегия нашего просвещённого (надеюсь) века. Точно так же мы можем сейчас отделить в религии универсальные моральные ценности, которые в ней безусловно содержатся, от всей совокупности прочих предписаний, не имеющих никакого отношения к морали и образующих религиозный культ в его конкретике и обременительности. Причём эти моральные ценности, как сейчас показали учёные, коренятся в человеческой природе, в эволюционной истории человека, и не нужно придумывать никаких сверхъестественных законодателей для их санкционирования. Истинно моральные люди совершают нравственные поступки не потому, что они в каждом случае думают, как к этому отнесётся бог, а потому, что в этом они находят удовлетворение, т. е. такова их природа.

Так уж получается, что я сильно отвлекаюсь в своём повествовании от заявленной темы. Просто хочется воспользоваться возможностью и выразить наболевшее, и я надеюсь, что благосклонный читатель мне простит. Возвращаясь к теме, я хочу подчеркнуть, что для меня безусловный приоритет – сохранение памятников родной старины и беспрепятственная возможность общения с ними. И я могу относиться к церкви как к полезному институту лишь в той мере, в какой церковь способствует решению данной задачи. В этом смысле роль современной церкви весьма различна, даже противоположна в крупных городах, культурных центрах, с одной стороны, и провинцией, сельской глубинкой, с другой стороны.

В большом городе и его исторически значимых пригородах (старинных удельных центрах, ближних монастырях и пр.) в последнее время просто не было заброшенных храмов, все они так или иначе использовались, и выселение церковью культурных организаций, прежде всего музеев (так называемое «возвращение» храмов церкви31), я рассматриваю сугубо негативно. Церковь никогда в плане сохранения памятников не будет лучше музея – прежде всего потому, что, в отличие от музея, это в её функции не входит32. Точнее говоря, церковь сохраняет памятник лишь как орудие для своего идеологического влияния, он для неё лишь средство, а не ценность в себе. Если в этом отношении она сочтёт памятник «неудобным», она с лёгкостью может пойти на его исправление. Ныне покойный директор Государственного института искусствознания А. И. Комеч писал: «В распространенном сейчас стремлении отдать все, даже самые трудносохраняемые памятники в неконтролируемое церковное использование непонимание или намеренное пренебрежение художественными ценностями соединяется с незнанием того, сколько потеряла русская культура от варварства пользователей XVII-XIX вв., сколько сил положили лучшие представители исторической науки и краеведения в борьбе против своевольного невежества собственников, и церковных в том числе. Протестуя против очевидного тоталитарного варварства коммунистов, не надо забывать и об обычном варварстве невежественных собственников, для которых владение объектом всегда превыше его общечеловеческой, художественной, внефункциональной значимости». Можно привести, скажем, такие примеры из уже просвещённого XIX века (более древним временам предъявлять претензии как-то неудобно), когда из-за стремления к ложно понимаемому «благолепию» было уничтожено несколько средневековых фресковых ансамблей33. Лишь в конце XIX века были заложены основы культурного отношения к древним храмам. Как было отмечено в приведённой цитате, революция в своих крайностях сама доходила до хорошо известного варварства (иллюстрацией чего являются, в частности, вышеприведённые примеры по Костроме), но в общем и целом не смогла затормозить процесс, который неуклонно, не без проб и ошибок, но набирал обороты. Непреложный факт, что в советские годы было отреставрировано или даже спасено, восстановлено после войны множество первоклассных церковных памятников, причём некоторые работы не имели мировых аналогов (длившееся около двух десятилетий воссоздание росписей церкви Спаса на Ковалёве в Новгороде, превращённой фашистской артиллерией в груду осколков). Нельзя не привести такой пример: летом 1941 г., в самый трагический период войны, государство нашло средства на срочное укрепление внезапно треснувших сводов древнего Дмитриевского собора во Владимире, которые в противном случае непременно бы обрушились. В скобках замечу, что подавляющее большинство по крайней мере реставраторов архитектуры, по авторитетному свидетельству В. В. Кавельмахера, было атеистическим – искренне, а не из-за опасения «не вписаться» в принятый общественный формат. И теперь, уже на этой основе, «возвращать» церкви значимые объекты, в которые была вложена уйма квалифицированного труда и которые требуют специальных условий пользования, – это преступление перед культурой34. Сохранение таких объектов, вместо манифестации этой задачи у музея, ставится в зависимость от произвола церковного начальства. Разумеется, бывает такое начальство, которое проявляет должное понимание и добрую волю – здесь мне незачем возмущаться всеми без разбора. Так, очень бережно относится к своему чудо-собору Снетогорский монастырь во Пскове35. Но ведь может быть (и бывает!) по-другому. Яркий пример этому – царская резиденция в XVII в. Саввино-Сторожевский монастырь в подмосковном Звенигороде, переведённый в 1995 г. из музейного ведения в почти полное распоряжение РПЦ, и ставший вскоре известным из-за скандалов в связи уничтожением живописи XVIII в. в одной церкви и повреждением живописи XIX в. в другой36. То, что руководство музея не то что «без боя» (пусть обречённого на неудачу, ибо решение уже было принято), но даже с энтузиазмом сдало прекрасный монастырь церковникам, высушившим ансамбль до «евроремонтного» состояния, и куда по религиозным праздникам съезжаются «братки», чьи «крутые тачки» на виду у честного народа «освящают» «мнихи-бессеребреники» – я не сомневаюсь, получит должную оценку у потомков. К сожалению, для истории нашей родины это симптоматично, что интеллигенция порой не справляется с грузом моральной ответственности перед народом своей страны. После 1917 г. это и стране, и самой интеллигенции очень дорого обошлось. Крайне неприятный случай произошёл и после передачи РПЦ Ипатьевского монастыря, когда на территории его Нового города полностью сгорел редчайший памятник деревянной архитектуры XVIII в. – церковь из села Спас-Вёжи, изображение которой и сегодня можно встретить на сувенирной продукции, продающейся в Костроме. Музейных работников за такую халатность как минимум уволили бы с «волчьим билетом», а скорее всего, отдали бы под суд, но начальство монастыря, словно получившее заочную индульгенцию за все грехи, благополучно избежало какой бы то ни было ответственности.

В глубинке ситуация иная. Здесь преобладают памятники не захватывающие своей древностью или совершенством, а, скажем так, добротные, служащие хорошей иллюстрацией вкусов своего времени. Пожалуй, здесь наиболее важный аспект — не столько формы зданий сами по себе, сколько их (зданий) ландшафтная роль37. Без них невозможно представить исторический русский пейзаж: неразрывна их связь с той конкретной местностью, в которой каждое из них существует. Сколь ценен классический русский ландшафт, столь ценны и эти важнейшие его элементы. Сколь обширен этот ландшафт, столь многочисленны и они. Очень небольшая от общего количества доля церквей продолжала, с некоторыми перерывами, функционировать в советские годы в качестве действующих и не была разорена. Во всём Чухломском районе, кроме городской Успенской церкви, я знаю лишь один такой пример – с. Шартаново. Подобные случаи – объективно самые оптимальные для сохранности церквей в условиях местности, где лишь крайне редко мог найтись памятник, который имело смысл музеефицировать (как, например, храм погоста Бережки при усадьбе Щелыково в Островском районе38). В такой местности никто лучше, чем религиозная община, не мог позаботиться о памятнике39. Вторая, подавляющая по численности группа храмов или давным-давно была разорена и заброшена, или какое-то время использовалась в хозяйственных нуждах, но, в конце концов, тоже пришла в запустение и упадок. Как правило, никакие органы охраны памятников такими храмами не занимаются40, их очень много в сельской России, и здесь ведущая роль в их сохранении – когда такие акты имеют место быть – принадлежит церкви, в случаях возможности восстановления прихода, или местной инициативе. Любое такое восстановление храмов – безусловно благое дело, ибо никакие возможные в таких случаях издержки (скажем, чрезмерное повреждение подлинной кладки при неаккуратной вычинке, отсутствие пиетета к росписям) несопоставимы с опасностью разрушения памятника. Любое использование, пусть даже не самое тактичное к подлиннику, лучше, чем заброшенность, – это аксиома. Поэтому в провинции деятельность церкви не вызывает никакого отторжения, скорее напротив. Именно здесь открывается широкое поле для сотрудничества с церковью в деле сохранения культурного наследия России для всех тех, кому оно дорого. Как частный случай такой тенденции и можно рассматривать моё обращение за помощью к введенскому батюшке.

***

Чуть только познакомившись с ним во дворе его дома, с которого открывается изумительный вид на село Введенское с двумя храмами, я сразу же приступил к изложению дела. Поскольку я смотрел на вещи с чувством меры, не надеясь ни на какое чудо, я просил об организационной помощи в тех масштабах, которые сам мог полностью или по большей части оплатить. Я не кривил душой и действительно вёл речь лишь о заделывании рубероидом «дыры» над ангелами. Рассчитывая на пару-тройку дней, я мог бы принять у себя дома людей, если бы их нашёл батюшка. В такой форме моя просьба вызвала недоумение у о. Варфоломея: с одной стороны, он не понимал, зачем это нужно (лишь один скат, а не весь храм; какие-то росписи), а с другой, он сетовал на занятость людей. Может, сыграла свою роль и моя резковатость. Расстались несколько холодновато, батюшка записал мой телефон и обещал связаться, если вдруг что придумает, но призвал особо не рассчитывать.

Однако не прошёл я и сотни метров от его дома, как он неожиданно позвонил и предложил пообедать вместе с ним, на что я с удовольствием согласился, повернув обратно. Как это хорошо известно тем, кто в курсе, именно за трапезой невозможно скрыть, что ты атеист. При разговоре во дворе ведь речь шла исключительно о деле, а моё отношение к вере принималось априори положительным. Выяснение же за трапезой столь существенного пункта, надо думать, добавило подозрительности батюшке в мой адрес. После обеда ему довольно спешно надо было ехать в Чухлому, так что он мог меня подбросить от Введенского до поворота на Коровье. В пути беседа продолжалась в полемическом ключе. И тут, несмотря на дела в Чухломе, батюшка поворачивает в Коровье. На такое развитие сюжета я совсем не рассчитывал, ибо в храме нам пришлось вместе подниматься на трапезную, а подъём туда, как я уже писал, был сделан мною довольно опасным: я не думал, что кто-то ещё им воспользуется. За себя отвечать – это одно, а тут довелось поволноваться за другого человека, тем более, облечённого саном. Слава богу, обошлось благополучно. Батюшка осмотрел объект, ничего особенного при прощании не сказал, и, потеряв на Коровье приличное время, отправился по заждавшимся делам в Чухлому.

Моя жизнь собралась было продолжаться своим чередом, да не тут-то было. Поскольку никаких сигналов от батюшки не поступало, да и психологически я не был готов на столь скорую реакцию, в обеденное время следующего дня – первого дня осени – я направился, как обычно пешком, в «Чухломбург», что-то нужно было купить. Прошёл я всего лишь до Лукинской горы (это 10 минут пешком от Коровья), и тут навстречу несётся белый потрёпанный судьбой «Жигуль» со складной металлической лестницей на багажнике и тормозит передо мной. Хорошо, что мне довелось предварительно познакомиться: это Толя Кудинов, «правая рука» батюшки и видный деревенский работник. В начале июля мне нужно было увезти небольшой груз из Введенского в Коровье, и я пытался найти водителя, который бы на это согласился. В сельской администрации мне и дали Толин телефон, мы договорились и благополучно привезли груз на этом самом «Жигуле» в Коровье. И вот теперь наше эпизодичное знакомство обернулось важными последствиями. Узнал-то ведь меня он: у меня плохая память на лица, да и на машины. С Толей вместе ехал парень Рома, тоже каким-то образом связанный с церковными делами. Смутно соображая, что всё это значит, сажусь в машину и еду обратно в Коровье, к храму. Чуть вскоре приезжает и батюшка.

Начиная с этого момента, я фактически перешёл на положение подчинённого, ибо инициатива уже исходила не от меня; события разворачивались независимым от меня чередом, а я лишь к ним приспосабливался, добавляя скромные пожелания. Надо сказать, что это было фактором огромного облегчения для меня, ибо, во-первых, я чувствовал, что дело важно не только и даже не столько для меня, и во-вторых, добровольно подчиняться чужой воле и обстоятельствам всё-таки проще, чем самому принимать решения и держать ответственность за всё – особенно в таком деле, с которым ты в одиночку точно не справишься, но которое, ты точно знаешь, нужно делать. Я не задавал лишних вопросов, сразу как-то это осознав, и, впервые поднявшись по лёгкой привезённой Толей лестнице на четверик, принялся с самозабвением вырубать разросшиеся тут древеса и кустарники. Меня просто захватила волна эйфории: я наконец «дорвался» до того, что так долго хотел и что представлялось таким несбыточным.

Батюшка же принимал решения по ходу дела. Оказывается, он и вчера поднялся на трапезную уже имея умысел: прикинуть, хватит ли ихней лестницы или нет. Решение одного вопроса делало возможным или даже вынуждало к рассмотрению следующего, и так продолжалось вплоть до окончания работ, т. е. никакого изначально имевшегося генерального плана не было, тем более, что вопросы с финансированием тоже решались батюшкой в режиме реального времени – уверенности, что удастся найти соответствующие средства и всё получится, не было. Так вот, за осмотром южного ската следует вердикт: обнажившиеся из-за бури жерди обрешётки слишком гнилые, чтобы на них стелить рубероид, поэтому их надо заменить на что-то новое. После удаления же с низа ската всей обрешётки стало хорошо видно, насколько прогнили тут и несущие стропила (как к ним приколачивать новые доски?), а также мауэрлат. И у батюшки оформляются намерения. Я не знаю, сколько всего ему удалось найти спонсоров и кто они (я не был посвящён в эту сторону дела); я познакомился только с одним (может быть, и главным), приехавшим по просьбе батюшки на следующий день. Это Евгений Бедов, владелец мебельного производства в Чухломе. Затем приехали доски, а ещё чуть позже – кровельный металл, и завертелось нечто такое, о чём я и помыслить не мог, когда обращался за помощью к о. Варфоломею.

По прибытии досок были сразу же сделаны прочные лестницы на колокольню (т. е. на уровень верха трапезной) и на четверик, так что вертикальные перемещения уже стали осуществляться без риска для жизни. Первую неделю мы работали втроём: Толя, Рома и я; даже батюшка, в перерывах организационных хлопот, вносил трудовую лепту. За эту неделю был сначала полностью очищен от старых кровельных конструкций тот самый южный свод, под которым скрываются мои ангелы, затем здесь сделаны новые стропила, настлана обрешётка, и вот уже этот скат засверкал новым металлом. За первой неделей должен был последовать перерыв, так как батюшке нужно было уехать в Москву, да к тому же как раз на эту неделю прогноз передавал дожди. Решено было пока не обдирать металл с остальных скатов, чтобы своды во время дождя не промокали, но зато было сделано всё, чтобы южный скат закрыть полностью – пришлось это завершать под уже начинавшимся дождём. Я получил распоряжения на время перерыва, и мы расстались.

Основная моя функция, когда я временно остался один, была, конечно, сторожевая, ибо было заготовлено много стройматериала – досок, металла, здесь же была спрятана тяжёлая станция-генератор, и за всем этим мне надлежало вести дозор. Деловые же пожелания, во-первых, касались барабанов. Из сказанного выше читатель должен был понять, что к моменту начала наших работ уцелели всего две малые главки (на одной даже каким-то чудом держался крест). Их пришлось искусственно обрушить, иначе они непременно упали бы сами в ближайшие годы, и тогда вся наша работа пошла бы насмарку. Когда их обрушили, стало ясно, что угловые барабаны представляют собою пустотелые цилиндры кладки, открытые сверху. Вот эти-то полости и надо было закрыть, чтобы там не скапливался снег, туда не капал дождь и т. п. Нуждался в защите и свод главного барабана. Батюшка предлагал закрыть барабаны плоскими щитами, я же наивно надеялся, что удастся устроить пирамидальные скатные конструкции. До работ на барабанах у меня всё равно руки в перерыв не дошли, зато я выполнил другое распоряжение, которое поступило раньше и обладало приоритетом.

Какая судьба уготована в нашем предприятии трапезной, я не имел тогда ни малейшего понятия. Ещё во второй день работ с неё были сброшены остатки старой кровли: жестяные листы и сгнившие фрагменты стропил, а также лежавшая здесь большая луковица центральной главы. Ну, думал я, значит так надо в плане расчистки пути к четверику, чтобы удобно было с досками и металлом подходить. Однако за этим последовало распоряжение: заняться бортами – выступающими выше свода участками фасадных стен, на которые опиралась кровельная конструкция. Мне с трудом верилось, что на трапезной что-то удастся сделать (дай бог разобраться с четвериком!), однако, как говорится, приказ есть приказ. Метеопрогноз оправдался: несколько дней кряду шёл дождь, – и как только небо прояснилось, я приступил к этим бортам. Они очень сильно пострадали как из-за многолетнего увлажнения и вымораживания, так и из-за корней деревьев и кустарников; общий вид здесь сильно напоминал руину. А задача была –  расчистить кладку до такого уровня, с которого она становится прочной.  Вслед за удалением покрывавшей кладку дернины, древесных пеньков и корней пришлось полностью разобрать два верхних ряда кирпичей и частично третий. Также – насколько хватило времени – я сбросил толстый почвенный слой с периферийных участков свода.

Я уж заждался, когда возобновятся большие работы, и вот звонит батюшка и сообщает, что дополнительно нанимает во Введенском новых людей, они приедут оценить, что предстоит делать, и я должен теперь поскорее расчистить от всего лишнего остальные скаты четверика. Эта директива снимала бывшую до этого неопределённость, ибо восточный скат, сохранившийся лучше других, при первых обсуждениях решено было не трогать. Похоже, крыша в итоге приобретёт однообразный яркий облик…

***

Далее работа продолжалась ударными темпами почти без перерывов вплоть до самого конца. Этому способствовала совершенно необычайная для сентября погода. Обычно в это время года довольно пасмурно – по меньшей мере, погода отличается непостоянством. Нынешний же сентябрь, за исключением единственной недели – той самой, на которую приходился вынужденный перерыв – был ясным и не по-осеннему жарким. Природа возместила осенней погожестью ненастное лето, и я даже от кого-то слышал такую шутку: не было лета летом, так хоть в сентябре его увидели. Нечего и говорить, что для кровельных работ, при которых своды так или иначе пребывают некоторое время открытыми и уязвимыми для осадков, да и для труда самого по себе это было очень благоприятное обстоятельство.

Рома к этому времени уехал на заработки, зато теперь на храме стучала молотками, ревела бензопилами, звенела болгаркой, можно сказать, целая бригада: в иные дни было до 8-ми человек. Установился своего рода распорядок дня. В начале 9-го часа утра к храму подъезжала первая машина, а чуть позже к ней присоединялся белый «Жигуль» Толи. Я, к стыду своему, в это время ещё спал – такой у меня суточный ритм, и меня или будил звук мотора, и я сонным глазом в окно наблюдал за появлением у храма машин, или вовсе, просыпаясь и выглядывая в окно, я уже заставал там людей за делом. «Накушавшись  чаю» и придя в себя, я сам отправлялся на подмогу. Примерно к часу дня привозил обед батюшка. Поначалу, ещё до недельного перерыва, имели место попытки приготовления еды в моём доме, однако у меня лишь одна электроплитка, и батюшка решил, что будет намного проще, если он будет готовить обед у себя и в таком виде доставлять его в Коровье. Это освободило меня от многих хлопот, и к тому же я должен сказать, что в это время я питался так, как я не могу позволить себе в одиночку. Более того, батюшка исправил бывший в моём доме недостаток в тарелках, стаканах и столовых приборах, и теперь всё это завелось у меня в избытке. Однако, всё равно пространства в квартире не хватало, и для обеда приходилось разделяться на две группы. За обедом (моя очередь была во второй группе) нередко следовал идеологический диспут с батюшкой, по итогам которого мы вырабатывали мудрое решение, как нам общаться друг с другом дальше, однако оно всё равно соблюдалось плохо, и нам порою приходилось взаимно извиняться. После обеда совместные работы продолжались до вечера, до отъезда введенских тружеников, я же потом какое-то время оставался на крыше один, встречая на ней великолепные закаты. Однако не закаты были тому причиной, а моя инициатива, принявшись за которую, я уже не мог отступить и был вынужден её заканчивать в условиях, когда время «поджимало».

События стали развиваться очень быстро – гораздо быстрее того размеренного темпа, когда мы малым составом только начали. Собравшаяся теперь разношёрстная бригада бойко взялась за остальные скаты четверика, начиная с восточного и продолжая против часовой стрелки, при этом сразу же часть сил была задействована на трапезной. Решение о том, как делать крышу на трапезной, пришло не сразу; к совету даже привлекался человек, заставший храм ещё в целости. Сначала предполагалось установить горизонтальные поперечные балки (с одной стены на другую) по образцу прежней стропильной системы. Однако, во-первых, для этого нужны были 9-метровые брёвна (именно такова ширина трапезной), а во-вторых, требовался кран, чтобы поднять их наверх. В конце концов, сошлись на варианте, который позволял обойтись наличными материалами и силами. Этот вариант заключался в следующем. Предварительно борта (те самые, которые я чистил в перерыве), где требовалось, были надложены новым кирпичом для создания горизонтали, на которую укладывались брусья-мауэрлаты, скреплявшиеся с кладкой при помощи анкеров. Только лишь эти мауэрлаты послужили опорой для  Λ-образных стропил, снабжавшихся для жёсткости ригелями (делавших стропила А-образными).

Я же очутился в стороне (точнее говоря – на высоте) от всей этой сутолоки, взяв себе отдельную задачу. Меня не оставляла мысль всё-таки покрыть барабаны, особенно центральный. Ну просто негоже было его чем-то не увенчать, иначе пострадал бы самый вид церкви, прежде всего силуэт. Церковь без купола – всё равно что птица без крыльев, люстра без лампочки или ракета без боеголовки. Вот и взялся я мастерить пирамидальную 8-мигранную (по числу граней барабана) конструкцию. Можно сказать, что это мой скромный персональный вклад в новый облик церкви. Похоже даже, что никто, кроме меня, на центральный барабан и не забирался. Так что я имел привилегию наблюдать за восхитительными картинами, открывавшимися со столь высокой позиции. Впрочем, наслаждаться видами особо не было времени, ибо взятая мною работа стала затягиваться сверх ожидания, а дела на четверике побежали с непостижимой быстротой, так что я рисковал утратить самую опору для своей лестницы, т. е. доступ на купол, до завершения своего намерения. Вот и пришлось немного понервничать, к тому же под конец потребовались операции, плохо совместимые со спешкой по соображениям безопасности – высота, как-никак41. К счастью, мне помогли с нарезкой металла болгаркой – только так удалось управиться. Правда, результат получился не вполне удовлетворительный: с некоторых ракурсов хорошо видно, что моя пирамидка нахлобучена криво. В оправдание могу сказать, что ставка была сделана прежде всего на функциональность (чтобы не протекало), и что с главных ракурсов (со стороны подъездов к селу) изъяны не бросаются в глаза. Остальные барабаны пришлось закрывать Толе (я бы не успел), и уже без вариантов – простыми плоскими щитами. Мне удалось лишь настоять на том, чтобы вместо недолговечного рубероида батюшка позволил взять на это дело несколько листов металла из «основного фонда»42. К тому моменту, как Толя принялся за щиты, уже была в разгаре настилка листов на восточном и северном скатах, так что её пришлось приостановить, пока не были закрыты оба восточных барабанчика. Толя это сделал весьма оперативно.

После того, как я закончил с куполом и у меня отлегло на душе, долго думать, чем именно себя дальше занять, не пришлось. Вводился в действие заключительный акт, хронологически наложившийся на завершение предыдущего. В принципе, наступление каждого нового этапа было и неожиданностью, и большой радостью для меня. Вот и теперь – на грузовике-ГАЗе приехали леса. Леса незаменимы для подъёма на крышу алтаря. И сценарий теперь приобретает логическую завершённость. Лишь бы ничто не помешало его реализации! Шутка ли: ещё не полностью был закрыт четверик, только-только начали устанавливаться стропила на трапезной, а часть сил уже снимается и перебрасывается на новый участок. На алтаре выпало работать только товарищам из близкого круга батюшки: Толе, Диме, Роме, вернувшемуся с заработков и присоединившемуся к нам «под занавес», – ну и мне, грешному. Толя собирает леса, действуя сам и давая распоряжения, как человек, для которого эта работа вполне привычна. 5-тиярусная конструкция соответствует 10-ти м. И совершенно новые впечатления: тоже высота, но виды другие; вместо села и дальних просторов – лес кладбища, кроны деревьев которого поднимаются выше самого храма. Одна близкая и высокая ёлка так и вовсе касается своими лапами алтарной крыши. Спокойная и пока ещё тёплая осень, тишина и благодать. Повторяется уже ставшая привычной схема действий: сначала удаляется весь хлам с повреждённой части кровли, в том числе упавшая главка, несколько лет назад эту кровлю и продавившая, и затем решается судьба более или менее уцелевшей части. Поскольку над алтарём устроен треугольный фронтончик – воротиловский изыск, – кровельная конструкция здесь включает т. н. «кукушку» и довольно сложна. К счастью, именно здесь, при «кукушке», хорошо сохранились стропила, и их решено было не трогать. Это и послужило важнейшем фактором нашего успеха на алтаре, существенно сэкономив нам силы. Более нигде на всём храме мы не оставили несущие элементы предыдущей кровли, только тут – над конховой частью алтаря.  Нужно было лишь кое-где укрепить уцелевший стропильный конгломерат, затем вставить между ним и четвериком три новые А-образные стропилины и покрыть всё вместе обрешёткой.

До тех пор, пока дело не дошло до настилки металла, алтарный свод был обнажённым, а ведь сентябрь подходит к концу, и хорошая погода стоит уже подозрительно долго, так что когда наконец небо стало заволакиваться пеленою лёгких туч, мне довелось поволноваться за судьбу потухшей, но всё ещё читающейся «Тайной вечери» в интерьере – как прежде я беспокоился из-за своих ангелов. Одною ночью даже поморосило, но провидение всё же уберегло наш алтарь, отложив существенную переориентацию погоды вплоть до завершения всех работ. Коллектив, закрывавший трапезную, управился ранее нас, и ощущение многолюдного большого предприятия сразу же спало, а мы остались последними. На нашу долю выпало и счастье осознать победу. Батюшка даже привёз к финальной трапезе бутылку вина, и все, кто хотел, получили возможность сказать торжественную речь. Батюшка в том, что всё удалось, видел реализацию божественной воли, я же поблагодарил всех собравшихся и выпил за союз верующих и «беспартийных».  За лесами и прочим инвентарём на другой день приехал грузовик, после чего я вновь остался один.

Как ни стремительно пролетел за только что описанными хлопотами сентябрь, всё же я успел привыкнуть к установившемуся ритму, и когда он пресёкся, наступило тяжело переживающееся переходное состояние – возможно, оно многим знакомо, когда резко приходится менять привычки и образ жизни, или когда напряжённое ожидание чего-то, делающее жизнь целеустремлённой и яркой, вдруг исчезает по причине достижения этого «чего-то», и наступает своего рода апатия. А тут ещё и погода подыграла, вместо одной крайности – сухости и аномальной для сентября жары – ударившись в другую: уже 7 октября начал падать снег, и не слегка и сразу же тая, а весьма основательно, покрывши за 3 дня землю довольно густым покровом. Необычайное зрелище было при ещё не полностью облетевших деревьях, зелёных кустах сирени, цветущих осенних цветах. А у меня ведь ещё много забот, к которым пройденный большой этап меня вынуждал по принципу «сказал А, говори Б».

Недопустимо, конечно же, было бы оставлять образовавшееся вокруг храма месиво из сброшенного сверху старья – это и некрасиво, и небезопасно из-за торчавших гвоздей. Но к этому я приступил позднее, а в первую очередь я занялся заколачиванием окон храма полиэтиленом. Мысль об этом была вполне естественной, ибо очень странно было бы защитить храм сверху дорогой красивой крышей и по-прежнему позволять залетать внутрь дождю и снегу, в то время как исправить сие несоответствие – сущий пустяк по сравнению с крышей. Выполнение этой несложной задачи, правда, сильно затянулось против ожидания. Грустновато всё же после пережитого опыта совместной работы очутиться одному. Справившись с окнами, я смог насладиться замкнутостью интерьера – тем качеством, которого ему явно не хватало прежде. Помимо этого, я счёл нужным сделать прочную постоянную лестницу для того, чтобы забираться на свод трапезной (и оттуда на колокольню), – в той самой шахте в притворе, где некогда находилась винтовая лестница и где я сделал первый шаткий подъём, по которому пришлось подниматься батюшке при ознакомительном визите. Шахта в последнее время была пустой, зияя при взгляде в проём рядом со входом в верхний храм, и поэтому опасной. Теперь же я перекрыл в этом уровне шахту мостком, а в проём вставил прочную закрывающуюся дверь. В итоге были соблюдены требования безопасности, а подъём наверх стал и комфортным. Он так или иначе необходим, чтобы следить за состоянием кровли трапезной и оперативно реагировать, если будут какие-то неполадки. Да и свободный доступ на колокольню – весьма привлекательная штука. Кстати, после того, как я соорудил внутри здания только что упомянутую лестницу, отпала нужда в приставной внешней лестнице, использовавшейся при кровельных работах. Её я затащил на колокольню, и в колокольне теперь можно забираться на самый ярус звона – давно, правда, лишившийся перекрытия, на котором стояли звонари. И если уж не расхаживать там, то просто подняться на высоту и обозревать оттуда окрестности теперь стало доступно. Для меня это своего рода дополнительное вознаграждение за перенесённые труды.

Лишь закончив всё, что планировалось собственно для храма, я взялся за наведение порядка у его стен. Это произошло весьма своевременно – у меня были лишь три дня до того, как неожиданно (я не всегда слежу за прогнозом) повалил снег, и завершать уборку завалов сброшенного с крыши старья пришлось уже во вполне зимних условиях…

Идея создания этого сочинения пришла мне в голову ещё в разгаре тех работ, которые я должен был сделать сам после обновления кровли. Всё то время, что я обдумывал и писал эти страницы, я продолжал заниматься храмом и жить рядом с ним. К слову сказать, я прежде никогда так долго кряду не оставался в Коровье. За это время мне повезло существенно продвинуться в обживании дома, который прежде был почти пустым, а теперь в нём появилось некоторое подобие уюта, что вряд ли бы получилось при иных обстоятельствах. Так что, образно выражаясь, не только я позаботился о храме, но и он обо мне. Возвышенное дело оборачивается ещё и полезным бытовым следствием. Вот как бывает в этой жизни!

Мне бы хотелось, чтобы читатели увидели в моём изложении нечто большее, чем частную историю, занимательную саму по себе. Если бы это было так, я не решился бы её напечатать, хотя бы в силу того, что о. Варфоломей избегает публичности – то ли из скромности, то ли по каким иным причинам, но это его право, так что если я в чём-то его нарушил, предав гласности что-то лишнее, то прошу у батюшки прощения. Да я и сам такой: у меня, например, никогда не возникало потребности поведать urbi et orbi о моей деятельности в Пахтине из-за глубоко личного отношения к нему. В случае же с Коровским храмом я считаю очень важным рассказать о том, что теперь чувствую, знаю, сделал в связи с ним, и веские причины для этого должны извинить в глазах батюшки мою чрезмерную болтливость.

Во-первых, мои поверхностные наблюдения, на которые меня вдохновили наши работы на крыше, позволяют сделать вывод об особой ценности Коровского храма – хотя бы в масштабах Костромской области. Я просто не имею права так эгоистично «личностно присвоить» храм, как я это сделал с созданным мною уютным мирком в Пахтине. Между национальным достоянием и реализацией моих собственных фантазий всё-таки огромная дистанция. Возможно, – я искренне надеюсь на это, – найдутся профессиональные искусствоведы, которым мои наблюдения покажутся интересными, и они смогут их уточнить или развить. Во-вторых, я считаю наш опыт очень позитивным примером, достойным распространения. Сейчас общество расколото по идейным установкам, и крайне важно показать, что соотечественники могут и должны забыть о разногласиях, объединяясь для важного дела. К самому этому делу я и хочу призвать – пусть оно станет платформой для согласия43. Я глубоко благодарен тем людям, которые совершили пожертвования для нашего храма. Это тоже очень оптимистичное обстоятельство. Быть может, пример жертвователей и такого замечательного организатора, как о. Варфоломей, ещё кого-то вдохновит на аналогичные деяния. Заброшенных, разрушающихся храмов у нас ведь очень много.

И самый первый, вернейший кандидат на такую заботу – Спасо-Преображенский собор в Чухломском кремле. Много ведь не надо – достаточно хотя бы обновить кровлю, как мы сделали в Коровье,  – это остановит разрушение и без того изуродованного в советские годы храма, которое особенно прогрессирует в последнее время. Такое мероприятие было бы несопоставимо полезнее и гораздо дешевле, чем «воссоздание» часовни на площади перед зданием администрации («Белым домом»). Но для этого нужно, чтобы сердце скорбело о подлинном историческом сокровище (беда которого заключается в том, что оно неприметно в современной застройке), а не помышляло о показном «благодеянии».  Ибо  планирующееся выделение средств на строительство абсолютно нового объекта44 смотрится странно на фоне крайне плачевного состояния старинного городского собора.

Мы почему-то охотно сетуем на утраты русской культуры в годы «воинствующего атеизма», но при этом остаёмся халатно равнодушны, если нам предоставляется возможность повлиять на судьбу того или иного памятника ныне. Например, минувшим летом в Чухломе при проведении ремонтных работ в одном доме (замене подгнивших нижних венцов) были обнаружены 2 мраморных надгробия в его фундаменте. Хозяин дома, узнав об этом, естественно, не захотел продолжать жить на надгробиях, и попросил их оттуда убрать. Встал вопрос: что же с ними делать дальше? Работники, на мой взгляд, поступили грамотно и сделали всё, что могли. Они дали знать музею и обратились к администрации кладбища. Ни с той, ни с другой стороны содействия они не получили, и, будучи вынуждены надгробия куда-то увозить, выгрузили их у заброшенной часовни в одной из ближних к Чухломе деревень, предварительно сфотографировав. Я никого не хочу винить, ситуация ведь нестандартная и формально ни к чему не обязывавшая. А вот теперь сообщаю, – если с памятниками что-то случится, чтобы сведения о них не пропали, – что первый из них принадлежал крестьянину деревни Стёпаново Евгению Яковлевичу Боброву (умер предп. в 1890 г.), а второй – крестьянину деревни Тимофеевской Матвею Дмитриевичу Шорину (умер в 1877 г., жил 64 года), причём ближайших родственников и того, и другого без труда можно обнаружить на чухломском кладбище, где сохранились памятники Ивана Евгеньевича Боброва45 (умер в 1911 г., жил 66 лет) и Анны Терентьевны Шориной (скончалась в 1881 г., жила 65 лет). Очевидно, фигурирующие на первых надгробиях лица были погребены рядом с фигурирующими во вторых, но варварское изъятие мраморных памятников для бытовых нужд действовало избирательно. Так почему же неожиданно обретённые фрагменты родной истории не вернуть на законное место? Ну хорошо, предположим, администрация кладбища ни в какую не захочет, так что – неужели в центре города не найдётся клочка земли, где бы их можно было надёжно сохранить? Зачем они лежат теперь в той деревне, с которой обозначенные лица никак не связаны? Если кого-то отталкивает такая тематика, то сообщаю (не говоря уже об интересе потомков), что, во-первых, надгробия с эпитафиями считаются важным историческим источником46, а во-вторых, существуют примеры практики (например, в Подмосковье), когда ценные старинные надгробия, с которыми на современных погостах порою обращаются, как к мешающим глыбам, в целях их сохранения перевозятся в надёжное место, к тому или иному действующему храму, издаются об этом проспекты, пишутся статьи и т. п. Иначе где она, «любовь к родному пепелищу…», с которой я начал свою заметку? К счастью, ничего непоправимого с нашими двумя надгробиями пока не произошло, и я надеюсь, что ошибка будет исправлена. Даже лично готов в этом участвовать.

В заключение я хочу поблагодарить всех лиц из с. Введенское, трудившихся на крыше нашего храма, и всех жителей с. Коровье (в т. ч. персонально Игоря Розанова), внёсших лепту в сбор средств для этого дела.

Коровье, октябрь-ноябрь 2015 г.

Примечания:

1  Доказать это очень просто: достаточно увидеть, сколь активно религиозные идеологи эксплуатируют приязнь народа к своим историческим памятникам (т. е. не пробуждая её, а именно отталкиваясь от неё как от факта!), направляя это стремление в нужное им русло. Идеологов поддерживают практики: церковь стремится распоряжаться наиболее древними, глубоко впечатляющими храмами, чтобы поставить их воздействие себе на службу. Налицо один из классических случаев подмены понятий, попытка обосновать крайне искусственное и реакционное построение здоровым чувством, не нуждающимся ни в каком обосновании. В данном случае это чувство является одним из стержневых условий существования любой нации: без него нация попросту не жизнеспособна. Применяя эволюционный подход,  легко сделать вывод, что у живой нации в силу самого факта её бытия это чувство достаточно развито.  И чтобы убить нацию, достаточно такое чувство или пищу для него устранить. Это прекрасно понимали наши враги. Например, один из фашистских идеологов в своей инструкции писал: «Достаточно уничтожить памятники культуры народа, чтобы он уже во втором поколении перестал существовать как самостоятельная нация. Не оставлять без внимания ни один мало-мальски приметный музей, архив, собор, церковь». Курсив мой.
2   Если условно принять (в соответствии с устоявшейся традицией) за время основания населённого пункта год его первого письменного упоминания, то Пахтину в уходящем году исполнилось 400 лет: деревня значится в Дозорной книге 1615 г. Но очевидно, что деревня существовала и до этого. Таким образом, она пережила Смутное время, но не уцелела в перипетиях века XX-го.
3   «…один из тех домиков, которые в здешней лесной местности ничего не стоят, но, однако,  дают кров.» – Н. С. Лесков, «Однодум». Сказано как раз про нашу местность.
4   Показательно, что на карте Костромской губернии 1822 года, доступной в Интернете, из всей коровской округи показано лишь Ивановское, причём как село, т. е. усадьба и Коровье фактически смешались. То же самое восприятие отражено во встречающихся упоминаниях моей Троицкой церкви как церкви в Тимошине (усадьба, находящаяся примерно в 1 км от Троицы).
5   Правда, к моменту строительства Коровской церкви Николай Петрович владел Ивановским всего лишь 3 года, но сам факт его последующего долгого проживания в Ивановском говорит о прочности намерений и возможностей.
6   Это предположение подтвердил коровский старожил А. Карепин, причём без каких бы то ни было наводящих вопросов с моей стороны. С его слов, сначала памятники сдвинули в одну кучу, чтобы они не мешали движению грузовиков вокруг церкви, когда в её верхнем этаже был зерносклад, а внизу работала сельская электростанция. Потом председатель колхоза Василий Горячев распорядился лермонтовские надгробия (их было не менее 6-ти) привезти к ферме, фундамент которой заливали рабочие-молдаване.
7    Любопытное материальное свидетельство богатства этой усадьбы я нашёл в заброшенном доме одной из соседних с Введенским деревень. Это сохранившаяся на 2/3, и потому никому из многочисленных «посетителей» пустого дома не приглянувшаяся, фарфоровая тарелка  XVIII в., предположительно подмосковного завода Гарднера. Производство русского фарфора тогда только-только было налажено, и он стоил хоть и дешевле немецких аналогов, которых он копировал, но всё равно очень дорого. Откуда ещё, кроме как из разгромленной после революции усадьбы, могла очутиться в обыкновенном крестьянском доме первой половины XX века эта тарелка, мне не приходит в голову.
8   Завершение коровской колокольни спереди частично лишилось кровельного покрытия, и если приглядеться к обнажившейся кладке, то кажется, что здесь были повторены и своеобразные уступчатые ниши на каждой из четырёх сторон – в Костроме они были открытыми, а в Коровье их хоть и выложили, но упрятали под кровельную обшивку. Быть может, это главная причина, почему до сих пор никому не пришло в голову связать Коровье с костромским Петром и Павлом, хотя изображения обоих храмов можно встретить буквально на одной страничке в Интернете. Скорее всего, дело тут также в том, что церковь Петра и Павла сфотографирована крупным планом с востока и издалека с севера, в то время как Коровский храм лучше всего обозрим с запада – так его обычно и фотографируют (для костромского храма это соответствует виду с противоположного берега Волги, снятому, например, Прокудиным-Горским, но на столь дальних планах детали совсем не различимы).  Надо хорошо знать памятник лично, привыкнуть к нему, чтобы хватило мимолётного взгляда на изображение утраченной костромской церкви для осознания тесного родства.
9   Кажется, я догадываюсь, в чём тут дело. При строительстве храма в оконные проёмы были сразу вмонтированы металлические сетки, и когда ещё не было появившейся в нач. XX в. лестницы всхода (до сооружения которой в центре западного фасада во втором ярусе было окно), проём на северном фасаде давал единственную возможность поднять в верхний храм половые доски, детали иконостаса, иконы и вообще любые крупные предметы, которые невозможно было нести по винтовой лестнице в притворе.
10   На первый взгляд, это утверждение может показаться натяжкой (по отношению к колокольне Ильинской церкви села Яковлевского Костромского р-на). Однако надо иметь в виду, что «чистый» проект кремлёвской колокольни  – это проект, совершенно невообразимый для села по богатству, масштабам, сложности архитектуры. Конечно, колокольня в Яковлевском иных пропорций и гораздо скромнее по оформлению. Как я интерпретирую ситуацию, впоследствии зодчий оказался не вполне довольным достигнутым в Яковлевском результатом: как-то неубедительно угадывался в яковлевской колокольне проект-первооснова.  И вот много-много лет спустя, в 1830-е, строятся две одинаковые колокольни в Чухломском уезде: в сс. Введенское и Лаврентьевское… См. примечание 12.
11   Есть всё же случаи, когда колокольню не успели пристроить – например, в Турдеевском погосте (ныне с. Федьково) на севере  Чухломского района.
12   Только сейчас, открывши для себя подробно творчество Воротилова, я неожиданно по-новому взглянул на эту колокольню, к чему и вас призываю. Надеюсь, и вы вслед за мной испытаете чувство удивления. А мне так и хочется воскликнуть: да вот же она, колокольня костромского кремля в провинциальном исполнении!!!
Суть мне здесь видится в том, что зодчий избрал путь редукции членений и сокращения масштаба по отношению к кремлёвской колокольне, и за счёт этого ему удалось более убедительно воспроизвести дух последней, чем в Яковлевском. По крайней мере, ориентация Введенской колокольни на костромскую мне представляется бесспорной. Чтобы убедиться в этом, достаточно задаться простым вопросом: а какой ещё памятник  можно поставить рядом с  Введенской колокольней?..
Любопытно также, что снова мы сталкиваемся с ситуацией повторного применения одного и того же, и очень хорошего проекта. Тяжело поверить, хоть это и отдаёт какой-то мистикой, что совпадение случайно. Но факт остаётся фактом: других примеров буквального повторения церковных зданий не только в масштабах Чухломского, но и совокупности соседних районов нет (по крайней мере, мне они не известны). Так что две приведённые пары выглядят совершенно изолированно, и вот теперь оказывается, что между ними, хоть и они и разделены почти полувеком, можно предполагать связь.
А эпизоды пристройки Воротиловым колоколен к уже существовавшим храмам были для него обычной практикой, причём и он не очень-то считался со стилистикой этих храмов, а ярко проявлял свою творческую индивидуальность. Во Введенском-Лаврентьевском мы имеем дело со временем гораздо позднее смерти зодчего, но наследственность ведь показательна! Честное слово, когда я приводил этот пример, я и не подозревал, что он так близко коснётся темы нашего повествования.
13   Несомненно, однако, что строительство притвора было обусловлено в первую очередь причиной функционального свойства, а именно желанием увеличить площадь трапезной.
14   Экономия дров – очевидно, нужда, более свойственная городу, потому что в город дрова нужно привозить издалека.
15   А ведь от этого можно было и отказаться, сохранив внешние композиционные достоинства, –  в этом убеждает пример Успенской церкви с. Романово в Судиславском р-не (фактически – в окрестностях Костромы).  По всей видимости, и этот храм, выстроенный около 1800 г., связан с наследием Воротилова. Может даже, здесь работал тот же коллектив, что и в Коровье.
16   Очень любопытен необычайный пример широкой, но при этом весьма короткой трапезной у Богородицкой церкви исчезнувшего с. Озарникова, расположенной у дороги Чухлома-Судай и недавно взятой под опёку. Такая трапезная, вкупе с другими особенностями проекта, была, несомненно, применена для создания ярко выраженного художественного эффекта у целого. К сожалению, по натуре сейчас проследить это невозможно, ибо храм сохранился со значительными утратами. Боже мой, насколько это интересно – обнаруживать факты живого, высококачественного творчества в сфере даже рядового сельского храмоздательства, и насколько себя обедняют сторонники чисто религиозного взгляда на церковные здания, обычно не чувствительные к подобным фактам, да и ко много чему ещё.
Мне в плане только что сказанного вспоминается Крестовоздвиженская церковь в Иркутске (1758), по стилистике представляющая собой причудливую смесь барочного православного храма с… буддийской пагодой, что, учитывая географическое положение Иркутска и связи иркутского купечества, вполне закономерно. Кроме того, это единственный храм не то что в городе, но и во всей Сибири, сохранивший подлинное убранство интерьера XVIII в. Словом, памятник чрезвычайно яркий. При посещении этого храма в «неурочное» время (т. е. в отсутствие богослужения) сталкиваешься с ворчащей смотрительницей: дескать, приходят тут всякие – «как в музей» (какой ужас! как будто этого нужно стыдиться). Причём это довольно-таки характерное отношение находилось в вопиющем несоответствии с исключительной нестандартностью самого памятника. С тем же самым отношением и тем же самым контрастом я столкнулся при визите в древний собор Евфросиниева монастыря в Полоцке, где за последние годы – чудо из чудес! – был расчищен уникальный по сохранности ансамбль росписей XII в.
17   Были и совершенно иные способы проявления той же тенденции. Так, в одноэтажной Ратной церкви Старочеркасской станицы обычной высоты трапезная сопровождается очень низкой колокольней и мощным центральным объёмом.
18 Для нынешних восстановительных работ на кровле это чрезвычайно благоприятный момент. Будь наша трапезная обычной, над ней совершенно точно не удалось бы нынче возвести новую крышу – это была бы задача для иного уровня технических, материальных и временных ресурсов.
19   Вероятно, свою роль сыграло образование на территории Бовыкинского прихода общины «Любовь братства», вдохновлённой дьяконом Николаем Поповым. В 1848 г. священник той же церкви и благочинный составили на дьякона донос в полицейское ведомство (!). Из-за такого нарушения субординации дело Николая Попова получило большой резонанс, дойдя вплоть до министра внутренних дел, Секретного комитета по делам раскола, обер-прокурора Синода и самого царя. Лишь по материалам следственного дела, найденным д. ист. н. А. И. Клибановым, мы и знаем об этой общине. Община «Любовь братства» основывалась на раннехристианских идеалах: отказ от индивидуального владения имуществом, совместное ведение хозяйства, коллективная ответственность в повинностях перед земными властями, полное послушание у духовного наставника, ревность в соблюдении обрядов, особая этика внутри братства и пр., причём в хозяйственном отношении община оказалась более крепкой, чем окружающее крестьянство. Костромской епископ Иустин счёл Попова при личной беседе «вовсе безвинным» и даже достойным поощрения, но всё же имел некоторые опасения и даже обратился к губернскому начальству с просьбой о негласном расследовании. Преосвященный Иустин, по-видимому, был искренним человеком и не очень искусным политиком, и это вместе с тем, что чиновники МВД неизменно оказывались в данном деле более информированными, чем Синод, вызвало перевод Иустина на другую кафедру. На судебном разбирательстве, несмотря на заинтересованность следователей МВД, обвинить дьякона-«смутьяна» не удалось – духовные власти его отстояли, но отправили при этом в отдалённый глухой приход. См. об этом: http://gazetakifa.ru/content/view/4638/   – а также основную публикацию о «деле Попова»: Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. XIX век – М.: Наука, 1978. Эта весьма интересная книга также доступна в интернете.
О дальнейшем положении в бовыкинском приходе ничего не сообщается, но вряд ли многолетняя деятельность дьякона осталась бесследной: быть может, часть прихода продолжала соблюдать братские отношения и перешла в оппозицию официальной церкви. Вот потому-то и нужды расширять здание храма не было.
20   Вероятно, сказалось и то обстоятельство, что последняя кровля настилалась в раннесоветское время (а именно, после пожара 1920 г.), когда общее ощущение жизни было нестабильным.
21   Такое соотношение могло сложиться лишь в том случае, если о нём специально заботились, т. е. выраставшие до определённой высоты деревья своевременно вырубались.
22   Любопытно, что ровно год спустя, день в день, царь присутствовал ещё в одном известном мне храме – Воскресенском Войсковом соборе в Старочеркасске. Произошло это незадолго до его скоропостижной кончины. Память о визите царя была увековечена самым необычайным способом из всех, которые я видел. Металлическая плита с памятной надписью была вмонтирована в пол храма в том конкретно месте, где молился царь. Вообще, этот собор является идеальным примером непринуждённой музеефикации самых замечательных сюжетов, с ним связанных – это просто сокровищница для любителей истории.
23   Не так давно на уличном фасаде Благовещенского собора в Галиче, ныне хлебопекарне, установлена соответствующая мемориальная доска.
24  Тут я ошибся. Яркий пример обратному – Михаил Баранов, бывший в 1997-2010 гг. монахом Григорием в Новосибирской епархии РПЦ МП. Порвав с религией отношения, М. Баранов основал проект «Расцерковление» (www.rascerkovlenie.ru) в помощь людям, желающим избавиться от православной зависимости. Он женился и сейчас уже воспитывает ребёнка. И каких только проклятий ему не довелось услышать со стороны церковников – вплоть до того, что ребёнок (уж он-то в чём виноват?) родится больным и останется инвалидом. Что ж, церковь лишний раз продемонстрировала, что никакой христианской сущности в ней не осталось.
25 Немного слукавив (потому что логическая структура моего высказывания несколько иная), можно сказать, что это всего лишь перефразирование евангельской этической максимы: поступай с другими так же, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.
26   Глубоко несправедливо, что у нас есть закон о защите чувств верующих, но почему-то нет симметричного закона – об уважении к чувствам неверующих. Это, безусловно, упущение для демократической светской страны, коей декларирует себя Россия. Хочется верить, что оно будет исправлено. Достаточно одного-единственного положения: любой гражданин имеет право не подвергаться религиозной пропаганде в частном разговоре, если он ясно выразит своё нежелание быть объектом такой пропаганды. Действовать это положение должно в том числе на объектах РПЦ как гарантия свободного, ничем не стесняемого доступа граждан к национальным культурным сокровищам, находящимся в пользовании церкви. Я думаю, вряд ли нормальным людям придёт в голову реально применить такой закон, но для психологического комфорта рядовых неверующих и социального равновесия само его наличие очень важно. Нарушителям – какое-нибудь символическое наказание, например, штраф в виде трёх шоколадок. Закон о неверующих будет признаком нашего морального превосходства, например, над нашими «партнёрами» — США, где налицо дискриминация неверующих: так, в некоторых штатах атеистов не принимают на государственную службу, а президент публично заявляет, что атеист не может быть признан патриотом.
27   С точки зрения этологии, одна из функций религии – создание идентификационной системы для отделения «своих» от «чужих», причём последняя потребность врождённая у человека. В этом плане религия ничем не отличается от содружества фанатов той или иной футбольной команды с их расцветкой шарфов, кричалками и т. п. На примере этих фанатов и столкновений между ними особенно легко показать, сколь случайными и никак не связанными с сущностью предметов могут быть опознавательные маркёры, что вовсе не мешает распределению людей по разным фан-клубам.  Подобные механизмы работают и при распределении людей по конфессиям (наиболее существенным здесь представляется механизм трансляции от родителей к детям, ибо детская психика наиболее восприимчива к подобным воздействиям). В силу отмеченного идентификационного аспекта конфессиональных признаков верующий одной конфессии склонен агрессивнее относиться к верующему иной конфессии и атеисту (опознаваемым как «чужие»), чем атеист к верующему, если только атеист, в чистом виде лишённый столь же чётких маркёров, сам не «заражён» какой-нибудь «манией», что для современного безбожника следует признать скорее исключением. Это надо иметь в виду нашим политикам, безответственно разглагольствующим о «мирном сосуществовании» разных религий, на самом деле всегда чреватом агрессией. Конфессии мирно сосуществуют лишь постольку, поскольку в обществе доминирует фактический атеизм, пусть и не всегда манифестируемый, и общая светская культура. Это уже пусть примут к сведению те, кто ругает атеистов. Лучше всего, если упомянутая потребность реализуется в виде патриотизма, не исключающего возможности дружбы между людьми разных стран на основе высокой культуры и общих норм морали, которые и выступают как расширенные критерии для «своих».
28   При этом, конечно, нужно «делать скидку» на естественное разнообразие в людской популяции. Я допускаю, что имеется очень небольшой процент людей, в силу той или иной причины нуждающихся в религии – не с точки зрения обряда (таких-то как раз довольно много, причём для нужды этого рода церковный обряд легкозаменим без ущерба для психики), а с точки зрения глубокого влияния на личность. Людьми этого рода раньше была богата русская глубинка, и, бывало, наиболее яркие из них становились прототипами положительных персонажей художественной литературы (наиболее внимательным к ним был, по-моему, Лесков). Но они были органичны именно для прежнего строя жизни, а время не вернёшь вспять, и сейчас колоритные персонажи такого рода столь же немыслимы, как птеродактили в стае голубей. Если люди, которых я подразумеваю в этой сноске, разуверятся в религии, то, быть может, в их душах образуется пустота, которую они ничем не смогут заполнить и тогда будут глубоко несчастны. По отношению к таким людям приходится быть терпимым (это легко, ибо их характерная черта – незлобивость) или исходить из принципа «ложь во спасение».
К слову, жена Ч. Дарвина Эмма была глубоко верующим человеком, что не помешало им прожить в любви всю жизнь. Автор аргумента, убийственного для религиозных воззрений, никогда публично не критиковал религию, причём, возможно, именно из-за опасения огорчить жену. Вскоре после свадьбы Эмма написала Дарвину письмо, в котором она подробно рассказывала о своей вере. Дарвин много переживал по этому поводу, но никогда не стремился переубедить Эмму. Письмо сохранилось в его архиве со следующей припиской: «Когда меня не станет, знай, что я много раз целовал это письмо и плакал над ним». Данный сюжет фигурирует в фильме Р. Докинза «Гений Чарльза Дарвина»  (2008 г.).
29   Как раз во время работ на храме мне в голову пришло такое сравнение. Предположим, композитор или художник, вдохновлённый любовью к женщине, сочинил замечательную симфонию или написал великолепный пейзаж. Объект его страсти, по причине прошествия пары-тройки веков, вы не имеете чести знать лично; может быть, даже портрета этой дамы до нас не дошло. Итак, у вас нет даже возможности иметь тот же источник воодушевления, но это не мешает вам ясно чувствовать, как прекрасна музыка или картина. Разве что, когда вы переживаете своё собственное состояние влюблённости, вы можете особенно остро воспринимать искусство. Но это состояние скоротечно, в то время как потребность в прекрасном постоянна. Если иметь в виду не только телесную пищу, но и духовную (не хлебом же единым…), то можно выразиться народной пословицей: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.
30   Это не моя мысль – её можно найти в предисловии почти всякой советской книги, посвящённой старым русским городам или древнерусскому искусству. В современных книгах так не напишут, считая подобные мысли вульгарными. И напрасно.
31   Я взял слово «возвращение» в кавычки, потому что, во-первых, у нас нет закона о реституции, а во-вторых, такой организации, как РПЦ Московского патриархата, до революции попросту не было. Последние два века перед революцией был Синод, представлявший собою государственное министерство, которым управлял обер-прокурор – светский человек, как и прочие министры. Сейчас церковь отделена от государства, так что даже с точки зрения справедливости функционирование древних церквей в качестве государственных музеев более уместно.
Претензии РПЦ на несчастные древние храмы мне кажутся особенно дикими ещё и потому, что они, эти храмы, суть  выразители давным-давно исчезнувшей художественной и исторической культуры (равно как и византийские церкви, античные греческие, египетские, римские памятники и т. п.), плохо понимаемой официальными инстанциями уже в XVIII в. и фактически открытой заново в предреволюционное время. О русском церковном искусстве нельзя ведь сказать, что оно аутентично самому себе на всём протяжении своего развития, в отличие от почти тысячелетнего византийского искусства (это, если задуматься, одно из самых поразительных качеств последнего). В русском искусстве можно выделить 3 грандиозных периода весьма различных направленности и содержания. В первый период оно было зависимо от Византии (более того – Русь того времени не только в отношении церковной иерархии, но и в художественном отношении, по крайней мере в сфере живописи, представляла собой провинцию Византийского мира, а Византия была единственным средневековым восприемником мира античного). Даже татаро-монгольское иго, резко затормозившее развитие искусства, пресёкшее практически все местные линии его эволюции, для обсуждаемой периодизации не очень существенно. Во второй период ещё сильны традиции предшествующего времени, постепенно размывающиеся, но Русь, несмотря на приглашения западных мастеров, например, из Италии, стремится удержать свою непохожесть на Запад, довольно смутно понимаемую (мало ведь сказать: «Москва – третий Рим», – надо же сформулировать и чисто конкретно, что это должно обозначать, а вот с этим-то как раз и вышла заминка). Широкое проникновение в Россию европейских художественных стилей начинается при Петре I; в последующее время и культовое, и гражданское искусство больших городов у нас становится вполне западноевропейским, сохраняя, конечно, и какие-то самобытные черты. Первые два периода традиционно объединяются под названием «древнерусское искусство», хотя между первым и вторым различие даже более глубокое, чем между вторым и третьим, да и переход от первого ко второму был резким (связано это с гибелью Византии, бывшей законодательницы мод для своих митрополий), а между вторым и третьим постепенный. Если поставить рядом новгородский Софийский собор, собор Василия Блаженного в Москве, Исаакиевский собор в Петербурге, то крайне сложно поверить, что они были созданы в одной и той же стране,  – преемственность между символизируемыми ими явлениями весьма относительна. Сама церковь за все соответствующие периоды претерпела колоссальную эволюцию, сменила несколько социальных ролей и подчинений.  Крайне сложно понять, какое отношение ко всей этой подлинной истории имеет современная РПЦ, представляющая собою, по сути, маскарад, лишь подражание старой церкви. Ибо в советский период церковь была полностью разгромлена, и теперь она не «возродилась», а создана заново – в качестве компонента современной социальной организации. А маскарад в стенах подлинных древних церквей, бывших в юрисдикции византийского патриарха, помнящих выдающихся исторических лиц и множество народных трагедий, выглядит, на мой взгляд… ну, скажем так: неприятно. Обратите внимание, кстати, что никому из поборников церковной реституции не приходит в голову ратовать за отдачу сих храмов доныне существующему скромному константинопольскому патриархату, по привычке величаемому Вселенским, а ведь это, исходя из их же способа аргументации, более логично. И что получается: объяви себя почитателем бога Амона-Ра, зарегистрируй общину и получай в своё распоряжение древнеегипетский храм в Луксоре или Карнаке – бред ведь! Но не бредовее претензий нынешней РПЦ, скажем, на собор Мирожского монастыря во Пскове. Сотрудники местного музея, слава богу, занимают правильную позицию, «роют окопы» и, я надеюсь, отстоят собор. Разница между египетским культом и христианским только лишь в том, что первый не сохранился, а о втором у нас есть множество свидетельств, что позволяет создать видимость аутентичности современной «постановки». Она-то, эта видимость, многих и подкупает. Да и то, как можно обманываться при электическом освещении, напечатанных книгах, изготовленных в Софрино массовым образом аксессуарах, современных сигнализациях и системах видеонаблюдения, патриархе, ратующем в Москве за идею строительства сети храмов «в шаговой доступности» (как будто речь идёт о сети супермаркетов) – уму не постижимо. Если бы я был верующим человеком, для моей интимной веры это было бы оскорблением. В общем, как гласит табличка при входе во двор действующей Златоустовской церкви в Костроме, «территория храма охраняется собаками».
32   Ярым противникам самой идеи храмов-музеев – такие бывают среди религиозно настроенных людей – настоятельно советую посетить Софийский собор в Полоцке (XI-XVIII вв.), где эта идея реализована обворожительно блестяще. Воистину, лучше один раз увидеть! Причём в существующих формах это униатский храм, так что православного человека создание в нём музея априори не должно задевать. В составе униатского собора, и самого по себе очень красивого, сохранились фрагменты древнерусского храма, и именно музеефикация позволила их раскрыть и показать максимально полно.
Если же и пример белорусского памятника, в котором трудились лучшие силы советской археологии и реставрации и к которому легко добраться на ночном поезде из Москвы, кому-то не покажется достаточно убедительным, то все споры должны утихнуть, если принять к сведению созданные на территории Турции музеи в бывших византийских храмах (Святая София; Кахрие-Джами, он же монастырь Хора),  познакомиться с которыми уже сложнее – мне это ещё не доводилось. Вследствие преобразования Турции в светское государство, доброй воли К. Ататюрка и давления международной общественности оказалось возможным превратить функционировавшие как мечети здания (в которых все древние фрески и мозаики были 5 веков скрыты под штукатуркой, ибо в мечетях изображения запрещены) в сокровищницы мировой художественной культуры, доступные простым туристам. Только лишь благодаря этому вы можете лично, съездив в Стамбул, увидеть фрагменты подлинного убранства того самого собора Вселенского православия, от которого приходили в восторг древнерусские путешественники, в том числе посланники князя Владимира (причём наши предки, находясь в Софии в качестве паломников или в ожидании аудиенции у патриарха, царапали там свои автографы-граффити, как они это делали в киевских, новгородских и пр. храмах у себя на родине. Недавно специалиастами-филологами была проведена работа по систематическому выявлению и изучению этих надписей). Воистину, всё познаётся в сравнении! Подчеркну, что музей, нейтральный и не оскорбляющий турецкие национальные чувства, был единственной альтернативой мечети: и малейшей речи быть не могло о передаче этих храмов христианам. Многие элементы мусульманского убранства в Св. Софии были не тронуты – кстати, они тоже являются фрагментами её истории. Давайте уж лучше оставаться на позициях культурных людей, а не погружаться в пучину дремучего мракобесия.
33   При современных археологических работах внутри или рядом с такими храмами сбитую средневековую штукатурку собирают как сокровище, по крупицам. Так, несколько фрагментов с ликами святых было обнаружено в толстом слое обломков под полом Георгиевского собора в Новгороде (начало XII в.) в ходе новейших изысканий. На самих же стенах древнего собора обычные посетители ныне могут видеть лишь скучную ремесленную живопись XIX в.
Фрески Успенского собора в Звенигороде, приписываемые Андрею Рублёву и его ближайшим помощникам, были в большинстве своём сбиты в XVIII в. и в 30-х гг. XIX в., и уже много лет обломки штукатурки откапывают археологи при исследовании культурного слоя вокруг храма; уже вынуто столько фрагментов, что в совокупности они составляют несколько квадратных метров – разрозненной, к сожалению, – живописи.
Особенно обидно при этом, что высокохудожественные росписи, уцелевшие в татаро-монгольское иго, в войнах, пожарах, были ликвидированы по прихоти и лишь немного не дожили до времени, когда они могли быть сфотографированы и введены в научный оборот – кроме того, тогда они скорее всего дошли бы и до настоящего времени.
Имеются примеры подобного отношения не только к росписям, но и к самим зданиям. Так, в середине XIX в. были разобраны оба средневековых белокаменных храма Можайска – кремлёвский и монастырский, первый из-за аварийного состояния, приведшего к частичному обрушению, второй из-за ветхости и небольших размеров. На их месте были возведены новые храмы прежнего посвящения, с религиозной точки зрения равноценные утраченным (в таком мышлении, дающем о себе знать до сих пор, и состоит главная опасность владения церковью ценными объектами). Лишь от монастырского храма остался довольно большой фрагмент стены, но и он чуть было не был ликвидирован в 1880-е. Эта стена ныне одна из главнейших туристических достопримечательностей Можайска. В каком бы состоянии ни были оба храма перед разборкой – сейчас никаких средств не пожалели бы на их реставрацию, и цены бы им не было, свидетелям эпохи Дмитрия Донского и его сыновей. А теперь мы даже толком не знаем, как они выглядели – их аналогов, увы, сохранилось очень мало.
34   Меня особенно поражает при этом та жадность, с которой церковь хочет владеть именно этими образцово содержащимися объектами, в то время как в стране имеются сотни, если не тысячи бесхозных храмов, заботливая десница РПЦ которых до сих пор не касалась. С точки зрения здравого смысла, требуется сказать следующее. Дорогие товарищи попы и иже с вами! Только тогда, когда вашими стараниями не останется ни одного (подчёркиваю: ни одного!!!) неухоженного храма, – только тогда вы сможете иметь моральное право претендовать на здания, которые прекрасно выживут и без вас, причём без вас даже выживут лучше. Или, может, вы ждёте, что найдётся кто-то столь невероятно совестливый, храбрый, и, что самое главное, невообразимо богатый (обладатель, по меньшей мере, десяти годовых бюджетов современного государства Российского), кто возьмёт на себя всю ответственность за преступления «гадов-большевиков» (которых в реальности сложно отделить от массы народа), в порыве раскаяния сделает всё «как было прежде», да на блюдечке с золотой каёмочкой с соответствующими  извинениями преподнесёт вам благоухающие свежими реставрационными материалами прежде поруганные храмы? А пока этот кто-то будет «исправлять ошибки», можно скромно потребовать выдать то, что не нуждается в дополнительных капиталовложениях и «принадлежит по праву». Нечего ждать милостей от пережившего большевизм социума, взять у него – вот наша задача! Но кто вы такие, если не часть этого социума?! Как достаточно большая (на языке статистики – представительная) выборка, вы несёте точно такой же груз исторической ответственности, как и совокупность прочих граждан. А если серьёзно, то неужели нельзя оставить в покое эту количественно микроскопическую долю памятников, уже состоявшаяся или намечающаяся передача которых церкви служит источником страданий (вот здесь я не шучу) для людей вроде меня и лишь усугубляет  раскол в обществе, а не работает на его минимизацию? Поверьте, таких людей немало. Советская страна ведь прививала людям не только атеизм (у, проклятый режим!), но и широкий кругозор и высокую культуру, и это не пропало даром. Впрочем, не остаётся места наивной надежде, когда осознаёшь, что организацией церковников движет не соображение «исторической справедливости», а интерес, отражённый в цитате, взятой мною для эпиграфа. Мне ничто не мешает относиться с симпатией к отдельным представителям культа – и среди них попадаются романтики, – но я не могу называть всю организацию иначе, как ЗАО «РПЦ». Это совершенно новый феномен в истории России, ничего общего (за исключением того, что укладывается в утверждение «человек во все времена остаётся самим собой») не имеющий с церковью синодального периода, не говоря уже о более древних временах. Феномен, перед шествием которого требуется лишь почтительно расступаться и склонять головы, если не хочешь прослыть едва ли не «врагом народа».  А. Зиновьев отзывался о постсоветской РПЦ как об «организованной преступности в сфере идеологии»: при распаде советского строя в этой сфере происходили процессы точно того же рода, что и в сферах политики и экономики, захваченных политическими и экономическими мародёрами.
В практическом плане я исхожу из знаменитого высказывания Шекспира: «Жизнь есть театр, и люди в нём актёры». В том, что «выходят на сцену» определённые группы персонажей, или, точнее, индивиды распределяются по различным категориям, виноваты не лично эти люди, а «сценарий» (такого рода понимание в русле словоупотребения А. Зиновьева можно назвать  социализированием людских качеств). Признавая как факт то, что появление «ролей» попов и «окормляемых» ими в современном «сценарии» закономерно, приходится и выстраивать с ними взаимоотношения, ибо повлиять на «сценарий» я не могу, а «сцена» у нас всё равно одна.
Вернёмся к прерванной мысли. В свете того, что сказано в начале этого примечания, мне простые сельские священники (образно выражаясь, поднимающие свои храмы из руин) кажутся в тысячу раз более честными, чем городские и особенно высокопоставленные попы. А честность – это минимальное условие для того, чтобы уважать человека. Я это говорю не в качестве реверанса перед о. Варфоломеем – ни он, ни я в лестных словесах не нуждаемся. Я действительно так думаю.
Что же касается упомянутых религиозных романтиков, то положение их двойственное. С одной стороны, церковная организация в них остро нуждается, ибо они пользуются авторитетом у простого народа и при случае могут послужить оправданием, ширмой для всей организации как таковой. С  другой стороны, они неизбежно вступают в конфликт с иерархией, потому что они самим фактом своего существования обличают массу рядовых функционеров. Иногда романтиков «используют» для той или иной акции, но потом без лишнего шума «сливают»…
Романтикам, конфликтующим с церковной административной машиной, в чём-то копирующей советский партийный аппарат, я не сочувствую и могу лишь привести слова Простодушного, героя одноимённой повести Вольтера: «Тех, кто подвергается гонениям из-за пустых, никому не нужных споров, я нахожу не очень мудрыми, а их гонителей считаю извергами».
Суть о положении церкви в современном мире прекрасно отражена в очень старом, но отнюдь не померкнувшем фильме «Праздник св. Йоргена» с И. Ильинским в главной роли. Фильм снят как пародия на западную церковь, но это не принципиально. Суть с тех пор не поменялась, лишь формы её сокрытия модернизировались – так же, как усовершенствовался кинематограф с конца 20-х гг. по настоящее время.
35   Искусствоведы и реставраторы при передаче этого собора в ведение монастыря несколько лет назад протестовали и били тревогу. Их не послушали, но пока здесь, слава богу, всё в примерном порядке.
36   См. об этом: газета «Губернiя» (Московская область) от 29 марта 2003 г., где приводятся выдержки из совещания комиссии ВООПиК и пр. официальные документы; здесь содержатся ссылки и на другие публикации.
37   Суть здесь хорошо схвачена сценаристами новейшей (2015 г.) киноверсии «Тихого Дона» в следующем диалоге (Григория Мелехова после долгого пребывания на фронтах везёт домой отец):  «Отсюда церкву нашу видать…» – «А, щипет глаза?»  – «Щипет… ишо как…» – «Что значит – родина!». Снятую в этом фильме Никольскую «церкву» Еланской станицы мне довелось знать лично.
38   Кстати говоря, предписываемый Воротилову.
39   Недавно я узнал об одной удивительной истории, которая могла иметь место только в России. Что-то вроде «Запечатленного ангела» Лескова – правда, пока без его торжественной концовки. В уже знакомом нам IX выпуске «Памятников…» значится очень интересная церковь в с. Спас-Верховье. Скорее всего, и этот храм относится к школе архитектора Воротилова (вот ведь совпадение!). Однако я привёл этот пример совершенно по другому поводу. В скупом описании, принятом в научной серии, можно прочесть: «В интерьере обоих храмов  [нижнего и верхнего – С. К.] до конца 20 в. сохранялись деревянные резные иконостасы». До 30-40-50-х – это не вызвало бы удивления, но до конца 90-х? Как это понимать?! Храм вроде под присмотром, простые мародёры это сделать не могли, что же остаётся? – пожар или сознательная замена под предлогом «благолепия». На последний вариант я и грешил. Истинный же ответ, наверно, не угадали бы и знатоки клуба «Что? Где? Когда?». При ещё существовавшем, но крайне бедном приходе, лишившемся батюшки-подвижника о. Евгения (внезапно умер в 1994 г.), при подписанном 224 лицами письме к архиерею с просьбой о помощи, епархия прислала машины и забрала ценные иконы (в т. ч. и главную Святыню) и небрежно разобранный иконостас – якобы в целях сохранения. Теперь попытайтесь это «переварить»: храм, счастливо уцелевший в годы гонений на религию, оказался разорённым самой же церковью (точнее, церковной властью), когда она почувствовала себя «хозяйкой положения». Для сельской округи, ещё как-то державшейся при о. Евгении, настали чёрные времена: произошёл просто обвальный исход жизни. См. об этом: Веселов М. Метельный звон. Спб., 2010.
40   Несмотря на то, что некоторые из них официально признаны памятниками регионального или даже федерального значения. Видимо, такие списки для провинции составляли в 90-е по разнарядке: примерно так, чтобы в каждом микрорегионе водились официальные памятники (престижно же), чтобы их указывали в декларациях районов и сельских поселений. Вот некоторые храмы выбрали и «назначили» в памятники. В Чухломском районе (без Чухломы) таких храмов всего 4, в т. ч. и Коровье. Понять, по какому принципу отобраны именно они, а не другие, совершенно невозможно (хотя Коровье «угадано» бесспорно справедливо). Никаких реальных последствий этот статус для них не имеет, фигурируя лишь на бумаге.
41   Неспроста одним из наиболее частых музыкальных мотивов у нас стал «Не кочегары мы, не плотники…».
42   К слову сказать, все существенные моменты контролировались о. Варфоломеем: он вникал в детали, принимал то или иное решение и лично проверял качество исполнения. Без такой руководящей составляющей немыслима хорошая работа любого достаточно большого коллектива.
43   «Братство есть там, где есть совместная работа» – М. Веселов, «Метельный звон». Хотя книжка написана религиозно настроенным человеком, я нахожу многие мысли и переживания, высказанные в ней, буквально созвучными с моими (правда, в данном случае это один из воспитательных принципов Макаренко). Спасибо Е. Л. Балашовой, познакомившей меня с этой книжкой.
44   Вообще, я против «воссоздания» полностью утраченных памятников – в частности, Костромского кремля. Такое «воссоздание» создаст иллюзию, что исторический объект можно разрушить, а потом выстроить его заново. А памятник ведь ценен именно своею подлинностью, она уникальна и совершенно не восполнима. Памятники, как и нервные клетки, не восстанавливаются. И благоустроенные пустыри на месте давно разрушенных соборов и храмов гораздо ценнее для назидания народа, чем поставленные на историческом месте «макеты в натуральную величину» с «лифтами и смотровыми площадками». Воспоминание о подлиннике гораздо ценнее обмана. Когда я гулял по Костромскому кремлю – а я любил туда заглядывать при каждом посещении Костромы – я ловил себя на ощущении особой энергетики места, пережитой утраты, романтизированной ходом времени. Наверно, желательно было бы откопать фундаменты соборов (что на самом деле в минувшем году и должно быть сделано) и оборудовать их для обозрения, но строительство «макетов», на мой взгляд, лишь убьёт энергетику места.  Не лучше ли вместо возведения новоделов ценить те подлинные здания, которые у нас остались? Здесь же работы непочатый край!
Я знаю лишь один в высшей степени исключительный случай, когда воссоздание было глубоко оправданным – это чугунная часовня-столп на главной высоте Бородинского поля (на батарее Раевского). Оригинал был отправлен на переплавку в начале 30-х гг. Эта высота ну просто не могла оставаться не увенчанной высоким монументом, а восстановленный в 1987 г. столп был выполнен столь качественно, что его не ощущаешь как копию.
45   Похоже, дореволюционное фото именно его дома хранится в Чухломском музее, будучи несколько раз опубликованным в качестве характерного примера дома отходника.
46   Потому я мечтаю достать старые надгробия из фундаментов разобранной первой Коровской фермы, если они там действительно имеются.

 

Основные источники

  1. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск VI. Чухлома, Чухломский район. – Кострома, 2004.
  2. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск IX. Антроповский район. Парфеньевский район. Островский район. Судиславский район. – Кострома, 2007.
  3. Байкова Т. Н. Соборо-Богородицкий храм с. Коровье // Вперёд. Чухлома, 2002. 18 апреля. 4. Байкова Т. Н. Усадьба Ивановское // Вперёд. Чухлома, 2002. 1 августа
  4. Демидов С. В. Архитектор С.А. Воротилов. Интернет-публикация: http://kostromka.ru/kostroma/land/03/demidov/4.php
  5. Бочков В. Н. Старая Кострома. Улица Островского. Интернет-публикация: http://kostromka.ru/bochkov/145.php
  6. Бовыкино. Интернет-публикация: http://ferzunkin.blogspot.ru/2013/09/blog-post.html
  7. http://www.old-churches.ru/ – сайт о церквях Костромской губернии.
  8. Вознесенский Е.П. Воспоминания о путешествиях высочайших особ благополучно царствующего Императорского Дома Романовых в пределах Костромской губернии. – Кострома, 1859. – С. 50-54. Интернет-публикация: http://starina44.ru/e.p.-voznesenskiy.-puteshestvie-imp2
  9. Беляев И. Статистическое описание соборов и церквей Костромской епархии. – СПб, 1863.
Приложение:  
Верхняя пустынь в средневековом ландшафте

Уделим долю внимания исчезнувшему монастырю – Верхней пустыни, деятельность которого самым существенным образом влияла на антропогенную трансформацию окружающего ландшафта – ландшафта, в который органично вписался после упразднения обители «главный герой» нашего повествования – Соборо-Богородицкий храм. Само слово «пустынь» некогда обозначало монастырь, основанный на отшибе от людей, в глухом лесу. Для определения исходного характера местности (т. е. по состоянию на 3-ю четверть XIV в.) нам приходится полагаться исключительно на значение этого слова, поскольку самый старый письменный документ, содержащий сведения о населённости территории и степени её хозяйственного освоения – это Дозорная книга 1615 г. по Чухломе и её уезду, специально составленная для «подведения итогов» Смутного времени. Оригинальная её публикация 1902 г. частично воспроизведена в 3-м и 5-м номерах «Чухломской были», что следует признать весьма полезной акцией. Данные «дозора» мы обсудим несколько ниже. Пролить свет на интересующий нас здесь вопрос, за неимением документов XV-XVI вв., могли бы профессиональные археологические раскопки, которые, насколько мне известно, в окрестностях Коровья ещё не проводились.

Что касается личности основателя 3-х обителей в Чухломском краю – преподобного Авраамия – то живых её черт до нас не дошло, а имеющееся описание носит очевидный трафаретный характер, что немудрено ввиду того, что Житие Авраамия составлялось не «по свежим следам» (как, скажем, в случае Сергия Радонежского, который потому видится нам ярким, конкретным историческим персонажем), а спустя почти два века после кончины монаха-подвижника, самый даже год которой представляется в точности неизвестным. Вероятно, интерес к составлению Жития Авраамия появился в связи со знаменитыми Макариевскими соборами середины XVI в., когда были канонизированы для общерусского почитания многие местночтимые «угодники». Недостаток сведений о самом святом составители «запоздалых» Житий компенсировали описанием «чудес», что тоже следует признать трафаретным приёмом агиографии. Потому вместо опоры на конкретные факты мы вынуждены прибегать к анализу общей ситуации, в рамках которой в XIV-XV вв. на русском Севере появлялись многочисленные обители.

Пафос их основания связан прежде всего с распространением общежительного устава. В соответствии с идеалом горячего сторонника этого устава – Сергия Радонежского, – всё имущество в монастыре должно быть общим, а питаться братия должна трудами рук своих. Начинание было подхвачено учениками Сергия, к которым относился и Авраамий Чухломский. По мнению В. О. Ключевского, не последнюю роль в монастырской колонизации играло и «стремление почувствовавшего свою силу инока иметь свой монастырь, из послушника превратиться в хозяина». Историк также писал, что «осуществление идеи настоящего иночества надобно искать в пустынных монастырях». При этом было бы весьма опрометчиво полагаться на религиозную концепцию, согласно которой ищущие уединения монахи выбирали места для своих пустыней «по наитию», по «знамениям свыше». Точнее, часть из них действительно так и поступала, но в силу этого история не сохранила нам ни их имён, ни сведений об их делах, обречённых на неудачу. Лишь дальновидность основателя могла обеспечить его детищу жизнеспособность. В чём именно должна была заключаться эта дальновидность? В том, чтобы выбирать для новых обителей «места, достаточно перспективные с точки зрения дальнейшего хозяйственного освоения территории». Это касалось как в той или иной степени обжитых земель, так и настоящей «глуши». И это требовало от потенциальных игуменов адекватной экономической грамотности. Они должны были уметь выявлять «ключевые позиции территорий, которые сулят основательные выгоды в перспективе» (Г. Прошин). Здесь уместно привести слова В. Похлёбкина, человека светлого ума: «В XIV-XV вв. эта категория (монашество – С. К.) не была столь же никчёмной и праздной, как в XIX веке. Она выполняла в средневековом государстве разнообразную роль. Были здесь и свои учёные, и мастера-техники, были и изобретатели алхимики, … были и учёные философы, и историки-летописцы…». Разумеется – всё в рамках уровня того времени. Правильно распознать и оценить всю совокупность местных факторов (например, климатические и почвенные условия, настроение местного населения) одномоментно было крайне сложно, и отшельничество давало возможность малозатратным способом произвести «разведку» территории. От результатов «разведки» зависела судьба пустыни, варьировавшая от скорого роспуска до превращения в крупную обитель. Не менее важным фактором была и поддержка со стороны властей, которой для успешности начинания разумнее всего было запастись заранее.

Теперь рассмотрим, что конкретно представляла собою экономическая база жизнеспособных монастырей того времени. Здесь практика очень сильно разошлась с идеалами отцов-основателей. Именно практика убедительно показала, что прокормиться лишь трудами рук своих ни один монастырь не может. Хозяйственное самообеспечение в условиях русского Севера требовало такой самоотдачи, которая не оставляла бы места никаким иным видам деятельности, в том числе тем, которые считались для монахов главными: молитве и богослужению. Даже идеологи нестяжания – истинные продолжатели дела Сергия (принципиально не принимавшего в свой Троицкий монастырь земельных вкладов) – это прекрасно понимали в тщетных попытках найти выход из противоречия между  отстаиваемой моралью и жёсткой необходимостью. Их течение не было сколь-нибудь влиятельным, и без покровительства великокняжеской власти, вынашивавшей проекты сокращения монастырских имений, вряд ли бы долго продержалось. В среде монашества главенствующее положение заняли осифляне, нашедшие своеобразную моральную «увёртку»: дескать, стяжания обители как целого, которые декларировались «божьими стяжаниями», не противоречили обету личного нестяжания. Проще говоря, осифляне отстаивали право своих монастырей владеть сёлами, вкладывавшимися князьями и боярами «на помин души». Экономическое благосостояние таких обителей зиждилось на феодальной эксплуатации, что было вполне в духе социальных норм того времени, тем более, что среди пострижеников монастырей тогда преобладали выходцы из имущих слоёв общества. Именно эксплуатация крепостной рабочей силы давала средства наиболее богатым обителям вести широкое строительство. И если сейчас при слове «монастырь» возникает образ торжественного каменного ансамбля, то это потому, что основная масса рядовых обителей ушла в небытие, и их теперь даже сложно себе вообразить.

Среди трёх основанных прп. Авраамием под Чухломой обителей лишь монастырю на озере удалось выбиться в классические монастыри-феодалы, ибо уже в XV в. ему были пожалованы сёла и соляные варницы, которые в дальнейшем приумножались новыми стяжаниями. Они позволили обители не только уверенно существовать, но и украситься в XVII в. каменными зданиями, создать архитектурный ансамбль большой художественной ценности (к сожалению, облик ансамбля потерял в поэтичности из-за сухих и скучных построек середины XIX в., которые хорошо смотрятся лишь издалека). Остальные два монастыря – Великая пустынь и Верхняя пустынь – были распущены в связи с введением штатов в 1764 г. Они оставались неизменно деревянными, но сам факт столь длительного существования (около 4-х веков) говорит о том, что и они располагали стабильной экономической базой, хотя и более скромной, чем обитель на Чухломском озере. Конкретные данные относительно двух лесных пустыней крайне скудны. Нашей Верхней пустыни посвящена заметка С. Егоровой в газете «Вперёд» (21 октября 2000 г.). И всё же собранные здесь сведения достаточно красноречивы. В середине XV в. обитель обладала соляной варницей в Солигаличе. Это очень приличный источник дохода в то время. Кроме того, известно о пожаловании великим князем Василием III Ивановичем деревень вблизи монастыря. Вот на этом факте мы должны подробно остановиться, используя для его интерпретации соображения общего порядка. «Первой хозяйственной заботой… монастыря было приобретение окрестной земли» (продолжаю цитировать Ключевского). Крестьяне в отношении собственных перспектив в связи с этим проявляли редкостную прозорливость. Именно поэтому многие пионеры монашества в случае близкого соседства с земледельцами сталкивались с враждебным отношением последних. Примеры подобного рода встречаются в житиях многих северных отшельников (например, Кирилла Белозёрского, Антония Сийского), хотя авторы житий, разумеется, умалчивали о мотивах враждебных актов крестьян, изображая их как необъяснимые вспышки агрессии – иначе говоря, как происки нечистой силы. На самом деле крестьяне приходили со следующими словами: «Почто в нашей земле построил еси монастырь? Или хощеши землями и сёлами нашими обладати?». Если монастырь-покровитель или светские власти присылали подкрепление, то сопротивление крестьян удавалось сломить, и они смирялись. Однако в ситуации с нашей пустынью, по-видимому, обошлось без подобных неприятностей. Просто потому, что местность на самом деле была безлюдной. В таких случаях тоже имели место земельные пожалования, но оговаривались они весьма специфическим образом. В отличие от монастыря, возникшего на обжитой территории (например, неподалёку от Москвы), в жалованной грамоте которому князья очень подробно перечисляли населённые пункты, вкладывавшиеся в монастырь, пустынь в лесной глуши наделялась землей приблизительным образом, например, определением радиуса округи, подлежащей освоению монастырём. Приблизительность состояла в том, что сами единицы измерения были очень подвижными, да и кто будет точно вымерять землю в бескрайних лесах? Дальнейшее зависело уже от самого монастыря. Окажется во главе его хозяйственно сметливый человек, сумеет привлечь на свои земли крестьян – глядишь, то тут, то там расчистится лес под пашню и жильё, появится деревенька. И лишь когда сеть деревень оформится, приобретёт более-менее стабильный вид, – вот тогда успешная обитель станет нуждаться в грамоте, скрупулёзно точно подтверждающей её владения, право собственности на такие-то деревни. По-видимому, именно такой характер и имела жалованная грамота князя Василия нашему монастырю. Она просто-напросто легитимизировала уже достигнутое им состояние.

Чем же мог привлечь крестьян на свои земли монастырь? Мы совершенно точно знаем, что у монастыря того времени были в распоряжении два рычага стимулирования. Во-первых, это облегчение феодального гнёта. Церковь тогда была освобождена от всех форм поборов и повинностей в пользу государства (надо заметить, что это ещё в условиях татарского ига, ложившегося тяжким бременем на плечи обычного тяглового населения), она распоряжалась прибылью с принадлежащей ей собственности исключительно по своему усмотрению. В её власти было как нещадно эксплуатировать крестьян, так и ослабить их бремя феодальной зависимости. В истории имело место и то, и другое, однако для обсуждаемого периода следует признать за правило всё-таки режим льготного обложения для монастырских крестьян. Уж для нашего случая это справедливо в наибольшей из возможных мер. На монастырские земли должны были стремиться переходить в первую очередь крестьяне, жаждавшие облегчения своей участи. Во-вторых, монастырь мог их привлечь передовыми формами хозяйствования, дававшими лучший результат при меньших расходах труда. Речь идёт о системе трёхполья, более прогрессивной по сравнению с подсечным земледелием и двупольем. Именно монастыри Московского княжества стали впервые на Руси массово внедрять трёхполье на своих землях в первой половине XV в., заимствовав новый метод хозяйствования на православном Востоке и опередив в этом отношении Западную Европу примерно на век. Сведения на этот счёт приводятся в широко известном труде В. Похлёбкина «История русской водки». Надо сказать, что во время княжения Дмитрия Донского и впоследствии, кроме периода острой междоусобной брани среди его потомков (2-я четв. XV в.), Галичское княжество, куда входила Чухлома, было прочно связано с Москвой, и эти связи могли благоприятствовать распространению передового хозяйственного опыта центральных московских земель на галичские просторы. Разумеется, земли под Галичем и Чухломой далеко не такие плодородные, как земли под Москвой, однако относительный выигрыш от введения нового способа должен был быть примерно одинаков. Повсеместное применение трёхполья в обсуждаемой местности зафиксировано, по крайней мере, Дозорной книгой 1615г.

Обрисовав важнейшие тенденции, присмотримся теперь, с помощью Интернета, к спутниковой съёмке территории к востоку от Чухломы. Конечно, интерпретируя современный ландшафт в русле реконструкции того, что происходило в средневековье, нужно быть чрезвычайно осторожным, однако нельзя не обратить внимание на то, что деревни (или оставшиеся от них урочища) явно концентрируются при местах, где стояли оба лесных монастыря (позднейшие сс. Коровье и Озерки), образуя вокруг них обширные «конгломераты» пахотных полей. Особенно чётким воспринимается «конгломерат», тяготеющий к Озеркам (Великой пустыни). Вне обоих «конгломератов», в т. ч. и между ними, пашня распределяется рассеянно, пока на удалении не начинают встречаться другие более или менее оформленные «конгломераты», тоже обусловленные той или иной формой крупного владения или общего хозяйственного управления в прошлом. Итак, у нас есть основания предполагать наличие в далёком прошлом факторов, делавших земли вокруг нынешних Коровья и Озерков особенно привлекательными для заселения и освоения крестьянством. Ничто не противоречит пониманию этих факторов как созданного монастырями режима экономического благоприятствования на их угодьях, становившихся своего рода «территориями опережающего развития» (по современной терминологии).

Я полагаю, что у нас есть источник, позволяющий относительно точно представить себе первоначальный земельный надел Верхней пустыни и даже словесный способ, каким он был задан. Этот тезис я не могу обосновать рационально, это исключительно предмет интуиции. Источник, о котором идёт речь, – та самая Дозорная книга 1615 г. В ней имеется раздел «Волость Верхняя пустыня». Предвосхитив нижеследующие выводы, надо сразу подчеркнуть, что средневековая «Верхняя пустыня» гораздо мельче Коровской волости в составе Костромской губернии, т. е. Дозорная книга донесла до нас отголосок весьма старинного административного деления, в нашем случае, возможно, даже восходящего к XIV в. В заинтересовавшем нас перечне имеется множество топонимов, идентичных тем, которые можно встретить на картах, составленных до коллективизации, например, в 1928 г. (современные карты ввиду исчезновения с тех пор многих деревень значительно беднее топонимами). Опираясь на эти топонимы, можно определить границы волости «Верхняя пустыня». Они «ложатся на местность» плотным «пятном», внутри которого на карте 1928 г. нет таких названий, которых нельзя обнаружить в списке 1615 г. (за исключением усадьбы Нескучново – названия, очевидно связанного с более поздней эпохой). Иными словами, в пределах вычленяемого «пятна» почти все без исключения топонимы, которые сейчас могут быть привязаны к местности, – безусловно древнего происхождения. Мы также можем быть уверены в том, что остальные деревни и пустоши, перечисленные в том же разделе старинного документа, находились где-то внутри этого «пятна», а не за его пределами. Это следует из того, что на карте 1928 г. окружающие «пятно» топонимы идентифицируются по Дозорной книге уже как относившиеся к иным административным единицам, в частности, «Федкове слободке», «волости Великая пустыня», «Чухломскому Окологородному стану». Соотношение наименований, относившихся к жилым деревням в том объёме, который сохранялся ещё в 1930-х гг., и являвшихся топонимическим наследием досмутного времени, и наименований, вышедших из обихода в связи с исчезновением соответствующих посёлков в Смутное время или несколько позднее, составляет, по моим подсчётам, 25:37. Таким образом, плотность размещения деревень была до Смуты в 1,5 раза больше, чем перед коллективизацией, но при этом надо иметь в виду, что деревни в те далёкие времена были сплошь малодворными (в 2-5 дворов). Закономерно, что среди названий, вышедших из употребления в XVII-XVIII вв., половина приходится на топонимы, обозначенные в Дозорной книге как «пустоши» – т. е. деревни, в Смутное время не только обезлюдевшие, но и разрушенные; деревням этой группы не суждено было возродиться. Однако часть пустошей 1615 г. была потом всё-таки заселена с сохранением прежних наименований, что позволило последним удержать привязку к местности до настоящего времени. На месте одной из тех пустошей до сих пор стоит деревня Маланино (остальные вновь стали пустошами, но уже после коллективизации). Основная масса удержавшихся топонимов связана всё же с деревнями, в которых в 1615 г. теплилась жизнь (16) или хотя бы сохранялись избы и прочие постройки (3).

При анализе реконструированной конфигурации волости «Верхняя пустыня» обращает на себя внимание тот факт, что она включает в себя отрезок реки Виги (оба берега) и бассейны двух её притоков – левого речки Лебзинки (Подонжи) и правого речки Копытовки. Точнее, наиболее близкие к впадению в Вигу участки этих притоков. Если допустить отождествление пространства волости с угодьями, переданными при учреждении пустыни в её распоряжение, то вывод напрашивается сам собой: первичное описание угодий привязывалось именно к речной сети. Все ли возникшие на этой территории за 1,5 века деревни официально были закреплены за монастырём грамотой Василия III или нет – сказать сложно по причине отсутствия в моём распоряжении текста грамоты (который, скорее всего, и не сохранился). Такой акт официального закрепления, между прочим, мог обозначать для подвергнувшихся ему деревень конец режима экономического благоприятствования.

Во всяком случае, Верхняя пустынь с её владениями не только не нуждалась ни в каких дотациях, но, наоборот, сама стала источником «кормления» для вышестоящих церковных инстанций. В 1681 г. монастырь предполагалось передать в кормление Костромскому епископу, но фактически он перешёл в ведение Галичского архиерейского дома.

Стабильным было экономическое состояние монастыря и в XVIII в. В 1703 г. в нём, в дополнение к главной двухшатровой (!) церкви Собора Богоматери, строится новая церковь Илии. На колокольне было 4 колокола. В 1729 г. обе церкви сгорели, однако вскоре обе они были выстроены заново: первая в 1730 г., а вторая в 1737 г. Совершенно очевидно, что причиной закрытия монастыря был не экономический упадок, а специальные административные меры, проводившиеся самодержавной властью в рамках секуляризации церковных имуществ. Формальной причиной для закрытия могла послужить малая численность братии (положенная по штатам численность братии в монастыре низшего, 3-го, класса определялась в 12 монахов). Точной даты закрытия неизвестно. В «Памятниках архитектуры Костромской области» вероятное время определяется как 40-50-е гг. Во всяком случае, формальным рубежом может считаться 1764 г. – учреждение штатов при Екатерине II. Все церковные земли были тогда переданы в ведение коллегии экономии. Справедливости ради необходимо упомянуть, что для прежних монастырских крестьян, переведённых в разряд «экономических», это обернулось неслыханным разорением – вместо прежнего 1 рубля подушной подати, в 1768 г. нужно было платить уже 2 рубля, а в конце царствования Екатерины – по 3 рубля и более (сведения Г. Прошина). Доходы с прежних монастырских земель теперь стали поступать в казну, которая и выделяла жалование штатным обителям согласно их распределению по классам (заштатные обители должны были изыскивать средства для существования сами или распуститься), а основная часть доходов теперь шла государству, что и составляло главную цель реформы.

Деревянные церкви упразднённой Верхней пустыни были обращены в приходские. Как именно и когда прекратили они своё существование – неизвестно. Вероятнее всего, они дожили до строительства кирпичного храма и были разобраны в связи с этим. По сути, не сама сохранившаяся доныне церковь, а красота окружающего её пейзажа является памятником древнему монастырю. Но многовековая пашня, запущенная в последнее время, уже зарастает молодым лесом, и через каких-нибудь 40-50 лет о ясных перспективных далях можно будет забыть. Если в стране серьёзно не поменяется социально-экономическая обстановка, ждать преломления тенденции просто наивно. Ибо здесь действуют масштабные факторы, не подвластные воле сельских, районных и даже губернских администраций.

Коровье, 18-20 декабря 2015 г.

Иллюстрации:

Церковь Петра и Павла на Мшанской ул. (ныне ул. Островского) в Костроме. Архитектор С. А. Воротилов, 1787 г. Не сохранилась. Снимок 1897 г. (источник: http://sobory.ru) и фрагмент дореволюционной открытки (источник: http://arch-heritage.livejournal.com).
1.Церковь Петра и Павла на Мшанской ул. (ныне ул. Островского) в Костроме. Архитектор С. А. Воротилов, 1787 г. Не сохранилась. Снимок 1897 г. (источник: http://sobory.ru) и фрагмент дореволюционной открытки (источник: http://arch-heritage.livejournal.com).
2. Начало Мшанской ул. в Костроме. Справа церковь Петра и Павла, слева – церковь Иоанна Предтечи с колокольней, выстроенной Воротиловым (1770-е). Обе церкви не сохранились. Дореволюционный снимок, хорошо передающий роль воротиловских колоколен в облике города. Справа – край Мучных рядов; поблизости от точки съёмки сейчас находится памятник Ивану Сусанину. Источник: http://kostromka.ru
2. Начало Мшанской ул. в Костроме. Справа церковь Петра и Павла, слева – церковь Иоанна Предтечи с колокольней, выстроенной Воротиловым (1770-е). Обе церкви не сохранились. Дореволюционный снимок, хорошо передающий роль воротиловских колоколен в облике города. Справа – край Мучных рядов; поблизости от точки съёмки сейчас находится памятник Ивану Сусанину. Источник: http://kostromka.ru
3. Церковь Воскресения с. Бовыкино Антроповского р-на. 1796 г. Источник: http://ferzunkin.blogspot.ru
3. Церковь Воскресения с. Бовыкино Антроповского р-на. 1796 г. Источник:
http://ferzunkin.blogspot.ru
4. Главный дом усадьбы Ивановское (2-я четв. XIX в.). Вид с противоположного берега Виги, со стороны дер. Ермаково. Не сохранился. Акварельный рисунок из фондов Чухломского краеведческого музея им. А. Ф. Писемского.
4. Главный дом усадьбы Ивановское (2-я четв. XIX в.). Вид с противоположного берега Виги, со стороны дер. Ермаково. Не сохранился. Акварельный рисунок из фондов Чухломского краеведческого музея им. А. Ф. Писемского.
5. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. 2012 г. Фото автора
5. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. 2012 г. Фото автора.
6. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
6. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
7. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Лестница всхода в верхний храм – пристройка 1900-х гг. Ноябрь 2015 г. Фото автора.
7. Церковь Собора Богородицы с. Коровье.
Лестница всхода в верхний храм –
пристройка 1900-х гг. Ноябрь 2015 г. Фото автора.
8. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
8. Церковь Собора Богородицы с. Коровье.
Октябрь 2015 г. Фото автора.
9. Ангелы южного свода Коровского храма. Октябрь 2015 г. Фото автора.
9. Ангелы южного свода Коровского храма.
Октябрь 2015 г. Фото автора.
10. Карта-схема, показывающая распределение локализуемых на местности топонимов, упоминаемых в Дозорной книге 1615 г. в разделе «Волость Верхняя Пустыня». С обозначением реконструируемых границ этой волости.
10. Карта-схема, показывающая распределение локализуемых на местности топонимов, упоминаемых в Дозорной книге 1615 г. в разделе «Волость Верхняя Пустыня». С обозначением реконструируемых границ этой волости.
село Коровье, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

Примечания

костромское дворянство

Примечания (составлены Н. Зонтиковым)

I. РОДЫ

Бартеневы

«Семья Бартеневых». Печатается по авторскому тексту, датированному 18 июня 1978 года. Публикуется впервые.

«Бартеневы». Печатается по авторскому тексту, датированному 10 февраля 1983 года. Публикуется впервые.

Бошняки

«Николай Константинович Бошняк и его род». Печатается по авторскому тексту, датированному 1972—1983 гг. Отдельные отрывки публиковались в книге: Алексеев А.И., Ардентов И.Н., Григоров А.А. Костромичи на Амуре. Ярославль, 1979. Полностью публикуется впервые.

Бутаковы

«Бутаковы». Представляет отрывок из большой работы «Сага о Бутаковых», посвященной истории рода Бутаковых, в котором говорится о Бутаковых, непосредственно связанных с костромским краем.

Григоровы

«Из жизни Александра Николаевича Григорова». Печатается по авторскому тексту, датированному мартом 1976 года. Опубликовано в сб.: Родная земля, Кострома, 1990.

«Николай Митрофанович Григоров». Печатается по тексту статьи, опубликованной в газете «Знамя Октября» (п. Островское), в номерах от 24 и 26 января 1985 года, под названием «Штурман крейсера ”Алмаз”».

«Вотчины, поместья и усадьбы Григоровых». Печатается по авторскому недатированному тексту. Опубликовано в сб.: Родная земля. Кострома, 1990.

«Немного из истории Спас-Заборья». Печатается по авторскому тексту, датированному 13 марта 1987 года. Опубликовано в сб.: Родная земля. Кострома, 1990.

Катенины

«Катенины». Печатается по авторскому тексту, датированному 20 ноября 1978 года. Публикуется впервые.

«Усадьба Клусеево и катенинский род». Печатается по тексту статьи «Усадьба Клусеево и катенинский род», опубликованной в газете «Вперед» (Чухлома), в номерах от 22 и 24 августа 1982 года, с некоторыми сокращениями.

Купреяновы

«Купреяновы». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Александр Яковлевич Купреянов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Павел Яковлевич Купреянов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Иван Антонович Купреянов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Василий Андреевич Купреянов». Печатается по авторскому тексту, датированному 8 июня 1984 года. Публикуется впервые.

«Михаил Васильевич Купреянов». Печатается по тексту статьи «Революционер-народник», опубликованной в газете «Молодой ленинец» (Кострома), в номере от 17 января 1985 года.

Лермонтовы

«Род Лермонтовых и костромской край». Печатается по авторскому тексту, датированному 25 октября 1983 года. Публикуется впервые.

«О деде и отце М.Ю. Лермонтова». Печатается по авторскому тексту, датированному 25 января 1984 года. Опубликовано в газете «Северная правда» (Кострома) под названием «М.Ю. Лермонтов и костромской край», в номере от 25 марта 1984 года, и в газете «Молодой ленинец» (Кострома) под названием «Родом из Галича», в номере от 24 апреля 1984 года.

«Кто была бабушка М.Ю. Лермонтова со стороны отца?». Печатается по авторскому тексту, датированному 29 февраля 1984 года. Опубликовано в газете «Молодой ленинец» (Кострома) под названием «О чем рассказала ревизская сказка», в номере от 9 августа 1984 года.

«Михаил Николаевич Лермонтов». Печатается по тексту одноименной статьи, опубликованной в газете «Молодой ленинец» (Кострома), в номерах от 3 и 6 декабря 1983 года.

«Владимир Николаевич Лермонтов». Печатается по авторскому тексту, датированному 19 ноября 1984 года. Опубликовано в газете «Вперед» (Чухлома) под названием «Ветеран Отечественной войны 1812 года», в номерах от 6 и 8 декабря 1984 года.

«Дмитрий Николаевич Лермонтов — декабрист или нет?». Печатается по авторскому тексту, датированному 12 декабря 1984 года. Публикуется впервые.

«Генерал Александр Михайлович Лермонтов». Печатается по авторскому тексту, датированному 1 октября 1984 года. Опубликовано в газете «Вперед» (Чухлома) под названием «Генерал от кавалерии», в номере от 18 июля 1985 года.

«Аполлон Алексеевич Лермонтов». Печатается по тексту одноименной статьи в газете «Молодой ленинец» (Кострома), в номере от 1 ноября 1983 года.

«Юлия Всеволодовна Лермонтова». Печатается по тексту статьи «Семья Лермонтовых. Женщины-ученые» в газете «Вперед» (Чухлома), в номерах от 4 и 11 октября 1984 года.

«Николай Николаевич Лермонтов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Петр Николаевич Лермонтов». Печатается по авторскому тексту, датированному 29 декабря 1983 года. Опубликовано под тем же названием в газете «Молодой ленинец» (Кострома), в номере от 23 февраля 1984 года.

«Прошлое усадьбы Колотилово». Печатается по авторскому тексту и тексту статьи, опубликованной в газете «Вперед» (Чухлома), в №№ 56, 57, 58, 60 за 1983 год.

Невельские

«Геннадий Иванович Невельской и его род». Печатается по авторскому тексту, датированному 1969—1983 гг. Исследование готовилось А.А. Григоровым как отдельная книга. Отрывки публиковались в книге: Алексеев А.И., Ардентов И.Н., Григоров А.А. Костромичи на Амуре. Ярославль, 1979. Полностью публикуется впервые.

Перелешины

«Перелешины». Представляет собой отрывок из работы «Г.И. Невельской и его род», печатается по авторскому тексту, датированному 1969—1983 гг. Публикуется впервые.

Пушкины

«Пушкины». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

Рылеевы

«К.Ф. Рылеев и костромской край». Печатается с некоторыми сокращениями по тексту одноименной статьи, опубликованной в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 3 ноября 1979 года.

«Костромские дворяне Рылеевы и их родовая вотчина». Печатается по авторскому тексту, датированному 3 июля 1979 года. Публикуется впервые.

«Дело о наследстве генерал-поручика, сенатора и кавалера Никиты Ивановича Рылеева». Печатается по авторскому тексту, датированному 3 июля 1979 года. Публикуется впервые.

«Рылеевы и село Угольское». Печатается по авторскому тексту, датированному 2 июля 1979 года. Публикуется впервые.

Тухачевские

«Тухачевские». Печатается по тексту статьи «Маршал революции», опубликованной в газете «Нерехтская правда» (Нерехта), в номере от 26 июня 1984 года.

Черевины

«Художник Григорий Островский и род Черевиных». Печатается по авторскому тексту (с некоторыми изменениями и дополнениями). Опубликовано под названием «Солигаличские находки в свете архивных документов» в сборнике: «Новые открытия советских реставраторов. Солигаличские находки» (М., 1976). Позднее переиздано в сборнике «Спасенная красота» (М., 1986).

«О том, как поссорился Михаил Михайлович Лермонтов с Иваном Григорьевичем Черевиным». Печатается по авторскому тексту, датированному 9 июля 1985 года. Публикуется впервые.

«Дмитрий Александрович Черевин». Печатается по тексту статьи «Авроровец», опубликованной в газете «Северная правда» (Кострома) от 4 февраля1987 года.

II. ПЕРСОНАЛИИ

«Василий Александрович Даудов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Русский мореплаватель — Дмитрий Леонтьевич Овцын». Печатается по авторскому тексту, датированному 19 января 1977 года. Ранний вариант под этим же названием был опубликован в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 18 августа 1971 года.

«Александр Ильич Бибиков». Печатается по авторскому недатированному тексту, публикуется впервые.

«Петр Григорьевич Бардаков». Печатается по тексту статьи «Имя в реляциях Суворова» в газете «Знамя Октября» (п.  Островское) от 18 июля 1985 г.

«Тимофей Гаврилович Козлянинов». Представляет собой отрывок из работы «Г.И. Невельской и его род», датированной 1969—1983 гг. Публикуется впервые.

«Василий Акимович Дурново». Представляет собой отрывок из работы «Г.И. Невельской и его род», датированной 1969—1983 гг. Публикуется впервые.

«Петр Яковлевич Корнилов». Печатается по авторскому тексту, датированному 12 сентября 1983 года. Публикуется впервые.

«Генерал А.П. Ермолов и костромской край». Печатается по авторскому тексту, датированному 3 апреля 1982 года. Опубликовано под этим же названием в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 7 сентября 1982 года.

«Павел Петрович Свиньин». Печатается по тексту статьи «Дедушка русских исторических журналов», опубликованной в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 20 октября 1981 года.

«Павел Иванович Петров». Печатается по авторскому тексту, датированному октябрем 1972 года. Публикуется впервые.

«Владимир Сергеевич Кудрин». Печатается с сокращениями по тексту статьи «За честь своей Родины. К 125-летию героической обороны Севастополя», опубликованной в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 11 декабря 1979 года.

«Николай Михайлович Баранов». Печатается по авторскому тексту, датированному 24 февраля 1983 года. Публикуется впервые.

«Варвара Васильевна Щулепникова». Печатается с некоторыми сокращениями и добавлениями по авторскому тексту, датированному 1970 годом. Опубликовано в «Краеведческих записках Костромского государственного объединенного историко-архитектурного музея-заповедника» (вып. 3, Ярославль, 1973).

«Николай Федосеевич Чалеев (Костромской)». Печатается по авторскому недатированному тексту. В сокращенном виде опубликовано под названием «Жизнь в искусстве» в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 5 января 1974 года.

«Алексей Николаевич Жохов». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Павел Иванович Бирюков». Печатается по авторскому недатированному тексту. Публикуется впервые.

«Александр Александрович Языков». Печатается по авторскому недатированному тексту. Опубликовано под названием «Революцией призванный» в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 2 марта 1974 года.

III. СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

«Отголоски крестьянской войны под руководством Е.И. Пугачева в Кадыевском крае». Печатается с некоторыми сокращениями по одноименной статье в газете «За коммунизм» (Кадый), в номере от 25 июля 1972 года.

«Из истории костромского ополчения 1812 года». Печатается по тексту одноименной статьи, опубликованной в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 6 сентября 1987 года.

IV. ИЗ ИСТОРИИ УСАДЕБ КОСТРОМСКОГО КРАЯ

«Немного о прошлом Заволжья г. Костромы». Печатается по авторскому тексту, датированному 1977 годом. Опубликовано под названием «Течение столетий» в газете «Молодой ленинец» (Кострома), в номере от 13 сентября 1977 года, а также в альманахе: «Костромская земля» (вып. 1, Кострома, 1990).

«О прошлом северной окраины Костромы». Печатается по авторскому тексту, датированному 3 октября 1971 года. Опубликовано под названием «Полотно и парусина из Опалихи» в газете «Северная правда» (Кострома), в номере от 25 июля 1976 года.

«Село Семеновское и его владельцы». Печатается по авторскому тексту, датированному 28 февраля 1986 года. Публикуется впервые.

«Чухломская усадьба Медведево и ее владельцы». Печатается по авторскому тексту, датированному 7 мая 1982 года. Публикуется впервые.

«Немного из истории усадьбы Высоково». Печатается по авторскому тексту, датированному 31 июля 1978 года, и является отрывком из комментариев к воспоминаниям А.Н. Симоновой.

V. ПРИЛОЖЕНИЕ

«Из воспоминаний». Печатается по авторскому тексту разных лет. Отрывки из воспоминаний печатались в газете «Северная правда» (Кострома) под названием «Рассказ о моей жизни» в номере от 29 января 1989 года, под названием «Как мы строили БАМ» в номере от 19 марта 1989 года, под названием «Рассказ о моей жизни» в номере от 29 апреля 1990 года, под названием «Детство в Александровском» в номере от 6 октября 1990 года. Большой отрывок опубликован в сборнике «Родная земля» (Кострома, 1990).

костромское дворянство

Костромские Сумароковы

Начало столь большого исследования было положено случайно. Однажды мы, члены школьного «Музея русского быта и прикладного творчества», отправились в очередной этнографический поход. И вдруг на взгорье открылась такая картина: небольшая деревня с низкими деревянными домами, окруженная рвом, полуразрушенная церковь, поля со скошенной пшеницей, сентябрьский лес, украшенный разноцветными листьями. От сторожилов мы узнали, что селение это — Красное–Сумароково. Судьба его заинтересовала нас. А в 1998 году нашему музею подарили старинную мебель. От дарителей, Мориной В.В. и Кальсиной Т.С., мы и узнали, что это мебель дворян Сумароковых из села Красное–Сумароково, некогда принадлежащей этим господам, и что наши гости – их потомки. Мы записали воспоминания Мориной В.В. на магнитофон. С тех пор и решено было проследить историю древнего рода. Мы еще несколько раз побывали в Красном–Сумарокове, записали воспоминания жителей села, сделали зарисовки бывшей усадьбы, надгробных плит на старом погосте, Троицкой церкви, сняли 2 видеофильма: «Связь времен» и «Край родной». Встретились и с другими представителями рода Сумароковых: Новоселовой В.С., Замотиной Т.С., Синцовой М.А., Сумароковым А.В., Сумароковым Д.Д., записали их воспоминания, сделали копии фотографий предков этого семейства. Они подарили некоторые вещи, принадлежащие их роду. Сегодня мы переписываемся с Синцовой М.А. и Сумароковым Д.Д., которые помогают нам в работе.

 

Сумароковы жили на Руси с XIV века. Нам интересно было прочесть все, что касается этого времени и последующих веков. Мы, например, узнали, что Кострома, основанная в 1152 году, уже в 1246 году была выделена в самостоятельный удел – Костромское княжество, а с 1271 по 1276 год Василий Ярославович, брат новгородского князя Александра Невского, управлял Великим Княжеством из Костромы, которая в это время (на целых 5 лет!) стала политическим центром Северо-Восточной Руси. С увлечением читали мы и историю династии Романовых, колыбелью которой была наша Кострома.

 

Из всего собранного материала (а его немало собрано за годы исследования) надо было отобрать только то, что касается костромской ветви Сумароковых, то есть тех, кто родился, жил или имел имения на костромской земле (а их «оказалось» 18 поколений, более 200 человек). Результат наших поисков и исследований – вот эта работа, которая в январе 2001 года в Москве на 9-ой Всероссийской конференции «Отечество» получила Диплом 3-ей степени. После конференции, встретившись с Сумароковым Д.Д., смогли поработать с его домашним архивом. В апреле 2002 года на 10-ой Всероссийской конференции «Отечество» она получила Диплом 1-ой степени, и сейчас, предлагая вашему вниманию часть нашей исследовательской работы (фрагмент генеалогического древа), мы надеемся найти отклик потомков рода, получить новые сведения о древней фамилии, найти новые веточки могучего древа.

 

Существует две версии относительно происхождения рода Сумароковых. По первой легенде род этот новгородского происхождения. Родоначальником считается Левис, производное имя от Левши, которое, в свою очередь, является уменьшительным ото Льва. Фамилия Сумороков от слова «суморок», что значит «сумрачный, пасмурный», то есть от прозвища «суморок» появилась фамилия Сумороков. Сумороковы были «посельщиками» на дворцовых землях. Прямое свидетельство этому — запись Ивана III, сделанная в 1498 году: «А людей своих отпущаю на свободу… Гришю Сухова, да Ивашка Смолу, да Андрейка Юрла Сумороковых детей…» И Сухие, и Смолины, и Юрловы в XVI века значатся как дворяне, занимающие места по управлению дворцовыми землями. В боярских книгах дворян Сумароковых мы встречаем в XVII веке, а в разрядах дворяне Сумороковы являются и в XVI веке. Например, воевода Иван Михайлович отличился в казанском (1544г.), шведском (1549г.) и полоцком (1551г.) сражениях. Воевода Алексей Иванович Сумороков 10 лет (1666 – 1676) служил в Красноярске. Спас жизнь государю на медвежьей охоте стольник Иван Богданович Сумороков. Петр Спиридонович Сумороков был обер–шталмейстером в течение трех царствований. Список этот можно продолжить.

Вторая версия утверждает, что на Русь из Швеции при великом князе Василии Дмитриевиче (правил в 1389 – 1425г.), сыне Дмитрия Донского, прибыл Левис Суморок, который при крещении получили имя ИУДА (согласно святцам) Сумороков (фамилии знатным людям давал еще Дмитрий Донской, при его сыне этот обычай утвердился). Потом из Польши пришел Демьян, женатый на дочери киевского хорунжия. А в 1498г. при Иване Васильевиче Грозном прибыл отец Демьяна Андрей, его братья Павел и Матвей и его дядя Степан. Они-то и привнесли с собой герб, который представляет из себя щит с перекрещенными голыми мечами, на кровавом поле 4 белые розы, расположенные между этими мечами. Поверх щита – дворянский шлем с короною, внизу – девиз, написанный золотыми буквами на синем фоне – «Одним путем без изгибов».

Сумароковы жили сначала в Италии, затем, прожив еще в Польше 18 лет, перебрались на Русь. Они прибыли в то время, когда сильна была Литва и составляла большую угрозу для нашего государства, когда Золотая Орда разоряла русские земли, когда великий князь (сначала Дмитрий Донской, потом его сын Василий Дмитриевич) стремился сплотить свои земли вокруг Москвы. Многие знатные люди выехали тогда из Литвы, Польши, Швеции. Им князь Василий III, пытаясь создать противовес своим врагам, стараясь привлечь к себе население, отдал в правление многие города: Ржев, Владимир, Юрьев, Переяславль и другие «с селами, доходами и людьми».

Таковы две легенды, две версии. Какая из них правда, а какая – выдумка, сказать сегодня трудно. Одно в них едино – родоначальником рода является ЛЕВИС СУМОРОК (ИУДА СУМОРОКОВ).

Сумароковым первоначально были жалованы поместья на Великие Луки и Пусторжев. На этих землях и закрепились многие потомки Сумароковых. Здесь у Иуды Суморокова выросло 6 сыновей: Павел, ДМИТРИЙ, Матвей, Федор, Василий и Никита. Мы знаем лишь их имена, о их жизни ничего не известно.

 

Нашли мы сведения и о некоторых внуках Иуды Суморокова. За заслуги перед Отечеством при Великом князе Василии III получил в 1511 году Жалованную грамоту на костромские земли ИВАН ДМИТРИЕВИЧ СУМОРОКОВ. Он и стал родоначальником костромской ветви рода Сумароковых . Его двоюродный брат Василий Матвеевич с сыном Саврасом получил такую грамоту в 1541 году. Ивану Федоровичу (по прозвищу «Думаш») жалованы в 1559г. земли в Каширском уезде, а 1579 году – в Александровском уезде. Ивану Никитичу, полковому воеводе в Юрьеве Ливонском, достались земли деда – имение в Пусторжеве. Так произошло «рассоединение» рода: два брата осели на костромской земле и два брата – вне ее.

 

Итак, хотя Сумароковы и появились на Руси в XIV веке, но только в начале XVI века появилась его костромская ветвь. Сумароковы жили в Нерехтском, Галичском, Кинешемском, Костромском уездах. Нерехтские земли в XIII веке были вотчиной ростовских и владимирских князей, потом перешли во владение московских. В 1366 г. их получила в приданое Евдокия Дмитриевна, дочь кн. Суздальского Дмитрия Константинович, жена Дмитрия Донского. С тех пор эти земли передавались по наследству. В 1504 году Нерехта с приписанными к ней волостями, селами и деревнями была во владении великого князя Василия Иоанновича, праправнука Дмитрия Донского , который и выделил часть своих земель Сумароковым. Говорить о костромских Сумароковых, о многочисленных веточках этого генеалогического древа можно бесконечно. Расскажем лишь о некоторых из них, о тех, кто оставил значительный след в истории, и о тех, кто жил непосредственно в тех местах, где сегодня живем мы.

 

У Ивана Дмитриевича, как и у его деда Иуды Суморокова, было 6 детей: Федор, Алексей, Михаил, Спиридон, Тимофей и Гаврило. АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ СУМОРОКОВ упоминается по Костроме в 1541 и 1551г. У него было 2 сына: ИВАН БОЛЬШОЙ и Иван Меньшой. Оба они остались верны костромской земле. Оба значатся как костромские помещики (есть упоминания о них в 1568 и 1629г.) Из остальных Сумароковых пятого поколения наиболее интересен Петр Спиридонович, обладатель обоих российских орденов св. Анны. Именно ему, «оберсталмейстеру», был вручен документ о родовом гербе.

 

В шестом поколении на костромской земле осталось 7 потомков Иуды: дети Ивана Большого (Иов, Прокофий, Иван) и дети Ивана Маленького (Алексей, Тимофей, Иван, Лаврентий). Больше всего заинтересовал нас Лаврентий Иванович, который вместе с племянником Алексеем Ивановичем получил при Великом князе Михаиле Федоровиче в 1624г. костромские земли, в том числе и Сумароково. Иов Иванович служил по выбору в Костроме около 1649г. Прокофий Иванович стал костромским дворянином (упоминается в 1651г.) ИВАН ИВАНОВИЧ СУМОРОКОВ, как и его отец Иван Большой, числится костромским помещиком (есть упоминание в 1660г.)

 

В седьмом поколении на костромской земле мы нашли немало Сумороковых. Наиболее известен Иван Лаврентьевич Сумороков, настоящий воин, защитник земли русской. Богат его послужной список! В 1636г. он упоминается как костромской помещик, а в 1637г. служит государеву службу с воеводою Н.И.Одоевским (ходил на Ливны), в 1649г. он служит по выбору в Костроме. В 1655г. ходил под Вильно, а в 1658г. – под Ригу с воеводой И.П.Пронским. В 1659г. с А. Н. Трубецким был под Конотопом, в 1660г. с В.Б. Шереметьевым – в походе в Любани, в 1661г. с князем Г.Г.Козловским был у Белой Церкви. С В.Б.Шереметьевым ходил против Крымского хана, был взят на 5 лет в полон (освободил его Великий князь Алексей Михайлович). В 1668г. с князем Г.С.Куракиным был снова в крымском бою, а в 1671г. с Юрием Долгоруким ходил в Арзамас против казаков. В 1678г был послан в поход в Лиховцы, в 1679г. под Киев ходил с воеводой М.О.Черкасским. Иван Лаврентьевич получил от Иоанна Алексеевич и Петра Алексеевича на службе Отечеству Похвальную грамоту в 1658г. и Жалованную грамоту в 1676г. на костромские земли . Наследник его – Матвей Иванович Сумороков – упоминается как стольник в 1692 году.

 

Известны и 2 брата: Иван и Панкратий, сыновья Богдана Дмитриевича Суморокова, правнуки Гаврила Ивановича Суморокова. Они уже не жили на костромской земле, но здесь их корни (все ж они от Иуды). Иван Богданович Сумороков, стольник царя Алексея Михайловича, спасший царя во время медвежьей охоты и прозванный «Орлом», был умерщвлен во время стрелецкого бунта, а Панкратий Богданович Сумороков был стряпчим при Иоанне Алексеевиче, за верную службу также пожалован вотчиной на Пензенской и Костромской земле. У Ивана Ивановича Суморокова было тоже 2 сына: Тимофей и Иван (Воин). ТИМОФЕЙ ИВАНОВИЧ СУМОРОКОВ уже значится как костромской дворянин, а к костромским поместьям, доставшимся ему от предков, присоединились еще и поместья, жалованные ему царем Алексеем Михайловичем в 1663г. в Костромском уезде. Брат Тимофея Ивановича Воин Иванович Сумороков значится с 1649г. служилым новиком, то есть молодым человеком дворянского звания, несшим государственную службу, но не получавшим денежных и поместных окладов. Упоминаются по Костроме с 1677 и по 1790 год и сыновья Алексея Ивановича Суморокова: Гурий, Савин, Петр, Степан, Алексей и Игнатий.

 

В восьмом поколении мы нашли немногих Сумароковых, значащихся по Костроме. Это сыновья Ивана (Воина) Ивановича Суморокова: Кондратий, Семен, Тимофей, Василий, Степан и Иван, причем последний в 1692году значится уже как московский дворянин.

 

Известны и сыновья Алексея Ивановича Суморокова, служившего в 1666 – 1676 годах при Алексее Михайловиче воеводою в Красноярске. Михаил Алексеевич значится как костромской дворянин в 1670 – 1683 годах. Он не оставил потомства, умер бездетным. Андрей Алексеевич упоминается как стольник в 1692г. и как костромской помещик. В 1762г. Иван Алексеевич Большой и Иван Алексеевич Меньшой упоминаются как стряпчие в 1692 году. Известно и еще одно имя этого семейства – Петр Алексеевич, но никаких сведений о нем не найдено.

 

Иван Игнатьевич упоминается как костромской помещик в 1680 – 1715 г. У него было три сына: Василий, Степан и Федор.

 

ВАСИЛИЙ ТИМОФЕЕВИЧ СУМОРОКОВ, сын Тимофея Ивановича, значится как стряпчий в 1692г. и имеет 2 сыновей: Матвея и Василия Большинство Сумароковых к этому времени перебралось в Москву. Это и братья Петр Панкратьевич, крестник Петра I, статский советник при царице Елизавете, действительный статский советник при Петре III, и Спиридон Панкратьевич, пристав при семействе князя В.В.Голицына, и другие Сумароковы.

 

В девятом поколении Сумароковых самым известным является Александр Петрович, первый русский драматург . Его эпиграмма «Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог. Конечно, голова в почтеньи меньше ног», написанная в 1759г., и сегодня, в начале XXI века, звучит очень современно и актуально. Корни А.П.Сумарокова здесь, на нашей земле: его деду Панкратию Богдановичу и отцу Петру Панкратьевичу принадлежали поместья в нынешнем Антроповском районе (деревни Игнатово, Григорово, Жирки вместе с погостом Спас-Пенье), а матери Прасковье Ивановне – село Кабаново Галичского уезда, от бездетного Прокофия Ивановича Сумарокова он получил по наследству (через несколько поколений) земли в Красносельском районе (Васильевское-Сумароково, Поповка и другие). Его предок Гаврило Иванович Сумороков, убитый под Соколом в 1580г., — сын того самого Ивана Дмитриевича Суморокова, осевшего на костромской земле в 1511г. Именно с Александра Петровича Суморокова в связи с его широкой известностью и в связи с распространение «аканья» по Москве фамилия их предка Суморока видоизменяется и сначала звучит, а потом и пишется как СумАроковы. Александр Петрович родился 14 ноября 1717 года в Финляндии, где его отец командовал бригадой во время Северной войны. Он получил сначала домашнее образование, а в 1732 году стал одним из первых воспитанников открывшегося в Петербурге Сухопутного Шляхетского кадетского корпуса для детей высшего дворянства. В корпусе готовили государственных чиновников, особенное внимание уделялось гуманитарным дисциплинам, тонкостям светского этикета, иностранным языкам. В такой обстановке формировались литературные пристрастия, интерес к театру. В 1740 году Александр Петрович служит адъютантом вице-канцлера графа М.Т.Головина, а с конца 1741 года становится адъютантом А.П.Разумовсого. В 1743 году он получает чин генерал-адъютанта. В свободное время посещает театр, читает произведения французских драматургов, участвует в театральных спорах. Известность приходит в 1748 году, когда он выпускает трактат из двух эпистол в стихах. Первая трагедия «Хорев» создана на сюжет из истории Древней Руси. Позднее драматург создал и другие пьесы: «Гамлет», «Синав и Трувор», «Аристон», «Семира», «Третейский суд», «Пустая ссора», «Нарцисс». В 1756 году он стал первым директором театра, открывшегося в Петербурге. Умер Александр Петрович 1 октября 1777 года. После себя оставил наследников: Екатерину, Прасковью, Павла и Наталью. Сестра его Екатерина Петровна Сумарокова была замужем за известным драматургом Яковом Борисовичем Княжниным. Детей не имела.

 

Не менее известен и Петр Спиридонович Сумороков, двоюродный брат драматурга, поверенный Ягужинской, камергер при наследнике престола Великом князе Петре Федоровиче, кавалер ордена Андрея Первозванного.

 

Непосредственно же к нашему костромскому корню относится ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ СУМОРОКОВ. Это костромской помещик, женатый на Марии Александровне Катениной. Нет сведений о его брате, известно лишь его имя — Матвей Васильевич.

 

На костромской земле жили братья Андрей Васильевич и Иван Васильевич Сумороковы. Братья Петр Андреевич и Степан Матвеевич Сумороковы числятся как костромские помещики. Верны костромской земле и сыновья Андрея Алексеевича Суморокова: Петр, Иван, Степан и Алексей.

 

Алексей Андреевич Сумароков упоминается как костромской помещик до 1762 года. Он владел усадьбой Валово Кинешемского уезда. У Алексея Андреевича и Феклы Никифоровны 8 детей: Алексей, Анна, Петр, Семен, Андрей, Леонтий, Варвара и Пелагея.

 

В десятом поколении самый значительный след в истории оставил секунд – майор Николай Степанович Сумароков (1727 – 1812). С 1748г. он служил во 2 гренадерском полку, участвует в семилетней войне. После отставки в чине секунд – майора в 1764г. он поселился в родовом имении Карцове под Костромой. Там он собирал ценную библиотеку и коллекцию картин. В 1771 году Н.С.Сумароков избран костромским уездным предводителем дворянства и обосновался в Костроме на Вознесенской улице (ныне улица Комсомольская, 34). Николай Степанович Сумароков является первым историком и краеведом костромского края. Здесь он приступает к научным изысканиям, отыскивая и изучая подчас уникальные источники по истории города. В 1776 году он написал первый краткий вариант «Истории Костромы», а с 1778 года работает над ее расширенным вариантом. Полное название рукописи — «История о первоначалии и происшествиях г. Костромы до учреждения наместничества». Она содержит сведения с основания города и до 1778 года . Дважды Н.С.Сумароков сдавал рукопись в печать, но опубликована она так и не была. Лишь в 1997 году в «Губернском доме», историко-краеведческом журнале города Костромы, напечатаны отдельные главы его уникальной работы. Именно Н.С.Сумарокову были выданы «списки» (копии) Почетных и Жалованных грамот, которыми награждали когда-то его предков. Эти грамоты подтверждали их дворянство и право владения землей, а сегодня бережно хранятся у его потомков. У Николая Степановича и Меланьи Ивановны (в девичестве Олсуфьевой) было трое детей: Никита, Варвара и Анна. Никита Николаевич Сумароков (1765 – 1812), капитан в отставке, переводчик, служил в губернском правлении. Воспользовавшись Указом Екатерины Алексеевны от 1783 года о частной типографии, отец и сын открыли в 1792 году сначала в Карцове, а потом и в Костроме типографию (на углу сегодняшней улицы Комсомольской и проспекта Текстильщиков ). Здесь вышло в свет 11 книг: «Постная повариха», «Разумная нянюшка», «Щеголеватая аптека», «Цвет — пчелам, мед — женам, а сор — дуракам» и другие. В 1797 году частные типографии были закрыты, и сумароковскую приобрело губернское правление. Сумароковы Н.С. и Н.Н. открыли в Костроме и один из первых литературных салонов. И типография, и салон сыграли значительную роль в культурной жизни костромского края.

 

К нашему «волгореченскому» древу относится АНДРЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ СУМАРОКОВ. Он, капитан в отставке, владел усадьбой Блазново и Лаврово Нерехтского уезда, Денисьево Галичского уезда. Женат был на Прасковье Ивановне Шокуровой и имел 5 детей. Аграфена, Анна и Елизавета замужем не были, умерли бездетными. Александра Андреевна вышла замуж за Афанасия Федоровича Тухачевского, костромского губернского предводителя дворянства, родственника будущего советского военачальника М.Н.Тухачевского, и имела дочь Варвару, вышедшую впоследствии замуж за нерехтского городничего Василия Александровича Коптева.

 

В одиннадцатом поколении трагичнее всех судьба НИКОЛАЯ АНДРЕЕВИЧА СУМАРОКОВА (1754 – 1810). Он, владелец усадьбы Сидорово Кинешемского уезда, в 1782г. был адъютантом Семеновского полка, потом бригадиром, в этом чине и вышел в отставку. Жена его – княгиня Александра Сергеевна Долгорукова Серьезное испытание выпало на долю родителей. В 1809г. утонули сразу три сына: Андрей (в возрасте 17 лет), Александр (в 19 лет) и Сергей (в 21 год). Осталось в живых двое: Прасковья и Петр (представители двенадцатого поколения Сумароковых). Прасковья Николаевна Сумарокова владела усадьбой Блазново Нерехтского уезда. Она была дважды замужем (первый муж — Владимир Степанович Толстой, второй — Петр Иванович Красильников).

 

Алексей Андреевич Сумароков (1761 – 1841) 15 лет служил в Семеновском полку сначала сержантом, потом гвардии прапорщиком. 2 марта 1792г. Екатерина II подписала грамоту о повышении его в чине, повелев «признать и почитать» его заслуги . 21 октября 1816 года ему была выдана грамота о внесении его в книгу Костромского дворянства. Владел усадьбой Блазново Нерехтского уезда и Окунево Переяславского.

 

ПЕТР НИКОЛАЕВИЧ СУМАРОКОВ, сын Николая Андреевича, — коллежский асессор, в 1793г. был почетным смотрителем училищ в Нерехте. Именно ему 14 июня 1826 года, в год рождения сына Сергея, от губернского предводителя дворянства Татищева была вручена Грамота на внесение его самого и рода его в Дворянскую родословную Костромской губернии (всего 8 подписей) . Петр Николаевич был женат дважды (первая жена – кн. Прасковья Дмитриевна Черкасская, вторая – Софья Васильевна Постникова), у него 4 детей: Сергей, Николай, Варвара и Александра. Они «принадлежат» уже тринадцатому поколению Сумароковых.

 

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ СУМАРОКОВ, губернский секретарь в 1856г., имел во владении усадьбу Лунево, которое из-за финансовых трудностей пришлось заложить, Красное – Сумароково и Селище. В семье (жена его – Екатерина Васильевна Мягкова) было 6 детей: Василий, Петр, Николай, Дмитрий, Александр и Варвара.

 

Из остальных костромских Сумароковых этого поколения хорошо известны дети Федора Абрамовича Сумарокова: Александра (1830-?), Николай (1831 – 1875), Мария (1832-?), Владимир (1837-?), Василий (1839 — 1898), Федор (1840-1882), Елизавета (1842-?), Прасковья (1843-?). Александра Федоровна Сумарокова – Карцова во второй половине XIX века была начальницей Костромской женской Григоровской гимназии . Это первая гимназия в России. Она была открыта в 1857 году (здание на углу улицы Князева и проспекта Мира сохранилось до сих пор). Александра Федоровна – активный член Женского благотворительного отделения Костромского попечительного комитета. Благодаря стараниям этого комитета в Костроме в 1869 году открылся первый приют для детей, а в 1878 году – новое общество, призванное помогать беднейшим учащимся средних и низших учебных заведений. Общество это не только оплачивало обучение неимущих детей в костромских учебных заведениях, но и платило за обучение в столичных школах и институтах. Муж Александры Федоровны Николай Павлович Карцов – богатый помещик, меценат, полковник (?) в отставке, нерехтский предводитель дворянства… Брат Александры Федоровны — Николай Федорович Сумароков — участвовал в 1853 – 1856 годах в военных сражениях при взятии крепости Карс, служил в Вилькомире, в Кременчуке. Полковник в отставке, он в 1862г. был мировым посредником в Чухломском уезде Костромской губернии. Василий Федорович Сумароков — капитан – лейтенант. Но прославился он не столько на поле брани, сколько как удивительный человек – фантазер. По воспоминаниям Чалеева Н.Ф. – это «известный русский враль». О нем же писал Писемский А.Ф. в своей книге «Русские лгуны». Мария Федоровна жила в Сумарокове, Владимир Федорович – в Луневе, Федор Федорович – в Костроме.

 

Дети Сергея Петровича Сумарокова: Василий, Петр, Николай, Дмитрий, Александр, Варвара (это уже четырнадцатое поколение Сумароковых) — жили на рубеже двух веков: XIX и XX. Александр Сергеевич Сумароков (1862 – 1910), инженер, строитель московской железной дороги, выкупил некогда заложенное отцом имение Лунево, и братья часто приезжали сюда, на Волгу. Еще в 1913г. он владел Ильинским и Луневым Костромского уезда. Василий Сергеевич Сумароков (1850 – 1896) был директором департамента железных дорог при министерстве Витте. Петр Сергеевич Сумароков (1852 — ?) в 1895г был попечителем Красно–Сумароковского земского училища. Дмитрий Сергеевич Сумароков, инженер путей сообщения, был женат на родной тете академика Д.С. Лихачева. Николай Сергеевич (1851 – 1906) , генерал – майор, — директор 2 кадетского корпуса.

 

ВАРВАРА СЕРГЕЕВНА СУМАРОКОВА (1863 – 1915) закончила Санкт-Петербургскую консерваторию, приехала в Кострому и открыла здесь в 1890 году первую детскую музыкальную школу (сейчас часть этого дома на улице Советской занимает ювелирный магазин «Аметист») . Год держала ее на собственные средства, потом просила дотацию у государства. Замуж вышла за сына директора Пулковской обсерватории Александра Николаевича Морина. В семье родилось 2 сыновей: Сергей и Николай (это уже пятнадцатое поколение Сумароковых по материнской линии).

 

СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ МОРИН родился в 1903 году. Ему, как сыну «чуждого элемента», не дали даже закончить образование: его отчислили из Сельскохозяйственной Академии., и он вернулся в родное Красное – Сумароково. В 20-е годы пришлось вступить в колхоз, сдав туда все частное хозяйство: машины, амбары, инвентарь, лошадей. В доме Сумароковых – Мориных устроили начальную школу, а хозяев дома переселили в старую бывшую церковно-приходскую школу. Через некоторое время Сергей Александрович получил разрешение на обучение ветеринаров в Нерехте. Ветеринаром он проработал до войны. В 1941г. его взяли в армию. Проучившись на курсах фельдшеров, он отправился на фронт. Воевал 2 года, был ранен в левую ногу и демобилизовался. До последнего дня (он умер в 1963г.) работал он ветеринаром, был уважаемым человеком на всю округу Нерехтского района. Его жена – Вера Васильевна Морина – учительствовала в бывшем «барском» доме, помогала мужу в его нелегкой работе. В семье родились 2 дочери: Варвара и Татьяна (шестнадцатое поколение Сумароковых). Обе они учились сначала 7 лет в родном селе Красное-Сумароково, потом Варвара училась в Нерехте, а Татьяна — в Приволжске (обе закончили 10 классов). Татьяна Сергеевна Морина закончила Горьковский строительный институт и работала по окончании его в проектном строительном институте. Когда в Кишиневе открылся филиал этого института, она была направлена туда как молодой специалист. Прошла путь от младшего научного сотрудника до руководителя группы. Здесь она вышла замуж, вырастила 2 детей. Сын Сергей закончил Московское высшее военное училище КГБ. Дочь Людмила учится в Кишиневском институте экономики.

 

ВАРВАРА СЕРГЕЕВНА МОРИНА-НОВОСЕЛОВА, закончив Ивановское педучилище, сначала преподавала в родной сельской школе и заочно училась в Костромском педагогическом институте. Потом семья переехала в Волгореченск, и в школе № 40 появилась новая учительница начальных классов. В семье выросла дочь Татьяна. ТАТЬЯНА СЕРГЕЕВНА НОВОСЕЛОВА-КАЛЬСИНА заканчивает Костромскую сельскохозяйственную Академию. В школу ходит внучка ДИАНА (восемнадцатое поколение).

 

Интересна и судьба села Красное – Сумароково, с которого началась наша история. Расположено оно недалеко от нашего города Волгореченска по Нерехтскому тракту, восточнее Спаса, на горе над небольшой речкой Сенкишке. Эта земля являлась некогда пригородом Костромы, и только в 1778 году по указу Екатерины Второй Нерехта с ее селениями стала уездным городом Костромской провинции. Село Красное в 1640 году принадлежало М.А.Пушкину, предку великого поэта. Затем усадьба была выкуплена Сумароковыми и получила второе название. Сегодня село совсем опустело. Здесь мало что напоминает о некогда богатой процветающей усадьбе. В большом заросшем парке с трудом читаются аллеи и остатки сооружений, беседок. Зарос и пруд. От небольшого деревянного господского дома остался лишь фундамент на восточной стороне парка. Широкая липовая аллея вела к дому, а перед главным фасадом был разбит партер, росли кусты акации. Неподалеку до сих пор растут два огромных многовековых дуба, немых свидетеля прошедших столетий. За домом, с противоположной парку стороны, был когда-то разбит большой фруктовый сад. Полуразвалившаяся Троицкая церковь и «сползшая» ограда с двумя воротами на пригорке перед усадебным парком стоит в окружении сельских изб. Рядом церковное кладбище со старыми изящными надгробиями, выполненными из чугуна и гранита. Под ними нашли вечный покой многие владельцы Красного–Сумарокова и их дети.

 

Сегодня живут в Москве и другие представители древнего рода, не забывшие своих костромских корней . Александр Васильевич Сумароков (1918г.) – известный врач-кардиолог, заслуженный профессор Московской академии им. И.М.Сеченова, заместитель министра здравоохранения Чазова, автор нескольких работ по медицине. Сегодня пишет книгу о древнем роде Сумароковых. Его сестра Наталья Васильевна Сумарокова (1924г.) – художник-мультипликатор (например, мультфильм «Маугли», «Кто сказал МЯУ?» — ее работа). Отец Александра и Натальи — Василий Александрович (1897 – 1947) — был режиссером камерного театра (бывшего театра Таирова).

 

Мария Алексеевна Синцова (1925г.) – специалист по производству лекарств из животного сырья (она принимала участие в разработке пенициллина, медицинской желчи, стекловидного тела, имеет 5 патентов на научные открытия). Детство ее прошло в Луневе. Воспитанием в основном занималась бабушка Наталья Петровна Сумарокова. Школу Мария закончила в Москве. Затем училась в 1955-1958г. в технологическом техникуме мясной промышленности, потом в Академии биотехнологии и Высшей партийной школе. Была отличной альпинисткой (покоряла Эльбрус и Уиль – Пота). В работе прошла путь от лаборанта до начальника отдела. Мать Марии Алексеевны – Мария Александровна Сумарокова – Осинская (1901 – 1993) закончила литературный институт имени Брюсова. Она была журналистом газеты «Известия», членом Союза журналистов, некоторое время работала секретарем у Сталина. Сын Марии Алексеевны — Николай Алексеевич Синцов — закончил московскую физико-математическую школу, потом учился в Академии биотехнологии, позднее защитил кандидатскую. У него 4 детей: Елена (закончила Академию), Алексей, Анастасия, Мария .

 

Дмитрий Дмитриевич Сумароков (1941г.) – профессор биохимии. Отец его – Дмитрий Александрович Сумароков (1903 – 1964) – был сначала администратором, потом директором театра Таирова (или камерного театра, как впоследствии его называли), где работали М.Жаров, Окуневская и другие известные артисты. Директор театра Дмитрий Александрович, режиссер театра Василий Александрович и журналистка Мария Александровна Осинская — дети Александра Сергеевича Сумарокова, инженера московской железной дороги.

 

Сегодня Дмитрий Дмитриевич Сумароков бережно хранит все, что связано с их древним родом, в том числе и документы, собранные на рубеже XVIII-XIX веков его родственником, краеведом Николаем Степановичем Сумароковым.

 

Таким образом, «хотя род Сумароковых и происходит от выехавшего в Россию иностранца Левиса, но по пребыванию его на Российской земле, принадлежит к древним российским дворянским родам, правами коих предки издревле пользовались, быв пожалованы государем поместьями» . Награды они получали не по принадлежности к знатному роду, а по заслугам перед Отечеством. Представители Сумароковых не раз бывали в сражениях, с почетом несли и по сей день несут государственную службу, следуя древнему девизу, написанному на их гербе – «Одним путем без изгибов». Потомки бережно хранят память о своих предках.

 

В истории рода Сумароковых есть еще белые пятна, и надо эти пробелы заполнить, род не умер, он живет, появляются новые славные имена на могучем древе Сумароковых. Новые факты и новые имена дают возможность для продолжения исследования и пополнения историческими документами фонда нашего школьного музея.

первоисточник http://kospenaty.narod.ru/rodosl_sumarokov.htm