Архив метки: костромской край

Что имеем – не храним, а потеряв – не плачем, или Нужен ли костромичам Музей деревянного зодчества?

Церковь Преображения на территории Ипатьевского монастыря
Церковь Преображения погоста Спас-Вёжи на территории Ипатьевского монастыря

В Костромской музей деревянного зодчества «Костромская слобода» пришла беда. Памятники деревянного зодчества, которые в течение почти полувека музейные сотрудники и реставраторы прежних лет со многими трудами свозили в Кострому и здесь восстанавливали, гибнут – на глазах руководства и сотрудников Музея деревянного зодчества «Костромская слобода», руководства департамента культуры и многочисленных его чиновников, чиновников разного ранга в Инспекции по охране объектов культурного наследия Костромской области и её подразделений и посетителей музея – костромичей.

Водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района
Водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района

И уже есть погибшие – к памятникам, которых музей лишился в прошлые десятилетия – древняя церковь Преображения погоста Спас-Вёжи Костромского района, водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района, ветряная мельница «на избушке» из деревни Малое Токарево Солигаличского района, – уже в наши дни добавилась часовня из деревни Юркино Чухломского района (на музейной аннотации почему-то район назван Костромским – «странное сближение»!).

Юркино
Часовня из деревни Юркино Чухломского района. Сентябрь 2017 г.

Уже не играет никакой роли – федерального или местного значения эти памятники: «значение» никак не спасает памятники от разрушения или полной утраты.

Посмотрите на дом крестьянина Ершова из деревни Портюг Межевского района.

Вот таким он был в 1978 году.

Изба крестьянина Ершова из деревни Портюг Межевского района. 1970-е гг.

Таким вы увидите его сейчас, если не боитесь сердечного приступа.

Дом Ершова, 2017 г.
Дом Ершова. Боковой фасад. Ноябрь 2017 г.
Дом Ершова
Крыльцо дома Ершова. Ноябрь 2017 г.

Гнилые водотечники на домах старообрядца Скобёлкина из Стрельникова, начала гнить кровля, на кровле лишайник[1].

Дом Скобёлкина
Кровля и водотечники на доме Скобёлкина из деревни Стрельниково Костромского района. Октябрь 2017 г.

И многие кровли домов и хозяйственных построек покрыты мхом или лишайником, а летом иные из них – весёлой зелёной травкой. (Конечно, из дома на улице Советской увидеть всё это «царство зелени» проблематично — тем более с окнами, вечно закрытыми ставнями.)

Овин
Овин из деревни Пустынь Костромского района. Июль 2017 г.
Кровля житницы
Кровля житницы из деревни Мухино Вохомского района. Июль 2017 г.

Разрушены водотечники у чёрной избы из Вохомского района (дом Тарасова), нижние брёвна у крыльца сгнили, протекает кровля зимней избы и хозяйственного двора (повити), в половицах в избе дыры.

Потолок чёрной избы
Плесень и потёки на потолке чёрной избы из деревни Мухино Костромского района. Ноябрь 2017 г.
Повить чёрной избы
Хозяйственный двор (повить) чёрной избы из деревни Мухино Вохомского района. Октябрь 2017 г.

Ужасные водотечники у дома Ципелёва из Шарьинского района. Кровля протекает.

А если разрушены водотечники, то значит – гниение срубу обеспечено: вода стекает по срубу, заливает врубку брёвен, доски и бересту гидроизоляционной прокладки между нижним венцом сруба и кирпичным фундаментом.

Практически все хозяйственные постройки в музее пришли в негодность: частично утрачена кровля и видна обрешётка, на оставшейся части кровли – мох.

Амбары
Амбары из деревни Собакино Нерехтского района. Июль 2017 г.

Все три ветряные мельницы стоят без крыльев!!! Утрачены и другие важные конструктивные детали (большие деревянные вилки, лестницы). У мельницы на столбах — столбы гнилые.

Ветряные мельницы из Солигаличского района
Ветряные мельницы на столбах из деревень Солигаличского района и ветряная шатровая мельница из села Спас Нерехтского района. Ноябрь 2017 г.
Столб-опора ветряной мельницы
Столб-опора ветряной мельницы из Солигаличского района. Сентябрь 2017 г.

Бани на сваях из Костромского района покрыты только остатками дранки, заросшими мхом; обрешётка оголена, в одной из бань обрушившаяся печь проломила пол.

Бани на сваях, 2017 г.
Бани на сваях из Костромского района. Ноябрь 2017 г.

А ведь когда-то они радовали глаз.

Бани на сваях, 1978 г.
Бани на сваях из Костромского района. 1978 г.

Ведь это же позор! Позор, «на фоне» которого 14 ноября 2017 года глава города Костромы в Государственном академическом Большом театре торжественно принимает свидетельство участника Национального туристического проекта «Золотое кольцо России».

Сайт музея-заповедника «Костромская слобода» гордо и с большим пиететом сообщает: «В мероприятии приняли участие представители северной столицы Золотого кольца – Костромы. В состав официальной делегации вошли директор департамента культуры Костромской области Елена Журина, начальник Управления культуры Администрации города Костромы Татьяна Гачина, директор туристической компании «Водолей» Лариса Пухачева, заместитель директора Музея-заповедника «Костромская слобода» Сергей Пиляк. <…> Глава Костромы Юрий Журин в ответной речи отметил огромную ответственность, которую налагает высокий статус города-участника маршрута «Золотое кольцо». Участие в проекте даёт дополнительные возможности привлечения иногородних туристов и развития внутреннего туризма»[2].

И не догадываются члены «официальной делегации», что ждёт нас печальный итог: ещё несколько лет – и, кроме новых белых мостов и «свадебной поляны» да бурьянов, здесь ничего не останется. И одно действительно привлекательное и познавательное место – для любых туристов – канет в небытие.

Новый мост
Один из двух новых мостов. Фото с сайта http://smi44.ru/

На другой странице сайта «Костромской слободы» – кстати, сайта совершенно неинтересного, «равнодушного» – помещено благостное сообщение о достижениях музея-заповедника, в котором всё просто замечательно:

«Одной из самых популярных и самых посещаемых точек всей Костромской области является «Костромская слобода», наш Музей деревянного зодчества, Музей под открытым небом.

Более 115 тысяч посетителей принял музей-заповедник «Костромская слобода» в 2016 году. Примерно половина наших посетителей – гости из других регионов РФ (Москвы и Московской области, Санкт-Петербурга, Ярославля, Иваново, Владимира), из зарубежных стран (Франции, Германии, Великобритании, Чехии, Китая…). В это же время «Костромская слобода» является самой популярной точкой для проведения массовых мероприятий для жителей города Костромы. Именно здесь проводится яркая Масленица, зелёная Троица, спектакли Театра под открытым небом и многое другое.

Тысячи и тысячи гостей встречает «Костромская слобода» круглый год, без выходных дней: летом, осенью, зимой, весной»[3].

Бедные-бедные гости «из зарубежных стран»! Какую поразительную картину они здесь видят и что они о нас и о нашей стране думают! Впрочем, об этом несложно догадаться…

Мельница на избушке
Бывшая мельница на избушке из деревни Малое Токарево Солигаличского района. Сентябрь 2017 г.
Баня с провалившимся полом
Фрагмент бани с провалившимся полом и обрушившейся печью. Сентябрь 2017 г.

Не только памятники деревянной русской архитектуры – здесь всё вопиет о равнодушии, небрежении, отсутствии заботы и сколько-нибудь серьёзной деятельности.

Но какая-никакая деятельность всё же есть: для развлечения «публики» имеется «Тридевятое царство» со сказочными скульптурами, но место ли тут ему – это большой вопрос.

Больша′я часть территории не ухожена, заросла бурьяном, который закрывает прекрасный вид на Ипатьевский монастырь и посреди которого стоят бани и ветряные мельницы. По грязной дороге, ведущей к «Тридевятому царству» и далее, к погибшей часовни из Юркина, сейчас пройти довольно сложно.

В начале сентября на территории музея прошёл праздник казачьей культуры, как сказано на сайте департамента культуры, при поддержке ОГБУК «Костромской архитектурно-этнографический и ландшафтный музей-заповедник “Костромская слобода”». О празднике рассказывает очевидица по имени Ирина:

«Мне очень понравился праздник. Но: площадка для показа конной выездки была выбрана неудачно, и – не преувеличиваю – совсем не подготовлена. Кочка-яма, яма-кочка. Было страшно смотреть на лошадей, на всадников. В завершение всего один из них упал. Хоть и там были голоса, что казаки скачут везде, где поле, и что полей ровных не бывает, но тут кажется, что такие экстремальные условия для выездки можно было исключить, хотя бы на праздник. Вообще, Слобода вся такая заросшая, некошеная, поверхность вся в каких-то ямах. На празднике было много пожилых людей, отойдя немного дальше от деревянных дорожек – по пути к угощениям, – они постоянно спотыкались, скользили. Костромичи выступали в самом конце, но из-за того, что ни лавочек, ни стульев практически не было, долго там никто не мог задерживаться, сесть было почти негде. А жаль, концерт вплоть до самого конца был изумительный»[4].

И почему-то на «деревенской» улице на видном месте установлен камень. Надпись на нём гласит: «Музей-заповедник “Костромская слобода” был восстановлен в 2008 году губернатором Костромской области И.Н. Слюняевым». Думается, данное утверждение мало соответствует действительности и к тому же не совсем этично при живом герое этой надписи.

Слюняевский камень
Памятный камень с текстом о заслугах губернатора
И.Н. Слюняева. Сентябрь 2017 г.

Я поделилась здесь своими наблюдениями и соображениями как рядовая посетительница музея.

А вот как видит современное состояние памятников музея-заповедника и что о нём думает известный архитектор-реставратор Иосиф Шефтелевич Шевелёв, по проектам которого и под его неукоснительным наблюдением были отреставрированы дом Ершова и церковь Спаса из села Фоминского[5]:

«Гибнет на глазах у нас собрание бесценных памятников народного деревянного зодчества Золотого кольца России, одного из первых в России музеев-заповедников. Кровли многих объектов в “Костромской слободе” текут, крыши повреждены, стены поражены грибком, лишайником и плесенью. Сквозь сказочные ветряные мельницы на столбах и избушках проросла берёзовая роща, мельницы лишились крыльев. Крыльца домов рушатся. Великое плотничное искусство народа, так ярко представленное ещё 10 лет назад, безвозвратно исчезает. Слава и гордость Костромы становится её позором. Устрашает равнодушие и духовная слепота сегодняшних владельцев Музея и бездействие государственных служб, призванных не только развлекать туристов, но прежде всего – сберечь сокровища Золотого кольца России.

Иосиф Шевелев.

Ведущий архитектор КСНРПМ с 1953 по 1970 год
Заслуженный архитектор РФ, Почётный академик Российской Академии АСН
Почётный гражданин г. Костромы.
Лауреат муниципальной премии им. академика Д.С. Лихачева
Участник ВОВ 1941-45гг.».

Звучит как приговор.

[1] Не может не вызвать удивления, что в течение многих лет, прошедших после реставрации, дом Скобёлкина (XVIII в.) не открыт для посетителей – до сих пор не представлена в нём обстановка семьи крестьян-старообрядцев. А ведь во многих уездах Костромской губернии жило немало старообрядцев – и, слава богу, продолжают жить и поныне. В наши дни, когда в стране внимание к старообрядчеству заметно возросло, серьёзная экспозиция в доме (обстановка всех помещений дома) и рассказ о жизни и культуре костромских старообрядцев непременно заинтересовали бы туристов. К тому же рядом стоит ещё один дом старообрядцев – из Вохомского района: можно показать общее и отличия в жизни старообрядцев под Костромой и в далёком Вохомском районе, до революции относящемся к Вологодской губернии.

[2] URL: http://kostrsloboda.ru/982-kostroma-ofitsialno-voshla-v-zolotoe-koltso-rossii.html

[3] URL: http://kostrsloboda.ru/726-turpotok-v-kostromu-vyros-za-аgod-pochti-do-milliona-chelovek.html

[4] URL: http://ko44.ru/news/cultura/item/17291-v-kostrome-proshel-bolshoy-prazdnik-kazachey-kulturyi.html

[5] Дом Ершова Иосиф Шефтелевич и выявил во время экспедиции в Межевском районе. По рассказам первого директора Костромского историко-архитектурного музея-заповедника, М.М. Ореховой, И.Ш. Шевелёв был «самым активным архитектором на начальном этапе строительства музея».

А.В. Соловьёва,
научный сотрудник Костромского музея народной архитектуры и быта в 1970-е гг.

Фотографии И. Герасимова, М. Матиас, Я. Субботиной

Страницы истории пожарного дела в Галиче

Галичское Вольное Пожарное общество.

Пожарная каланча в Галиче на фоне Гор. Управы и Георгиевской церкви

«Галич, теперь уездный город Костромской губернии, стоит на низменном юго-восточном берегу Галичского озера у подножия амфитеатром возвышающихся холмов» — так описывает географическое положение города Андрей Васильевич Экземплярский в работе «Великие и удельные князья северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.»

Именно озеро, на берегу которого вольно раскинулся древний город, определило его застройку – улицы вытянутые вдоль берега. Жилая застройка Галича до второй половины 18 века оставалась целиком деревянной. До пожара 1773 года в городе насчитывалось 823 дома, после пожара осталось 683. Почти все они представляли собою избы топившиеся по-черному. С этого периода начинается разработка проектов застройки города по регулярному плану. В конце 18 века в городе стояться первые каменные дома. Город растет быстрыми темпами. К 1861 году в городе проживает 6484 человека. Галич все еще застроен деревянными зданиями: церквями, торговыми лавками и жилыми домами. Всё так же Галич страдает от пожаров.

Причиной пожара становились: непогашенная свеча, оставленная без присмотра печь, брошенный окурок. Одной маленькой искорки хватало, чтобы деревянная постройка вспыхнула, как свечка. Особенно тяжело было в сухую, безветренную погоду, когда пламя моментально переносило с одного дома на другой, с улицы на улицу. Спасти загоревшееся здание не представлялось возможным. Галичане пытались спасти рядом стоящие дома. Причиной пожара становилась и летняя жара. В такую жару горели окрестные леса, и в городе становилось невыносимо находиться. В 1839 году был зафиксирован «кровавый дождь», названый так, потому что дождевые капли, падая, наполнялись в воздухе пеплом и приобретали красноватый цвет. Горожане были напуганы, полагая, что наступает конец света. Спустя почти столетие в метеорологических записях по городу Галичу отмечено: «30/VII.-1920г. – зной, в комнате 23◦ [по Реомюру], пахнет гарью, солнце красное, с 1-го по 7-ое августа 1920г. – вся неделя лесные пожары, от дыма солнце едва светит, росы нет».

Пожарную безопасность долгие город обеспечивает своими силами.

С принятием в 1853 году «Нормального табеля состава пожарной части в городах» организация борьбы с пожарами становиться более упорядоченной. Штат пожарной дружины стал определяться в зависимости от численности населения в населенном пункте.

1870 год. В России проводится реформа самоуправления. В результате этой реформы в задачи новых органов городского самоуправления: Городская Дума (распорядительный орган), Городская Управа (исполнительный орган), — стала входить забота о местных культурно-хозяйственных делах, таких как городское благоустройство, попечение о здравоохранении, противопожарная безопасность, содержание благотворительных учреждений, театров, музеев, библиотек, забота о народном образовании.

Местное управление, в лице галичских купцов и мещан, кроме благоустройства города (устройство мостов, труб, мостовых, дорожного полотна) тратит значительные средства на ремонт принадлежащих городским общественным учреждениям зданий. В 1899 году было израсходовано 10 тыс. руб. на постройку 2-х этажного каменного здания для пожарного депо. Это здание и теперь находится в центре города за верхними торговыми рядами. В то же время над этим зданием была выстроена деревянная каланча, высотою приблизительно 4 метра.

С новой пожарной каланчи пожарники наблюдали за пожарами в городе и в случае такого несчастья оповещали всех жителей. Город был разделен на 2 полицейских участка, и, если пожар происходил в 1-ой их них, на каланче вывешивался 1 черный шар, если же во 2-ой, то – 2 шара. Оповещением служили также и набат и «колокольцы» пожарной команды, спешащей на пожар. С 1 апреля по 30 декабря в городе соблюдался ночной караул. Для этого город разбивался на участки по 30 домов в каждом, и каждый участок охранялся особым ночным сторожем. На пожарные обозы городом расходовалось в год 3904 рублей. На то время это деньги немалые.

В Рыбной Слободе также для обеспечения пожарной безопасности было свое пожарное депо. Для него в конце века было построено специальное здание (ныне улица Свердлова д.45). Именно это пожарное депо дало название расположенному рядом переулку – Пожарный.

Многочисленные ремонты и реконструкции изменили облик здания, однако первоначальная композиция еще читается в расположении окон второго этажа фасада.

На первом этаже окнам соответствовали дверные проемы – узкие в центре и широкие на флангах. Впоследствии входы были частично заложены, а в закладках сделаны окна.

Внутри здания, с его правой стороны, находился тёплый пожарный колодец. Пожарный колодец также находился и около здания с левой стороны. На первом этаже здания располагался пожарный обоз, на втором — дежурная пожарная команда. Члены пожарной команды отбирались на добровольных началах. Лошади были частными и приходили на дежурство вместе со своими хозяевами. Состоять членом пожарной команды было почётно.

Выезд пожарной команды Рыбной слободы 1918 год

Однако попытки обуздать огонь силами только профессионалов не приносили должного результата. Большая протяженность города, плотная, нерегулярная застройка и плохое обеспечение пожарных выездов приводило к тому, что дружина приезжала на пожар с опозданием и с пустыми бочками. На городскую пожарную команду надеялись мало. Местные власти объясняли неэффективность тушения пожаров экстремальными погодными условиями, но, несомненно, главной причиной являлась слабость в организации пожарного дела. Задача борьбы с пожарами в Костромской губернии возлагалась, в основном, на самих жителей. В 1809 г. Костромской губернатор докладывал Министру Внутренних Дел: «По учиненным распоряжениям каждый обыватель на случай пожаров обязан быть при оных со своими орудиями, им особо от полиции назначенными, независимо от тех пожарных орудий, какие находятся при частях города, от некоторых же больших домов, вмещающих в себя хозяев, имеющих довольно значительные капиталы, с лошадьми и бочками с водой, что и исполняется.»

В таких условиях необходимы были новые формы организации борьбы с огнем, в том числе и путем привлечения населения (общества) к борьбе с пожарами. Поэтому при городских самоуправлениях стали создаваться вольнонаемные и общественные пожарные команды или добровольные пожарные дружины.

В 1907 году Богомолов Вячеслав Иванович становится инициатором создания в Галиче Вольного Пожарного Общества. В 1908 году такое общество создается.

«Своей целью общество ставит тушение пожаров и противодействие пожарным бедствиям в городе Галиче, Рыбной Слободе и селениях, лежащих от города на расстоянии 5 верст. Галичское Вольное Пожарное общество, при открытии действий, прежде всего, занялось привлечением достаточного количества членов для организации мер борьбы с огнем, приобретения денежных средств, инструментов и прочих необходимых предметов». (Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1908-1909 годы. (Первый отчетный год)).

Первоначальный капитал Общества образовался из взносов членов-учредителей, действительных, жертвователей, полученных безвозвратных пособий: от Костромской Губернской Земской управы, Галичской Уездной Земской Управы, от Санкт-Петербургского общества страхований, от обществ страхований: «Северного», «России», «Первого Российского», учрежденного в 1827 году, от Галичского общественного Собрания и Кружка любителей музыкального и драматического искусств, процентов на собранный капитал и прочее.

В 1908 году в обществе состояли: 67 учредителей, 82 действительных члена, 84 добровольца-охотника. В 1909 году 125 действительных членов, 84 добровольца-охотника и 4 жертвователя.

Членами-учредителями были лица, внесшие учредительский десяти рублевый взнос, действительными – рублевый, жертвователями единовременно пожертвовавшие деньгами, а добровольцами – не делающие взносов, а участвующие своими силами, и трудом при тушении пожаров.

Для оказания бесплатной медицинской помощи пострадавшим дружинникам на пожарах любезно дал согласие доктор В.П. Бруммер, состоящий действительным членом.

На взносы учредителей и действительных членов была приобретена пожарная машина.

«Транспорта у общества не было и были случаи, когда при пожаре Сотников закрывал свой магазин на углу улицы Луначарского (ранее Пробойной) и площади и его приказчики тащили на пожар эту машину. Работали на пожаре активно». (Из воспоминаний заслуженного работника культуры Софьи Лубниной)

Помимо денежных поступлений общество получило от Костромского Губернского Земства насос «Новый Челленжъ» с приёмными рукавами и гайками, в рассрочку платежа на 10 лет, от Галичской Городской Думы в свое распоряжение: пожарную машину с принадлежностями и бочку на летнем и зимнем ходах, 450 аршин выкидных рукавов с рассрочкой уплаты денег за него в 10 лет и место для инструментов в городском депо.

Членами-учредителями – Н.А. Завьяловым была пожертвована в собственность пожарная машина с приемными и выкидными рукавами и брандспойтом на летнем ходу; И.И. Громовым и С.И. Парфеновым, по словесным заявлениям, отданы в распоряжение общества по машине со всеми принадлежностями на зимнем и летнем ходах. Кроме того, И.И. Громов отдал тележку с катушкою для перевозки выкидных рукавов, а И.М. Алексеев, П.Н. Загаров, Г.И. Сотников, и Г. В. Булатов любезно дали согласие и присылали лошадей с людьми при них для доставки инструментов на пожары и на репетиции. Двумя членами пожертвованы 10 топоров и 10 кожаных ремней. Денежные суммы хранились у казначея Парфенова, а инструменты в городском депо, за исключением машин, принадлежащих Громову и Парфенову, из которых первого – находился при его заводе в Рыбной Слободе, а второго – находиться при его доме на Костромской улице.

Жилой дом Парфеновых на Костромской улице

Собранный капитал составил 1429 рублей 43 копейки и был израсходован на приобретение инструментов, жалование рассыльному, канцелярские расходы, членский взнос в Императорское Пожарное общество, на страхование охотников в Обществе Голубого Креста (Голубой Крест — всероссийское общество взаимопомощи пожарных деятелей) и прочее.

Органами управления общества были: Общее собрание членов и Правление.

Состав правления: В.И. Богомолов – председатель, И.И. Громов – товарищ, С.И. Парфенов – казначей, И.С. Храмцов – секретарь, А.А. Жилин – бухгалтер, Н.А. Каликин – заведующий имуществом, Н.А. Дубов – заведующий технической частью, Л.В. Кропин – начальник команды. Члены правления: Г. Н. Сотников, П.И. Третьяков, Н.Ф. Сотников, Г.С. Павловский. Главным делом правления было усиление и совершенствование мер борьбы с огнем, для чего оно искало наилучшие приспособления и инструменты, для этого выписывались соответствующей тематики издания: журнал «Борьба с огнем», «Практическое руководство пожарного дела», «Пожарный календарь» и другие. А так же изыскивало возможности получать воду не только из открытых, но и искусственных водоемов, управляла полученными средствами.

Способом созыва общего собрания были печатные приглашения со списком подлежащих рассмотрению вопросов. Приглашения вручались под расписку. На первом собрании были решены следующие вопросы: выбран состав правления и члены ревизионной комиссии. Было решено иметь отдел трубочистов, избраны помощники начальника команды, строить собственное депо для хранения инструментов и многие другие.

В состав ревизионной комиссии вошли: В.Д. Александров, А.В. Брезгин, И.М. Козлов, Л.А. Токмаков. Ревизионная комиссия занималась контролированием сумм и книг общества, проверяла отчетность деятельности.

В первый же год была создана строительная комиссия в лице: М.Е. Евстафьева, Н.Н. Загарова, А.А. Каликина, П.А. Константинова, И.М. Нешпанова, П.С. Степанова, О.С. Соболева. Их деятельность заключалась в составлении плана сметы, и изыскания средств и переписка по устройству. Предварительная смета на устройство здания депо «Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества» в сумме 3052 рубля 93 копейки была составлена комиссией в 1908 году.

16 января 1909 года по болезни от занимаемой должности отказался В. И. Богомолов и 15 марта по постановлению общего собрания председателем был избран И.И. Громов.

За 1908 год пожарная дружина выезжала на 5 пожаров. Дружинникам для работы на пожарах правлением общества было разработано руководство.

 

Господам дружинникам руководство.

  1. При тревоге водоснабжатели и качальщики должны спешить в депо и везти на лошадях, а если их нет – сами инструменты: машины – к пожару, а насосы к месту назначенном г. начальником команды; лазальщики, топорники и охранники должны спешить к пожару.
  2. Явившись на пожар или учение всякий примыкает к своему отряду и в точности исполняет все распоряжения г. начальника.
  3. Во время пожара дружинники должны исполнять свои обязанности спокойно и хладнокровно без шума и суеты, и не горячиться, на пожаре быть вместе и если с кем либо случиться несчастье спешить немедленно.
  4. Дружинники на пожаре должны со всеми обращаться вежливо и в пререкание ни с кем не вступать.
  5. Обязанность лазальщиков и топорников на пожаре заключается в спасении людей и имущества и ломке и сносе горящих и могущих способствовать распространению огня зданий; водоснобжателей и качальщиков – действие инструментами: (качка воды насосами и машинами) и наблюдение за машинами и рукавами.
  6. Всякий дружинник, взявший какой-либо инструмент должен по окончании пожара вернуть его на место.
  7. Дружинники не должны отлучаться с места пожара или учения без разрешения г. начальника.
  8. Насос «Новый Челенжъ», катушки с рукавами к нему, две машины находятся городском пожарном депо, одна машина на дворе С. И. Парфенова на Костромской улице и одна машина в Рыбной Слободе на дворе завода г. Громова.
  9. Десятники явившись на пожар или учение должны собрать свой десяток и работать вместе с ним.
  10. Вызов Рыбно-слободской дружины в город и городской в Рыбную Слободу производиться через городской телефон, в город г.начальником дружины, в Рыбной Слободе – господином помощником, заступившим на его место.

Руководство к работе при пожаре было взято из журнала «Пожарное дело» №18 за 1910 год, составленного Л. Ивановым. И состояло из вопросов и кратких ответов коих в руководстве насчитывалось 32.

Район действий дружинников Галичскаго Вольнаго Пожарнаго общества был отмечен на карте составленной начальником пожарной команды П. Копаныгиным. Пожарные становятся для горожан не только защитниками в борьбе с огнем, но и носителями культуры. Для сбора средств на содержание пожарной части общество устраивает различные культурные мероприятия: вечера, маскарады, гуляния. На эти вырученные средства покупается инвентарь, пожарные насосы, выплачиваются денежные суммы, взятые в рассрочку. Мероприятия, проводимые пожарным обществом, пользуются популярностью среди горожан. Так прибыль от спектакля, состоявшегося 20 мая 1909 года, составила 58 рублей 21 копейка. Чистая прибыль от спектаклей и елки в декабре 1909 года 267 рублей 37 копеек. Прибыль от спектакля 19 февраля 1910 года 24 рубля, 23 копейки. Получено прибыли от гуляния в тот же год 221 рубль, 95 копеек. За устроенный обществом спектакль-концерт 31 января 1914 г. выручили 186 руб. 92 коп. 14 февраля того же года на масленой был устроен бал-маскарад, принесший в этот раз доход в размере 353 руб. 48 коп.

Общество на полученные средства производит страхование дружинников по 45 копеек за обеспечение в сумме 500 рублей.

В 1910 году членом учредителем Общества становится Галичская Уездная Земская Управа. Действительных членов в обществе 103. Дружина состоит из 4 отрядов: лазальщики, топорники, качальщики, охранители. Правление (администрация) находиться в том же составе.

Имущество пополнилось: портретом Е.И.В.В.К. Марии Павловны (пожертвование г. Громова), катушкой под рукава на колесах, медным колпаком для старого насоса, гаечным ключом, зубилом, клещами, стамеской, напильниками, двумя медными футорками для железнодорожного водопровода, ящиком для инструментов, 13 бронзовыми значками Г.В.П.О., 7 баграми пожарными на шестах, лафетом для машины на колесах, медной каской со знаком ГВПО, книгой «Руководство для борьбы с огнем», денежной квитанционной книгой, журналом «Пожарное дело» за 1910 год №12, декорациями, занавесом, костюмами и прочими вещами, оставшимися от гуляний устроенных в пользу общества на строительство депо.

1910 году пожарная дружина выезжает на 6 пожаров, два из которых очень сильные.

«21 июня в деревне Дмитриевское около 4 часов дня с городской площади Н.Н. Сотниковым был замечен громадный столб дыма в стороне Дмитриевского, о чем он сообщил мне. Заложив в насос лошадь И.И. Громова с одним рукавом, катушку привезли позже и машиною, лошадь для которой была от И.М. Алексеева поехали на пожар. До Дмитриевского около 6 верст и когда мы туда приехали, почти вся деревня была в огне. Поставив насос к пруду за домом Стрижовых, а машину у большого пруда среди деревни, мы стали отстаивать часть деревни к Галичу от дома Стрижовых, что нам и удалось. Пожар начался от самовара, поставленного в сенях. Сгорело в Дмитриевском 79 построек на сумму 42700 рублей. У нас во время работы сильно разорвали один рукав и помяли гайку, после пожара не досчитались 2-х топоров и 1 пары рукавиц». «Из отчета о деятельности команды Галичского Вольнаго Пожарнаго Общества в 1910 году. Начальник команды Н. Каликин».

За выезд на пожар в Дмитриевское от Костромского Губернского земства было получено 20 рублей. Исходя из отчетов начальника пожарной команды, можно сделать вывод, что чаще всего причиной пожаров становилось возгорание сажи в печах и боровах.

В декабре 1910 года при посещении города Галича Его Превосходительство Господин Костромской Губернатор осмотрел инструменты Общества находящиеся в депо.

В этом же году Общество получает разрешение на пользование водой из железнодорожных кранов.

20 марта 1911 года председателем общества на собрании ГВПО был избран П.А. Константинов.

В том же году в город приехал Барсуков Степан Данилович – бывший артист Императорской Московской оперы. Вступив в вольное пожарное общество, Степан Данилович (почетный член общества) предложил устраивать в городском саду платные гуляния. По его инициативе днем для детей проводятся платные лотереи и организуются аттракционы. Вечером ставятся отрывки из спектаклей и опер. Для таких выступлений пожарными строится «летний театр». Вначале сцена была установлена на бочках, на огороженной площадке стояли деревянные лавочки для зрителей. Представления были платными и пользовались большой популярностью у горожан. К 1911 году сцена строиться основательно, пристроили две гримерных – мужскую и женскую.

Барсуков С.Д.

Кроме выручки от спектаклей доходную часть кассы общества составляли выручка от продажи цветов, вина, шоколада, работы буфетов в парке. Вольная пожарная дружина тратила полученные средства на приобретения транспорта, оснащение пожарных выездов техническими средствами. Была составлена смета на строительство каменного здания. Здание вольного общества располагалось недалеко от кинотеатра. Кроме спектаклей Барсуков ставил в Галиче концерты. Семья его жила в Галиче до 1913 года. Последний раз Сергей Данилович приезжал в Галич летом 1914 года с концертом.

3 февраля 1912 года Обществом устроен бал-маскарад, а 25 мая в городском саду народное гуляние.

29 июня 1912 года в первый раз был отпразднован день святых апостолов Петра и Павла, как день праздника Общества.

13 сентября 1912 года был устроен концерт при участии и содействии С.Д. Барсукова и Н.П. Полянского.

9 декабря 1912 года правление выступило инициатором по учреждению в городе Галиче Общества взаимного от огня страхования. Было решено созвать домовладельцев на учредительное собрание. Галичское Общество взаимного от огня страхования имуществ было создано. Деятельность этого общества в городе развивалась довольно успешно, так как давало галичанам самое дешевое и надежное страхование. Большинство построек в городе в то время были застрахованы, но в Рыбной Слободе застрахованных домов было мало.

В этом же, 1912 году правлением Общества ставится вопрос о приобретении для общества паровой или бензино-моторной пожарной машины и начать сбор пожертвований на неё. О чем и было возбуждено ходатайство перед Костромским Губернским Земским собранием о субсидии на машину. Получен ответ, что при покупке через Костромскую Губернскую Земскую управу 30% стоимости машины Земство берет на себя, а остальную сумму, но не более 1600 рублей, дает в рассрочку без процентов на 5 лет.

Козья слобода
Козья слобода

За 1912 год пожарной командой было проведено 2 репетиции и 1 выезд на пожар. Первая репетиция проводилась в Козьей Слободе.

Вторая репетиция была проведена на реке Кешме около озера, с целью узнать, на какое расстояние могут подавать насосы воду. Оказалось, что 8-10 качальщиков могут подавать воду на расстояние до 120 сажень. Начальник команды П. Копаныгин (агент страхового общества «Россия») признал репетицию успешной. Кроме того, выезжали на пожар в деревни Манылово и Лобачи.

В том же 1912 году правление Общества ходатайствуют перед Галичской Городской Думой об уступке нового места для постройки депо по выбору правления (таковое для постройки депо в Горшечном ряду, напротив лавки Е.П. Дубовой). Ходатайство было удовлетворено, но далее не удается отследить историю здания, кое было построено и открыто, о чем свидетельствует сохранившаяся в архивах Галичского краеведческого музея фотография. На обороте фотографии подпись «Открытие здания Вольного Пожарного Общества»

Открытие здания Вольного Пожарного Общества

На 1 января 1913 года состав Общества следующий: почетных членов-1, членов учредителей – 47, членов-жертвователей – 2, действительных членов- 1120, а всего 170. Начальник пожарной команды — П.Н. Копаныгин. Его помощники в городе: Н.Г. Зуев, Н.И. Шкотов, А.Н. Юников. Помощники начальника команды в Рыбной Слободе: М.А. Брезгин, С.И. Виноградов, В.А. Козлов, С.В. Храмцов. Всего в пожарной дружине состояло: качальщиков — 64, топорников — 20, лазальщиков — 12, охранителей — 32.

Пожарный выезд у депо Вольного Пожагного Общества

В 1914 году обществом на вырученные деньги была куплена бензино-моторная машина для тушения пожаров. 23 февраля в городе устроили представления с этой машиной для демонстрации машины перед жертвователями на ее приобретение.

Для пропаганды пожарной безопасности в Галич в 1914 г. 19-20 июня была приглашена членами общества Всероссийская Передвижная Пожарная Выставка.

Хорошо организованная пожарная команда «Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества» сыграла существенную роль не только в жизни города Галича, но и внесло свой вклад в дело пожаротушения города Буя. 18 мая 1914 г. в городе Буе разгорелся сильный пожар, их личных средств не хватало для его ликвидации. Тогда Буй в телеграмме попросил о помощи пожарную команду города Галича. Галичская команда в этот же день прибыла в Буй вместе с новой бензино-моторной машиной и остановила распространение пожара.

Благодаря такому состоянию дел в отношении пожарной безопасности города пожары в период 1861-1917 гг. были чрезвычайно редки. А если и случались, то по причине неосторожности или неисправности печей и труб и тушились очень быстро, не успевая нанести существенный ущерб городу.

Галичская пожарная дружина

IX съезд Всероссийского пожарного общества состоялся 28 апреля 1919 года. Основной задачей съезда была адаптация деятельности Общества к современным (революционным) условиям. Однако 2 мая 1919 г. протоколом № 79 Пожарно-страхового отдела Высшего Совета Народного Хозяйства — Общество как таковое ликвидируется. Практически пожарное добровольчество прекратило свое существование, хотя добровольные пожарные формирования и команды сохранились практически во всех губерниях и волостях и существовали в период советской власти. В Галиче добровольное пожарное общество продолжало работать до 1919 года.

В 1918-1919 годах Лазарь Эфраимович Аким вместе с возвратившимся с фронта жителем Галича Морщихиным, хорошо знавшим автомобильное дело, ремонтируют полученную с «кладбища автомашин» легковую машину «Рено», устанавливают на неё насос и создают автопожарную машину для добровольного пожарного общества. Эта машина впоследствии всегда открывала праздничные демонстрации в Галиче в начале ХХ века.

Лев Эфраимович Аким и Морщихин у собранной ими пожарной машины
Лев Эфраимович Аким и Морщихин у собранной ими пожарной машины на базе «Рено» . Фото М. Смодор 1918 г.

17 апреля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет “Об организации государственных мер борьбы с огнем”, а 12 июля 1920 г СНК СССР принимает постановление “О сосредоточении пожарного дела в НКВД”. Это постановление отделяло пожарное дело от страхового, пожарные дружины от добровольцев. Гражданская война лишила пожарных лучших кадров и потому возникает необходимость профессионального обучения пожарных.

Советское правительство довольно быстро осознало необходимость добровольного пожарного движения и необходимости поднятия вопроса о подготовке и работе профессиональной пожарной охраны на государственный уровень.

В 1930 году в Костроме в здании пожарной каланчи были открыты 2-х месячные пожарно-технические курсы, которые были реорганизованы в Костромскую межобластную школу младшего командного состава.

Пожарные, получившие образование, едут с лекциями в села Галичского района. Всероссийская пожарная конференция, состоявшаяся в Москве в марте 1923 г, отмечает необходимость добровольного пожарного движения. Поддерживая это решение НКВД РСФСР 11 июля 1924 г. утвердил уставы добровольных пожарных организаций, а Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) и СНК РСФСР 1 декабря 1924 г вынесли постановление “О предоставлении льгот добровольным пожарным организациям и их членам”. Согласно постановлению добровольные пожарные организации освобождались от уплаты местных налогов и сборов за пожарные автомобили, повозки и лошадей; получили право бесплатно пользоваться помещениями, где размещались; получали лес, пользовались покосами и пахотными землями.

С этого времени в пожарные дружины привлекается не только взрослое население, но и подростки. Зарождаются дружины юных пожарных при домах пионеров и пожарных командах. Дружины создавались с целью воспитания у школьников мужества, находчивости, умения мыслить творчески, физической закалки, что помогало профессиональной ориентации. Такие пионерские дружины существовали в Галиче до 90-х годов XX века. Долгое время с юными пожарными работал Жуков Алексей Алексеевич. Под его руководством команды юных пожарных школ города готовились к соревнованиям.

Юные пожарники 3-го батальона 1975 г.

Великая Отечественная война внесла коррективы в деятельность пожарных дружин. Пожарники охраняют особо важные объекты. Призванных на фронт мужчин заменяют женщины и подростки. В послевоенное время ряды пожарных отрядов пополняют бывшие фронтовики. Так на должность шофера пожарной охраны в 1947 году поступает Рукавичкин Валентин Александрович.

«Родился в городе Галиче в 1919 году 21 октября. После окончания школы работал Деревообделочной фабрике. Затем был призван в ряды Советской армии. В 1940 году с началом войны с Финляндией – был переведен в учебную автотранспортную бригаду и получил специальность военного водителя колесных машин. С началом войны в составе 10 мотострелкового полка был отправлен на фронт под город Буски Львовской области. Там часть была разбита. С остатками своей части попал 229 арт-полк с которым прошагал через всю отечественную войну. Участвовал в освобождении города Новороссийска и Томанского полуострова. Участвовал во взятии Берлина и освобождении Праги. В августе 1946 года демобилизовался домой. В 1947 год 14 февраля поступил на работу в пожарную охрану и проработал 29 лет.» (Из автобиографии Рукавичкина В.А. Архив Галичского краеведческого музея)

В послевоенные годы в отряды пожарной охраны оснащаются достаточно современной техникой.

Отряд профессиональной пожарной охраны 1958 г.

На основании письма ОПО УМВД Костромской области от 5 сентября 1949 года, изданного в соответствии с решением МВД СССР от 22.08.1949 года, в Костроме создается Городское Добровольное пожарное общество.

1 июня 1953 года ДПО открывается и в Галиче. Управленческий аппарат ДПО: председатель, инспектор ДПО, бухгалтер. При ДПО организуются мастерские: по проверке, перезарядке огнетушителей; по ремонту пожарного оборудования и инвентаря; по ремонту и очистке печей и дымоходов от сажи. В 1958 году в Костроме был организован областной Совет Всероссийского Добровольного Пожарного Общества (ВДПО). Сейчас это – Костромское областное отделение Общероссийской общественной организации ВДПО. В настоящее время в Галичском отделении ВДПО три сотрудника: председатель местного отделения – Смирнова Наталья Викторовна, мастер-инструктор по оргмассовой работе – Стеблева Ирина Владимировна, подсобный рабочий – Шибаев Михаил Борисович.

Современное ВДПО – крупнейший производитель и поставщик пожарно-технической продукции на всей территории РФ. Общество выступает соисполнителем федеральных, региональных и местных целевых программ и проектов в области пожарной безопасности и выполняет весь перечень работ и услуг, экспертизу и аудит в области пожарной безопасности.

Уставная цель ВДПО общественно полезная и социально-ориентированная деятельность в сфере пожарной безопасности. Именно поэтому сотрудники ВДПО занимаются проведением профилактических мероприятий, направленных на защиту жизни и здоровья людей, участвуют в организации осуществления первичных мер пожарной безопасности, обучении населения в области пожарной безопасности, пропаганде и распространении знаний в области пожарной безопасности. Работают с детьми и взрослыми.

 

Смирнова О.С.

Литература:
1. Н. Сотников История рыболовства и рыбной слободы в Галиче с конца XYIII до середины XX веков,  Галич. 2002 г.
2. Л.И. Белов «Из истории улиц Галича» 2009 год.
3. Л.И. Белов «Ленинский путь», 27 июля 1976 года, №90 (6724)
4. Памятники архитектуры костромской области выпуск 3 город Галич Галичский район, Кострома 2001 год
5. Журнал «Звезда Надежды» №1 апрель 2010 года
6. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1908-1909 годы. (Первый отчетный год). Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ.1910 год
7. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1912 год. 5-й год существования Общества. Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ 1913 год
8. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1910 год.. Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ 1911 год
9. Город Галич в пожарно-строительном отношении по обследованию г. инспектора земского страхования 1-го округа Костромской губернии В.А. Шишкина в 1905 г. – Кострома, 1905.
10. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1914 год. – Буй, 1915.
11. Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. — С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890—1907.
12. Воспоминания С.Д. Лубениной о театре в Галиче с начала и до середины ХХ века — материалы Галичского краеведческого музея.
13. «Воспоминания о Галиче начала ХХ века» — С.И. Бородатов – материалы архива Л.И. Белова.
14.Родом из Галича Сотников Н.В. май 2011

История с краеведческих сайтов Галича http://history.galich44.ru/article/50

183-й пехотный Пултуский полк

Белоус М.А.
Забытый полк.

Полковой знак 183-го Пехотного Пултуского полка

Близится 100-летие со дня начала 1-й Мировой войны. Во многом забытой войны. Это связано с множеством причин. Но их оценка не является целью настоящей статьи.  Хотелось бы рассказать историю одного из множества полков Российской Императорской армии, который участвовал в этой войне и вписал достойные страницы в её историю.

В преддверии войны, а именно в 1910 году в целях повышения боевой и мобилизационной готовности Вооружённых Сил была проведена реформа армейской пехоты. При этом были  упразднены все резервные войска и крепостная пехота, а существовавшие 27 резервных бригад и 9 крепостных пехотных полков были сведены в 7 полевых пехотных дивизий, с 46-й по 52-ю, нормального состава.

В числе полков 46-й пехотной дивизии был сформирован и 183-й пехотный Пултуский полк об истории и боевом пути, которого пойдет речь в настоящей статье. На его формирование были направлены: 183-й резервный пехотный Пултуский полк (в качестве 1-го и 2-го батальонов нового полка), 240-й резервный пехотный Красненский батальон (в качестве 3-го батальона) и 245-й резервный пехотный Солигалический батальон (в качестве 4-го батальона).

Полк формировался в Костроме, где до этого дислоцировались 240-й Красненский и 245-й Солигалический резервные пехотные батальоны, а 183-й резервный пехотный Пултуский полк был передислоцирован в Кострому из Варшавы. В связи с этим формирование полка несколько затянулось, и было окончено только осенью 1910 года.

Сразу после окончательного сформирования полк начал готовиться к празднованию своего столетия. Этот поразительный факт был связан с тем, что в Российской Императорской Армии старшинство полков считалось не по дате его формирования, а по дате сформирования батальонов, входящих в его состав. Два батальона, вошедшие в состав полка: Красненский и Солигаличский были сформированы 27 марта (8 апреля) 1811 года и поэтому на основании приказа по Военному Ведомству №96 от 18 марта 1884 года старшинство вновь сформированного полка было установлено именно с этой даты.

В 1811 году, в период активной подготовки к неизбежному столкновению с Наполеоновской Империей, было принято решение об усилении действующих войск. В связи с этим все гарнизонные полки и батальоны были преобразованы в пехотные и егерские и переведены в состав полевых войск. Функции же гарнизонных войск были возложены на формируемые на базе штатных губернских рот, размещённых в губернских городах, внутренние губернские батальоны.

Среди сформированных батальонов были и Смоленский и Костромской внутренние губернские батальоны, приказ о формировании которых был подписан 27 марта (8 апреля) 1811 года. В последующем оба батальона размещались в этих городах и выполняли возложенные на них функции поддержания внутреннего порядка в губерниях, решения вопросов борьбы со стихийными бедствиями и пожарами, охраны присутственных мест, тюрем и острогов. В период до начала русско-турецкой войны 1877 – 1878 года названия батальонов неоднократно менялись, что было связано с изменениями в системе их подчинённости, а функционал и наименование по губернскому городу (Костромской и Смоленский) оставались прежними.

В 1874 году, в связи с подготовкой к войне с Турцией, было принято решение возложить на эти батальоны и функции резервных войск, которые должны были в случае необходимости участвовать во второстепенных операций на театре военных действий или занимать крепости. А с началом войны они лишились своего наименования по губернским городам и стали номерными резервными пехотными батальонами.

В последующем, до конца XIX  века, батальоны вновь получили наименования по населённым пунктам, но не тем, где они дислоцировались, а по уездным городам тех губерний, где они располагались. Так Костромской батальон стал 245-м резервным пехотным Солигаличским по уездному городу Костромской губернии Солигалиличу, а Смоленский – 240-м резервным Красненским по уездному городу Смоленской губернии Красному, где в годы Отечественной войны 1812 года состоялись крупные сражения Российской армии и Наполеоновскими войсками. Тогда же, в конце XIX века, 240-й резервный пехотный Красненский батальон был передислоцирован в Кострому и вошёл в состав её гарнизона.

В 1905 году, в связи с началом войны с Японией оба батальона были развёрнуты в полки 4-батальоного состава с теми же номерами и наименованиями, что и батальоны: 240-й пехотный Красненский и 245-й пехотный Солигаличский полки. Кроме того из кадра отделённых от этих батальонов были сформированы ещё два полка: 308-й пехотный Рославльский и 313-й пехотный Кинешемский. Участвовать в боевых действиях всем этим полкам не пришлось и три из них всё время находились в Костроме. А вот 245-й пехотный Солигаличский полк убыл из нашего города. В начале декабря 1905 года после торжественного вручения списка иконы Фёдоровской Божьей Матери полк погрузился в эшелоны и убыл из города. Но путь эшелонов полка лежал не на Дальний Восток, а в обратную сторону. Дело в том, что полк был направлен в Прибалтику для замены действующих частей, убывших на фронт. Вернулся домой полк только 17 (30) июня 1906 года. Летом 1906 года Рославльский и Кинешемский полки были расформированы, а Красненский и Солигаличский приведены в прежнее состояние, а именно преобразованы в резервные пехотные батальоны.

История 183-го резервного пехотного Пултуского полка более короткая. 31 июля (12 августа) 1877 года, в связи с начавшейся войной с Турцией на базе кадра (2 роты) Черниговского местного батальона был сформирован 28-й резервный пехотный батальон. В последующем батальон развёрнут в 2-батальонный резервный пехотный полк, получивший номер 183 и наименованный Пултуским по городу в Польше, где во время Польской кампании 1831 года состоялось крупное сражение между русскими и польскими войсками. Полк с момента своего формирования и до 1910 года дислоцировался на территории Царства Польского. В том числе в его столице Варшаве, где полк нёс караулы в Варшавской цитадели.

В 1903-1904 годах к 183-му резервному пехотному Пултускому полку для отбывания годичного ценза в должности командира роты был прикомандирован выпускник Академии Генерального штаба капитан Антон Иванович Деникин. Впоследствии один из героев 1-й Мировой войны и командующий Вооружёнными Силами Юга России в годы Гражданской войны. Правда в книге своих воспоминаний «Путь русского офицера» он упоминает об этом всего одной строкой.

В 1905 году полк, как и батальоны, с которыми он впоследствии объединился, был развёрнут в 4-батальонный 183-й пехотный Пултусский полк. При этом он ни куда не убывал с места дислокации и в 1906 году был приведён в прежнее состояние – 2-батальонного резервного пехотного полка.

Но вернёмся к 1911 году. 27 марта (9 апреля) Император Николай II подписал Указ, который гласил:

« Нашему  183-му Пехотному Пултускому полку.

По случаю совершенiя нынъ ста лет со времени учрежденiя Императоромъ Александромъ IБлагословеннымъ, въ 1811 году, Смоленскаго и Костромского Внутреннихъ Губернскихъ баталiоновъ, наименованныхъ впоследствiи 74-мъ и 81-мъ Резервными Пехотными баталiонами (кадровыми), кои были переформированы затемъ въ 240-й Краснинскiй и 245-й Солигаличскiй Резервные баталiоны, поступiвшие, по соединенiи съ бывшимъ 28-мъ Резервным Пехотнымъ баталiоном, на сформированiе  183-го Пехотнаго Пултускаго полка. Всемилостивъйше жалуемъ полку сему препровождаемое при семъ новое знамя, съ надписею: «1811 – 1911»; Повелеваемъ знамя сiе, освятивъ по установленiю, употреблять на службу Нам и Отечеству съ върностiю и усердiемъ, Россiйскому воинству  свойственными.

Николай»1

   Данный указ (подлинник которого хранится в экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника) был доставлен курьером в Кострому в последних числах марта. Торжественных мероприятий по случаю подписания Императорского Указа в полку не проводилось. Как было отмечено в местной печати, офицеры полка устроили торжественный обед в Офицерском собрании полка для офицера, доставившего грамоту.

Основные же мероприятия, связанные со 100-летним юбилеем полка проводились 6 (19) и 7 (20) мая того же года, когда в Кострому прибыл командующий Московским военным округом генерал от кавалерии П.А. Плеве и на торжественном построении полка вручил командиру полка полковнику Д.П. Малееву юбилейное знамя с лентами ордена Св. Александра Невского и надписями: на банте «1911» и на одной из лент вензели Императоров Александра I (в его правление были сформированы Костромской и Смоленский внутренние губернские батальоны) и Александра II (в годы правления которого был сформирован 28-й резервный пехотный батальон), а так же надписи «Смоленский и Костромской внутренние губернские и 1877 г. 28-й резервный пехотный батальоны / с 1898 г. 183-й резервный пехотный Пултуский полк, на второй ленте «183-го пехотного Пултуского полка». Это событие было дополнено торжественным обедом для господ офицеров и приглашённых лиц в офицерском собрании полка, а для нижних чинов в солдатской столовой. Кроме того для нижних чинов был дан благотворительный концерт.

 

Знамя 183-го пехотного Пултуского полка.

 

Из коллекции Костромского музея-заповедника

   Следующим важнейшим событием в истории полка после вручения ему Юбилейного знамени было его участие  в торжествах по случаю приезда в Кострому Императора Николая II, который 19 – 20 мая (1 – 2 июня) 1913 года в период празднования 300-летия дома Романовых посетил город.

19 мая (1 июня) 1913 года после схода с парохода у Ипатьевского монастыря Его Императорское Величество изволил принять почетный караул 13-го лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка и сотни 1-го Кизляро-Гребенского, генерала Ермолова казачьего полка, которые специально прибыли в наш город на время посещения Николая II. Это было связано с тем, что оба этих полка имели старшинство с 50-х годов XVII века, что соответствовало времени правления первого царя династии Романовых – Михаила. А Кострома считалась и считается в настоящее время колыбелью Дома Романовых, ибо именно здесь, в Ипатьевском монастыре он дал согласие вступить на Российский престол.

В тот же день Император прибыл к пристани Костромы, где его встретил почётный караул 183-го пехотного Пултусского полка на правом фланге которого стояли: военный министр, генерал-адъютант В.А. Сухомлинов, командующий войсками Московского военного округа генерал-от-кавалерии П.А. Плеве, командир корпуса генерал-лейтенант Д.П. Зуев, начальник дивизии генерал-лейтенант Д.А. Долгов, командир бригады генерал-майор Д.П. Парский. После прохождения почётного караула церемониальным маршем Император поблагодарил пултусцев за их молодецкий вид. После смотра и прохождения караула офицерами полка были поднесены Императрице и Великим княжнам букеты цветов.

На следующий день Пултусский полк вместе с Эриванскими гренадёра и казаками Кизляро-Гребенского полка участвовали в церемонии закладки памятника в ознаменование 300-летия Царствования Дома Романовых. После высочайшего смотра и закладки памятника войска участвовали в параде в присутствии Императора и членов его семьи. Парадом командовал командир 2-й бригады 46-й пехотной дивизии генерал-майор Д.П. Парский, а во главе 1-го батальона пултусцев шёл временно командовавший батальоном капитан Е.В. Говоров (об этих двух интересных личностях, которые оставили заметный след не только в истории Пултуского полка, но и Российской Императорской и Рабоче-крестьянской Красной Армии будет рассказано позже).

 

Николай II обходит строй 183-го пехотного Пултуского полка


 

Прохождение церемониальным маршем совершалось под звуки марша на мотивы из оперы М.И. Глинки «Жизнь за Царя», исполненного поочерёдно оркестрами Эриванского и Пултуского полков и хором трубачей 5-й сотни Кизляро-Гребенского полка.

Привожу здесь Высочайший приказ, отданный по войскам Костромского гарнизона 20 мая (2 июня) 1913 года:

«ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ изволилъ присутствовать сегодня на парадъ въ городъ Костромъ нижеслъдующихъ войсковыхъ частей: 13-го лейбъ-гренадерскаго Эриванскаго ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА полка, 183-го пъхотнаго Пултускаго полка, сотни 1-го Кизляро-Гребенскаго, генерала Ермолова, полка, Терскаго казачьяго войска, роты 25-го сапернаго батальона, полубатареи 6-й батареи 46-й артиллерiйской бригады.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО изволилъ остаться отмънно довольнымъ блестящимъ состоянiемъ перечисленныхъ частей, за что объявляетъ Монаршее благоволенiе начальствующимъ должностнымъ чинамъ, находившимся въ строю; объявляет Своё Царское спасибо и жалует какъ стоевымъ такъ и нестроевымъ: имеющимъ знаки отличiя военнаго ордена – по 5 руб., имъющимъ шевроны – по 3 руб., прочимъ по 1 руб. на каждаго». 2

В тот же день Император посетил офицерское собрание и полковой музей, расположенные вместе с казармой 4-го батальона Пултуского пехотного полка. Офицеры полка в полном составе были собраны в зале офицерского собрания. Сначала Император осмотрел нижних чинов, выстроенных на площадке казарменного двора 4-го батальона полка и поблагодарил их за их примерную и усердную службу. После этого Николай II в сопровождении лиц своей свиты, губернатора и командира Пултуского полка полковника Малеева прошёл в большой зал офицерского собрания, где ему были представлены все офицеры полка. По окончании представления офицеров полка Император осмотрел библиотеку и полковой музей, занимавший отдельную комнату офицерского собрания. Здесь были представлены высочайшие грамоты, рапорты на высочайшее имя о выдающихся случаях службы полка, ценные иконы-складни, подарки полку по случаю его 100-летнего юбилея, вооружение полка и формы обмундирования за 100 лет, фотографии и многие другие предметы, относящиеся к полковой истории. (Экспонаты полкового музея Пултуского пехотного полка послужили основой для военно-исторической экспозиции Костромского краеведческого музея, и в настоящее время находятся и фондах и в экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника).

После осмотра музея Николай II сделал запись в особой, хранящейся в музее, книге почётных посетителей собрания. В это время офицеры полка перешли в гостиную, где было приготовлено шампанское. Император, выйдя из музея и приняв от командира полка чару, обратился к офицерам со следующими словами: «Я счастливъ, что мог удълить нъсколько минутъ, чтобы посътить ваше расположенiе и собранiе и ещё раз поблагодарить васъ, господа, за то отличное состоянiе, в какомъ Я нашёлъ молодой Пултускiй полк. Я имелъ случай видъть полкъ два раза и оба раза онъ представился МНЪ въ блестящемъ видъ. Отношу это къ вашей дружной и усердной работъ, которую особенно цъню, такъ какъ вдали отъ моихъ глазъ она ведётся не за страхъ, а за совесть. Поднимаю чару за процветанiе Пултускаго полка, его будущую боевую славу и ваше здоровье. Ура!» 3 Дружное «ура» всех присутствующих в собрании было ответом на слова державного гостя.

В след за этим Император соизволил согласиться сняться в общей группе с офицерами полка, что было сделано во дворе, у казармы батальона. В промежутках между снимками Император поинтересовался обедали ли уже солдаты. На последовавший отрицательный доклад командира Император изволил милостиво заметить: «Это ничего, Я и Сам ещё не обедалъ».4

Интересный факт, что по итогам посещения Костромы Императором огромное количество чиновников всех рангов были награждены придворными званиями, орденами, чинами и ценными подарками. Но в списке награждённых нет,  ни одного представителя Военного ведомства. С чем это связано не понятно.

После убытия из Костромы Николая II и его семьи, ни каких интересных событий в истории полка не произошло, и оставшееся до начала 1-й Мировой войны время он занимался боевой подготовкой. С объявлением мобилизации 18 июля 1914 года от полка отделен кадр в составе 19 офицеров и 280 нижних чинов на сформирование 323-го пехотного Юрьевецкого полка 2-й очереди, а полк доукомплектован до штатов военного времени и убыл на фронт.

Эшелоны полка отправились в Царство Польское, где полк вошёл в состав XXV армейского корпуса 5-й армии Юго-Западного фронта. В составе этого корпуса, вместе с полками 3-й гренадерской дивизии, пултусцы прошли по тяжёлым дорогам 1-й Мировой. Первый же бой, в котором участвовал полк, был неудачен. 12 (25) августа 1914 года полк в составе корпуса был направлен  на поддержку 4-й армии, которая потерпела поражение под Красником и находилась в полу-окружении. Но на следующий день корпус наткнулся у Замостья на подавляющие силы противника: это была IV австро-венгерская армия генерала Ауффенберга. В боях 13 и 14 (26 и 27) августа корпус был разбит и отступил на Красностав.

В этих боях полк действовал вместе с 184-м пехотным Варшавским полком под непосредственным командованием командира бригады генерал-майора Д.П. Парского. Как отмечал последний в одной из своих статей, главными причинами неудачи было: «… отсутствие общего управления, ориентирования и связи со стороны старшего командного состава…». Пултуский полк в ходе этих боёв потерял более 500 человек и лишился своего командира полковника Малеева, который вследствие царившей неразберихи с несколькими ротами был отрезан от основных сил и после упорного боя попал в плен. Последующие дни полк в составе арьергарда корпуса прикрывал отступление с целью прикрытия доступов к Холму, закончившиеся 18 (31) августа отходом в направлении к этому городу.

 

Генерал Парский Д.П. выступает перед Пултуским полком.

 

                                                                                                В октябре 1914 года XXV армейский корпус, а вместе с ним и Пултуский полк, был передан в состав 9-й армии, и принял участие в Варшавско – Ивангородской операции.  Эта операция в была удачной для Российской армии в упорных лесных боях наши войска взяли 60 офицеров, 3300 нижних чинов пленными, 13 орудий и 120 зарядных ящиков. В дальнейшем полк участвовал в наступлении на Краков. Неудачи первых боёв стали забываться и солдаты полка почувствовали, что противник не так страшен, как казалось и его можно успешно громить. За эти бои отличившиеся офицеры были награждены орденами, а нижние чины Георгиевскими крестами и медалями. Среди награждённых был и полковой священник Константин Несторович Сарчинский, которому был пожалован орден Святого Владимира 4-й степени с мечами.

Весной 1915 года полк был вновь передан в состав 4-й армии и в мае месяце участвовал в коротком наступлении у Опатова, где XXV армейский корпус нанёс сильное поражение 2-му австро-венгерскому корпусу. В июне вновь удачные сражения в ходе боёв при Вильколазе и Уржендове. В этих боях корпус особенно отличился и пултусцы внесли свой вклад в эти победы. А командир бригады, в состав которой входил полк, генерал-майор Парский Д.П. был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени.

Но наступил июль 1915 года, и противник перешёл в решительное наступление на всём восточном фронте. Создалась угроза окружения Российских войск, расположенных на территории Польши. Начались упорные оборонительные бои с целью выхода из возможного окружения. Пултусцы приняли активное участие в этих боях и внесли достойный вклад в успешное завершение этого сложнейшего манёвра. В ходе одного из боёв 12 (25) августа при местечке Верховичи полк получил задачу своим энергичным наступлением от фольварк Зеленый Дворец задержать наступление вчетверо превосходного в силах противника, охватывавшего правый фланг дивизии и угрожавшего отрезать ее от единственного пути отхода через болото на следующую позицию, и тем дать возможность остальным полкам дивизии отойти на упомянутую позицию. Один из батальонов полка оттеснил противника, а когда противник еще усилился и перешел вновь в наступление, сдерживал его натиск на своем участке в течение целого дня, до получения приказа отойти на следующую позицию, и своими искусными действиями, полными самоотвержения и мужества, способствовал успешному выполнению полком поставленной ему задачи и таким образом оказал помощь своим войскам, находившимся в трудном положении и выручил их от грозившей им опасности.

Этим батальоном командовал капитан Карл Янович Гоппер. За свой подвиг он в декабре того же года был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени. Тем же приказом тем же орденом был награждён и командир Пултуского полка полковник Говоров Евгений Васильевич. Необходимо отметить, что оба этих офицера вписали свои имена в историю 1-й Мировой войны и всей своей дальнейшей боевой деятельностью доказали, что они достойны более высоких боевых наград.

Весной 1916 года полк был передан в состав Западного фронта и летом того же года принял участие в наступлении его войск с целью оказания помощи  войскам Юго-Западного фронта, участвовавшим в знаменитом «Брусиловском прорыве». Наступление фронта было в целом неудачно, по Пултуский полк в ходе него вписал своё имя в историю. 20 июля полк вместе с Остроленским пехотным полком атаковал позиции противника в районе Барановичей. Позиции противника были сильно укреплены,  и первая наша атака была отражена. Вторую атаку возглавил лично командир полка полковник Е.В. Говоров, он повёл своих подчинённых на стрелявшую 4-х орудийную батарею. Несмотря на огромные потери, батарея была взята, 31-я австро-венгерская дивизия была атакована во фланг и тыл. Были захвачены: 1 генерал, 60 офицеров и 2700 нижних чинов, а так же 11 орудий.

Но в этой атаке герой погиб. За это он посмертно произведён в генерал-майоры и награждён орденом Св. Георгия 3-й степени. Редчайший случай в Российской военной истории, кода офицер в чине полковника был награждён двумя высшими офицерскими наградами. Но полковник Говоров был не один из пултусцев, награждённых орденом Св. Георгия 3-й степени. У него был достойный однополчанин. Это К.Я. Гоппер, который так же был награждён этим орденом, правда несколько позже, уже после ухода из Пултуского полка. В декабре 1916 года в ходе Митавской операции, будучи командиром 7-го стрелкового Латышского полка, он отличился в бою на реке Аа, за что был награждён орденом Св. Георгия 3-й степени.

Необходимо, что оба офицера хоть и не были коренными пултусцами, но прослужили в полку в течение длительного времени: Гоппер К.Я. с 1905 по 1916 год, а Говоров Е.В. с 1909 по 1916, и становление их, как боевых офицеров происходило в рядах славного Пултуского полка.  А сам полк вписал своё имя в военную историю Государства Российского и 1-й Мировой войны, вырастив в своих рядах двух кавалеров высшего военного ордена.

Пришёл 1917 год, последний для России год 1-й Мировой войны и практически последний год существования Российской Императорской армии. Боевая способность её в этом году катастрофически уменьшалась. Не обошла эта прискорбная тенденция и Пултуский полк. В июле полк в составе войск Юго-Западного фронта участвовал в последнем наступлении Императорских войск, но лавров при этом он не сыскал. Более того полк взбунтовался, покинул свои позиции и двинулся в тыл. На пути в тыл полк был окружён и подвергся артиллерийскому обстрелу. Долго сопротивлявшийся полк после обстрела сдался, главные виновники выделены и преданы военно-революционному суду.

В последующем до конца войны полк оставался в составе войск Юго-Западного фронта, а в марте 1918 года был выведен на расформирование в Костромскую губернию. История полка закончилась, но выходцы его приняли участие в начавшейся  Гражданской войне. Большинство офицеров полка, о ком имеется информация, служили в Красной Армии, но практически все на тыловых должностях.

И здесь мы в очередной раз встречаемся с парадоксом Российской истории. Гражданская война, разразившаяся в нашей стране, разделила и бывших сослуживцев, которые бок о бок бились с противником на фронтах 1-й Мировой войны. И как разделила.

Потомственный дворянин Тульской губернии, командир 2-й бригады 46-й пехотной дивизии и начальник Костромского гарнизона в состав которого входил 183-й пехотный Пултуский полк, Парский Дмитрий Павлович, воевал на стороне Красной Армии. В феврале — марте1918 года он командовал красногвардейскими отрядами под Ямбургом и Нарвой. Именно в память об этих боях был установлен День Советской Амии и Военно-морского флота, который в настоящее время заменён безликим Днём защитника Отечества. С мая 1918 года он военный руководитель Северного участка отрядов завесы, а с сентября того же года — командующий Северным фронтом. В 1920 году член Особого совещания при Главкоме Вооруженных сил Республики.

Выходец из крестьян Лифляндской губернии Карл Янович Гоппер сражался на стороне Белой армии. В августе 1917 года участвовал в походе генерала Л.Г. Корнилова на Петроград. Член “Cоюза защиты Родины и Свободы” (начальник штаба этой организации до середины апреля 1918 года). В июле 1918 года участвовал в антибольшевистском восстании в Ярославле. Летом 1918 года после подавления восстания вступил в Народную армию Самарского Комуча. Назначен главным комендантом штаба войск Директории в Уфе. В феврале 1919 года произведён в генерал-майоры. С июня по октябрь 1919 года был начальником 21-й Стрелковой дивизии 11-го Яицкого корпуса Южной армии генерала П.А. Белова. В последующем служил в армии Латвийской республики.

После окончания Гражданской войны многие офицеры Пултуского полка вернулись в Кострому, но спокойной жизни у них не получилось. В ноябре 1930 года Костромское отделение НКВД раскрыло офицерскую контрреволюционную  организацию из 76 участников, из которых 12 были военнослужащими Пултуского полка. Четверо из них были приговорены к расстрелу (правда, одному расстрел был заменён на 10 лет концлагерей), а остальные к различным срокам заключения.

На этом заканчивается известная история 183-го пехотного Пултуского полка. Но как уже отмечалось выше, часть полковых документов сохранилась в Костроме. В экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, размещённом в здании гарнизонной гауптвахты, построенной в 1826 году, выставлено знамя Пултуского полка, грамота Николая II о пожаловании знамени, полковой знак  и ряд других экспонатов, связанных с историей полка. Кроме того ряд документов хранится в фондах музея-заповедника и Костромского областного архива. Но эти документы пока ждут своего исследователя.

 

Примечания

1 Подлинник Грамоты находится в экспозиции военно-исторического отдела Костромского Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.

2 Празднование 300-летия царствования Дома Романовых в Костромской губернии 19-20 мая 1913 года. Кострома, Губернская типография, 1914 г. стр. 139.

3 Там же стр. 166.

4 Там же стр.168.

Литература:

Деникин А.И. Путь русского офицера.- М., Современник, 1991.

Керсновский А.А. История русской армии. Т.3–4, М., Голос, 1992.

Шенк В.К. Дополнение к справочной книжке Императорской главной квартиры. Гренадерские и пехотные полки. СПб., 1912.

Празднование 300-летия царствования Дома Романовых в Костромской губернии 19-20 мая 1913 года. Кострома, Губернская типография, 1914.

Военный орден святого Великомученика и Победоносца Георгия. Библиографический справочник РГВИА, М., 2004.

Парский Д. П. Бой 2 бригады 46 п. дивизии с австрийцами у Веленче, Михалева (Бодачева) 13/26 августа 1914 года.  Военно-исторический сборник, М., 1919, Вып. 1. стр. 51-69.

Фонды Костромского Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.

Ровесница октября

Владимир Неймарк. Cтановление Костромской милиции

Здание ГПУ дом 1 ул. Свердлова Губернская Чрезвычайная комиссия

7 ноября 1917 г. II Всероссийский съезд Советов объявил о переходе всей власти в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, принял исторические Декреты о мире, о земле и сформировал первое Советское правительство. В числе тринадцати наркоматов, вошедших в состав первого Совнаркома, был народный комиссариат по внутренним делам, ибо молодая Советская республика требовала незамедлительных мер по наведению революционного порядка. До создания аппарата НКВД многие его функции выполнял Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, члены ВРК принимали непосредственное участие в организации центральных органов Советского государства, в том числе в строительстве НКВД.

28 октября (10 ноября) 1917г.  Народный комиссариат внутренних дел издал постановление «О рабочей милиции», в котором говорилось:

1. Все Советы рабочих и солдатских депутатов учреждают рабочую милицию.

2. Рабочая милиция находится всецело и исключительно в ведении Совета рабочих и солдатских депутатов.

3. Военные и гражданские власти обязаны содействовать вооружению рабочей милиции и снабжению ее техническими силами вплоть до снабжения ее казенным оружием.

4. Настоящий закон вводится в действие по телеграфу».1

Однако создание аппарата НКВД затягивалось. Оказавшийся у руководства Наркоматом Рыков при поддержке Каменева и Зиновьева вступил на путь соглашательства с меньшевиками и эсерами.

17 ноября народным комиссаром внутренних дел по предложению В. И. Ленина назначается Григорий Иванович Петровский, а в состав первой коллегии НКВД входят Ф. Э. Дзержинский, М. Я. Лацис, Н. С. Уншлихт, М. С. Урицкий.

Известие о победе социалистической революции в Петрограде в Кострому поступило 26 октября (8 ноября). На расширенном заседании Совета рабочих и солдатских депутатов провозглашается Советская власть в Костроме. В этот же день создается военно-революционный комитет, в который вошли от рабочей секции Данилов и Растопчин (кандидаты Кульпе, Задорин), от солдатской секции Соболевский и Огибалов (кандидаты Филатов и Говоров). Полноправным членом входит в состав ВРК прапорщик Смирнов, назначенный начальником охраны.2

29 ноября на первом своем заседании губернский военно-революционный комитет принимает решение о создании отрядов Красной гвардии. В Москву немедленно командируется в штаб округа и военно-революционный комитет т. Смирнов с просьбой отпустить 3000 винтовок, 720 000 патронов, 200 револьверов, 2 пулемета и 30 комплектов лент, а также оставить в Костроме оружие расформировывающейся пешей дружины.3

Здесь же обсуждается вопрос о начальнике милиции и принимается решение: «Начальника Костромской городской милиции Мосбека ввиду критического момента, переживаемого революцией, немедленно заменить лицом с более определенными революционными убеждениями».4

В воззвании новых органов власти «К населению города Костромы» сообщалось: вся полнота власти и вся забота об охране порядка в городе и безопасности граждан принята на себя Советами рабочих, крестьянских и солдатских депутатов».5

1 декабря Военно-Революционный Комитет временно назначает на должность начальника милиции Б. А. Угаренкова, который накануне Октябрьской революции работал помощником начальника городской милиции Мосбека от фракции большевиков. На этой должности Борис Алексеевич проявил незаурядные способности руководителя и военачальника в период вооруженной борьбы с контрреволюцией.6

Хотя Советская власть в Костроме установилась без кровопролития, обстановка в городе и уездах была напряженная, 25 ноября экстренное собрание губернского Союза организаций служащих общественных, правительственных кооперативных и частных учреждений признает, «что единственной правомочной и всенародно признанной властью является Временное правительство… Всякую попытку отдельных партий захватить власть и свои руки… накануне выборов в Учредительное собрание «считает преступлением против Родины и изменой делу свободы». Союз призывает не исполнять «никаких распоряжений так называемых народных комиссаров… в отношения с ними не входить, изданным ими распоряжениям не подчиняться, уполномоченных ими лиц в учреждение не допускать, а в случае их появления в учреждениях объявлять забастовку».7

Красногвардейские отряды взяли под охрану все узловые пункты в городе, но дело доходило до того, что приходилось ставить красногвардейские посты к отдельным чиновникам, особенно в таких организациях, как банк, почта и т. п. Саботажники организовали стачечные комитеты, чиновники старых правительственных учреждений – суда, прокуратуры, городского и земского самоуправления – открыли злостную агитацию, не выходили на работу. Один из кадетских лидеров Огородников организовал городское антисоветское собрание так называемых ветеранов войны, на которых присутствовали преимущественно офицеры.

Губернская ЧК, чтобы подавить в зародыше контрреволюционные формирования, арестовала наиболее активных белогвардейцев, но по городу пошли клеветнические слухи о деятельности губернского ревтрибунала. Поэтому в декабре 1917 года устраивались его открытые заседания, чтобы народ сам убедился в справедливости решений первых карательных органов Советской власти.

Ожесточенная борьба шла и на промышленных предприятиях – фабриканты не желали добровольно сдавать свои позиции. В начале 1918 г. на всех текстильных предприятиях организуется рабочий контроль. С помощью ЧК и Красной гвардии рабочие боролись с экономическими диверсиями, выявляли преднамеренность срыва в поставках сырья и материалов.

В защиту свергнутого Временного правительства выступили костромские меньшевики. Совместно с кадетами они провели собрание, на котором решили «изолировать большевистское восстание от народных масс, обезвредить большевиков»,8 надеясь на свое большинство с эсерами в Совете в начале 1918 года. При тяжелом положении в городе (недостаток продовольствия и топлива, запущенность городского хозяйства, отсутствие денежных средств) они обещали исполкому свою поддержку, но, пользуясь правами депутатов, вели усиленную агитацию против государственной хлебной монополии – за свободную торговлю хлебом, за созыв Учредительного собрания. Их демагогия и подрывная деятельность привели к останову в городе фабрик.9

Во многих организациях старые служащие продолжали саботаж. В своих воспоминаниях член партии с 1917 г. т. Комичева рассказывает об одном из таких случаев: «Особенно активно саботажничал чиновник Н. Он и других склонял к саботажу. Что делать? Разговоры не действуют. Догадываюсь позвонить начальнику милиции.

– Товарищ начальник! Саботажник портит всю работу. Возьмите, пожалуйста, его, подержите ночку–другую в милиции.

Начальник взял. Подействовало! Чиновник стал работать. За ним принялись за работу и другие».10

Молодая рабочая милиция еще не могла сразу после Октябрьской революции установить твердый революционный порядок в губернии. Постановление НКВД от 10 ноября 1917 года не предусматривало каких-либо конкретных организационных форм рабочей милиции; готовых образцов, которыми можно было воспользоваться, не имелось. Надо было создавать все заново, потому что в аппарате милиции Временного правительства оставалось много контрреволюционных элементов.

Поэтому трудящиеся, осознав необходимость быстрейшего овладения властью, включились в управление государством. Их первые вооруженные формирования представляли собой разновидности пролетарской милиции, о которой В. И. Ленин говорил еще до Октябрьской революции. 11 ноября 1917 года В. И. Ленин, выступая на совещании представителей петроградского гарнизона, указывает: «…Долю труда по охране города должны взять на себя рабочие. В этой совместной работе солдаты будут учить рабочих владеть оружием. Наша задача, которую мы ни на минуту не должны упускать из виду, – всеобщее вооружение народа и отмена постоянной армии».11

В первые месяцы Советской власти повсюду формировались отряды Красной гвардии, которые сыграли большую роль в свержении власти буржуазии. К началу 1918 года в Костроме было сформировано 6 таких отрядов: на заводе Пло – под командованием Д. Е. Березина, на фабрике Кашина – под командованием Н. Ф. Нефедова, на Михинской фабрике – под командованием Б. Ф. Задворнова, на фабрике Чумакова – под командованием Степанова, на фабрике Зотова – под командованием П. И. Снегова. При горкоме партии действовал отряд большевиков городского района, состоящий в основном из наборщиков типографии. Каждый отряд имел Красное знамя с эмблемой «Серп и молот» и лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

В январе 1918 года Костромской Совет утверждает единый устав, по которому в красногвардейский отряд зачислялись лица с письменной рекомендацией партийной организации. Коммунисты составляли авторитетное ядро этих формирований, они держали в них железную дисциплину.12

Под руководством Военно-Революционного Комитета отряды Красной гвардии подавляли контрреволюцию в губернии, охраняли фабрики и заводы, железную дорогу, обеспечивали порядок в городе.

Отряды Красной гвардии, которые в Костроме назывались рабочими боевыми дружинами, с первых дней Советской власти стали внушительной силой. В первомайской демонстрации 1918 г. в г. Костроме приняло участие 500 красногвардейцев. К середине года в Костроме насчитывалось более 800 дружинников. Самой сильной по своей численности, сплоченности и организованности была боевая дружина металлистов завода Пло. В ней насчитывалось 300 человек.

Создаются отряды Красной гвардии и в уездных городах. В сельской местности на них возлагается в первую очередь помощь Советам «по передаче всех земель и предприятий в руки народа без всякого выкупа». Вместе, с тем, как указывалось в документах, Красная гвардия создавалась «для охраны революции и революционного порядка, для борьбы с пьянством, грабежами и для укрепления крестьянской власти».13

Советы принимали самые энергичные меры по обеспечению этих формирований оружием. В резолюции VI губернского съезда Советов писалось: «Обратить внимание комиссариатов на создание и вооружение рабочих боевых дружин в заводских центрах губернии, которые могли бы своевременно на местах предупреждать контрреволюционные выступления».14

И действительно: охотничьи ружья, револьверы, карабины, которыми сначала от нужды вооружались дружинники, были заменены винтовками; больше того – заволжская дружина обзавелась даже двумя пушками. Дружина при горкоме партии имела на вооружении винтовки и станковые пулеметы.

Отряды фабричного района объединял районный, а в масштабе города – городской штаб боевых дружин. Штабы и командиры дружин выбирались на собраниях красногвардейцев, при участии представителей горкома партии и городского Совета. К середине 1918 года в отрядах началась регулярная военная подготовка.

В этот период еще не было строгих разграничений в деятельности отрядов Красной гвардии и милиции.

Н. И. Подвойский писал: «Октябрьская революция возложила на нее двойную миссию – охрану революционного порядка и подавление контрреволюционного беспорядка. Красная гвардия с честью выполнила обе эти задачи, несмотря на то, что ей приходилось работать в невероятно трудных условиях. Охрана революционного порядка распылялась на охрану всякого порядка, на усмирение голодных погромов, на борьбу с уголовщиной. После переворота старая милиция частью разбежалась, частью была разогнана… Город оказался беззащитной добычей погромного элемента, хулиганья, погромной агитации и ножевых расправ. Это была мутная вода, в которой контрреволюции легко было удить рыбку и пачкать грязью лицо революции. Красной гвардии пришлось занять милицейские посты, ловить жуликов, охранять склады, сопровождать по городу грузы, мчаться на каждый зов о помощи, отыскивать винные погреба и уничтожать их…».15

В некоторых Советах вынашивались предложения о замене штатного аппарата охраны общественного порядка милиционной повинностью по аналогии с армией. Из Галича, например, сообщалось: «С 1 января милиции в городе нет. Бывший штат милиционеров, около 30 человек, оказавшийся с первых дней неудачным из-за своей неорганизованности, из-за того процесса разложения, который начался внутри самой организации. Охрана города возложена местным Советом Р., С. и Кр. Д. теперь всецело на солдат роты «Спасение Революции». Кроме этих, теперь уже прямых обязанностей в городе, солдаты роты «Спасение Революции» остаются по-прежнему почти единственными охранителями порядка в уезде, в последнее время и на железной дороге, охватывая район от ст. Буй до ст. Шарья».16

С другой стороны, местные Советы, организуя подразделения Красной Армии, возлагали на них задачи охраны общественного порядка, как, например, в Кологриве: «Милиция заменена Красной Армией», сообщалось телеграфом в НКВД.17

В связи с этим в апреле 1918 г. губисполком получил директиву НКВД, которая требовала «при постановке дела советской народной охраны решительно отделить это дело от военного дела. Дело милиции должно всецело находиться в ведении отдела управления при Совете. Смещение и того, и другого вредит как организации новой охраны, так и неправильной постановке дела народной охраны».18

Первые уроки социалистического строительства показали, что твердый общественный порядок могла обеспечить, по словам В. И. Ленина, «железная рука». Победа Октября не могла сразу изменить общественное сознание трудящихся, особенно крестьян, составляющих 80% населения России. В. И. Ленин подчеркивал, что мелкобуржуазный состав населения страны серьезно затруднял воспитание дисциплины и самодисциплины трудящихся. Положение усугублялось тем, что многолетняя империалистическая война привела к хозяйственной разрухе, голоду, нищете населения. Это послужило причиной того, что «элементы разложения» старого общества не смогли не «показать себя… увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляций, безобразий всякого рода».19

В марте 1918 г. народным комиссаром внутренних Дел Г. И. Петровским в Совете Народных Комиссаров был возбужден вопрос о необходимости организации советской милиции» на штатных началах. 21 марта 1918 г. на заседании Совета Народных Комиссаров, проходившем под председательством В. И. Ленина, рассматривается вопрос «О сохранении и преобразовании милиции». С докладом по этому вопросу выступил член коллегии НКВД РСФСР М.Я.Лацис. Совнарком предложил Наркомату внутренних дел выработать и внести в Совет Народных Комиссаров положение о советской классовой милиции».20

Уже 28 марта на заседании Костромского городского исполнительного комитета обсуждается вопрос «О реорганизации милиции». Исполнительный комитет постановил:

«1. Милиция объявляется в ведении комитета (губисполкома).
2. Лица, указанные губернским исполнительным комитетом как состоящие ранее на службе в полиции и судебном ведомстве, увольняются.
3. Лица, предложенные для временного замещения их должностей, военно-революционным комитетом отстраняются.
4. Обязанности уволенных возлагаются на участковых комиссаров по предложению начальника милиции и утверждаются городским исполнительным комитетом.
5. Исполнительный комитет выделяет из своей среды комиссию в составе тт. Тихомирова, Голошилова и Белова для обследования персонального состава милиции.
6. Существование рабочей охраны города признается необходимым на основании фабричной милиции.
7. Фабричным комитетам и владельцам предприятий, у коих на службе состоят члены рабочей охраны, предлагается не чинить препятствий к несению ими высоко полезной службы. Рабочая охрана именуется рабочей гвардией и комплектуется из состава Красной гвардии и фабричной милиции и начальником милиции по указанию фабричных комитетов.
8. Всякое вмешательство в действия милиции посторонних лиц, препятствующих проведению настоящего приказа в жизнь, рассматривается как противодействие Советской власти.
9. Виновные в деяниях, указанных в п. 8, подвергаются немедленному аресту и высылке из г. Костромы».21

Кроме того, на этом заседании было принято решение о подчинении отрядов Красной гвардии в оперативном отношении органам милиции.22

Это было сделано не случайно. Рост преступности, опасность контрреволюционных мятежей, принудительное осуществление социальных преобразований в городе и губернии вызвали усиленное сопротивление буржуазии. В марте 1918 года губисполком принял предложение фракции большевиков об обложении местной буржуазии единовременным трехмиллионным налогом. Костромские фабриканты и заводчики пытались сорвать выполнение этого постановления. Тогда IV Костромской губернский съезд Советов 8 марта 1918 г. решил арестовать всех саботажников, установить контроль над их складами и магазинами и предоставил губисполкому право увеличить размер налога. Контроль за выполнением этих решений был возложен на органы милиции.

Несколько позднее сокращается продовольственный паек буржуазии, тогда же остро нуждающиеся рабочие переселяются в конфискованные дома фабрикантов и крупных торговцев. При активном участии работников милиции к осени 1918 года многие семьи рабочих получили жилье в домах буржуазии. Перешли в городской фонд двухэтажный особняк на Мшанской улице, принадлежавший фабриканту Михину, дом купчихи Королевой, а также дом торговца Днепрова, дом хозяина похоронного бюро Кабанова и многие другие. Советские и партийные организации заняли гостиницы «Россия», «Пассаж» и «Москва».

Член КПСС с 1917 г. Е. Гагарина в своих воспоминаниях пишет: «В ночь с 17 на 18 августа большое количество комиссий из представителей горсовета, профсоюза, милиции опечатали все частные магазины в городе, а затем произвели учет товаров и денег. Товаров оказалось на десять с половиной миллионов рублей… Приемка товаров работниками кооперации проводилась очень быстро, и к вечеру магазины открыли свои двери для покупателей. Подводя итоги этого мероприятия, исполком Совета решил, что «…акт конфискации без всякого вознаграждения всего товара, обнаруженных денег и имущества является актом справедливого возвращения народу награбленного ранее…».23

Такая же работа проводилась органами милиции во всех уездах губернии.

Об одной такой операции в г. Галиче вспоминает член КПСС с 1918 года В. Н. Соколов: «На мою долю выпало обследовать дом и склады братьев Павловских, бывших владельцев конезаводов. При осмотре складов мы обнаружили много разных товаров: продовольствия, подошвенной кожи и т. д. Хозяева просили «покончить дело миром», предложив нам взятку деньгами… На ночь мы выставили караул, чтобы Павловские не вывезли товары за озеро, а утром милиция изъяла семь возов товаров, приготовленных к вывозу. Продовольствие и товары были сданы упродкому, «взятка» – в исполком, а Павловский арестован».24

Милиция принимала активное участие в реквизиции товаров, принадлежащих частному капиталу на железнодорожных станциях. Так, на станции Шушкодом буйская милиция под руководством Н. И. Налетова реквизировала 24 вагона с продовольствием и мануфактурой, принадлежавших местным купцам. В Буе открылась государственная торговля реквизированными товарами. Вырученные деньги пошли на зарплату рабочим и служащим.25

В начале 1918 г. много реквизиций проводил 12-й пехотный батальон ЧК, которым командовал И. Г. Смирнов, будущий начальник губернской милиции. При обысках они изъяли много денег, драгоценностей, продовольствия и оружия. Например, у фабриканта Зотова на чердаке чекисты обнаружили несгораемый сундук с деньгами, большое количество винтовок, револьверов и гранат. Немало оружия хранилось у царских офицеров, которые укрывались под видом больных в госпитале на Ивановской улице и у священников.

В начальный период на милицию возлагалось выполнение множества решений Советской власти: всевозможные взыскания, аресты, обыски, наблюдение за порядком и чистотой, вручение повесток, сбор всевозможных сведений (о судимости, благонадежности). Как явствует из отчета начальника губернской милиции Б. Л. Угаренкова, к концу 1918 г. у милиции прибавилось еще несколько функций: «…выселение и вселение в квартиры, обследование имущественного положения граждан, наблюде­ние за аппаратом частной торговли, опись имущества, оставшегося после умерших, не считая главной функции – борьбы с преступностью. За 1918 год Управление милиции ежедневно в среднем принимало по 300 посетителей. В отчете сообщалось, что «участковыми комиссарами и милиционерами за время с 1 января 1918 г. по 1 января 1919 г. взыскано разных налогов (не считая взысканий различных контрибуций): по I району – 258 493 р., по II району – 160 138 р., по III району – 191 620 р., по заволжскому району – 9522 р. За тот же период произведено до 3000 дознаний и содержалось в камерах 3365 арестованных…

Ввиду появления множества новых учреждений с функциями, еще недостаточно ясными, ввиду того, что население до сих пор с трудом разбирается в усложнившихся взаимоотношениях различных органов, милиции приходится принимать великое множество посетителей, идущих за различными справками и советами, и играть таким образом не присвоенную роль некоего справочного и консультационного органа. В добавление к сказанному необходимо отметить, что милиции приходилось принимать участие в подавлении контрреволюционных восстаний».26

В конце 1917 и начале 1918 года в Костроме и уездных городах возросла преступность – контрреволюционеры с помощью пьяных погромов, хулиганских выступлений стремились ввергнуть страну в хаос и тем самым подготовить почву для уничтожения Советской власти.

Красногвардейцы только что ликвидировали нападение на винные склады в Галиче, а 12 декабря организуется погром на костромском заводе Третьякова, откуда были назначены крупные выдачи спирта на медицинские цели. Дружинники вызвали из караула подкрепление, но прибывшая к складу рота общественной безопасности не смогла справиться с толпой погромщиков больше чем в тысячу человек. Только поздно вечером отряд Красной гвардии с завода Пло разогнал погромщиков, которые так и не смогли расхитить многого. Для предотвращения погромов ночью весь спирт выпустили в Волгу.

14 декабря отряды красногвардейцев вместе с ЧК и милицией провели обыски во всех гостиницах и ресторанах города и уничтожили множество спиртных напитков. Газета «Северный рабочий» сообщала: «Большой склад спирта и вин найден в гостинице «Кострома», несколько бутылок спирта было найдено в помещении Костромского клуба на ул. Русиной, несколько десятков бутылок вина обнаружено в гостинице «Пассаж» и меньшие запасы в других гостиницах. Все запасы красногвардейцами были уничтожены. Владелец гостиницы «Кострома» арестован».27

Наиболее характерными преступлениями для этого периода в уездах являются грабежи и разбойные нападения на железнодорожные составы с продовольствием. 9 января 1918 г. на станции Антропово было ограблено 77 вагонов с хлебом. Буйский Совет направил туда отряд Красной гвардии в 60 человек под руководством начальника уездной милиции для возвращения награбленного хлеба и наведения порядка в уезде. Несколькими днями раньше в Костроме раскрылось дело о распространении фальшивых талонов на получение муки. Во время обыска у преступников было изъято 2100 талонов. Два дня спустя милиция арестовала группу погромных агитаторов, которая провоцировала население на разгром булочной Смолина на Царевской улице.28

Пользуясь тем, что лучшая часть пролетариата сражалась на фронтах, деклассированные элементы, профессиональные преступные формирования, доставшиеся в наследство от старого мира, стали терроризировать трудящихся. В начале 1918 г. в Костроме произошла вспышка нападений, грабежей и других опасных преступлений.

В этот период немало преступлений совершалось под флагом анархизма. В феврале сотрудниками милиции была разоблачена и задержана одна из таких банд, которая совершила целый ряд грабежей и квартирных краж со взломами в г. Костроме.

15 мая при попытке задержать группу вооруженных бандитов погиб постовой милиционер Ф. И. Плахин. Похороны милиционера-героя вылились в манифестацию солидарности народа с милицией. За гробом Плахина шли тысячи костромичей. Сотрудники костромской милиции, дружинники, отдавая последние почести погибшему товарищу, поклялись отомстить за него. Артисты Костромского драматического театра, возмущенные наглостью бандитов, приняли решение дать спектакль для сбора средств в пользу его семьи.

Губисполком распорядился: бросить все силы на то, чтобы задержать убийц. Группа работников милиции под руководством Б. А. Угаренкова арестовала несколько рецидивистов, подозреваемых в преступлении. «Советская газета» 7 июня писала: «Благодаря стараниям начальника II части А. М. Айзина, после долгого упорства один из арестованных сознался и выдал остальных. В убийстве участвовали Борков, Рунтов, Преображенский и Крюков, причем стрелял в милиционера Борков. 2 июня начальник милиции Угаренков, начальник II части Айзин и милиционеры Волоснухин, Соколов и Моржилевич отправились в Кинешму, где и задержали оставшегося на свободе Крюкова».

В этих условиях борьба с уголовной преступностью становилась в один ряд с борьбой против сил контрреволюции. Вместе с тем в деятельности милиции имелись большие трудности: не было никакого опыта борьбы с преступностью, начинающие сотрудники не обладали достаточными специальными знаниями, профессиональными навыками. В то же время на стороне преступников был многолетний опыт.

 Источники и литература:

1 – История советской милиции, т. 1, М. 1977, стр. 36
2 – Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии, 1957 г., стр. 207.
3 – Там же, стр. 215
4 – Там же, стр. 214, 215
5 – ГАКО, ф. р. 2722, оп. 1, ед. хр. 1, л. 246–249
6 – Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии, 1957, стр. 215
7 – А. Конокотин. «Очерки по истории гражданской борьбы и Костромской губернии», 1927 г., стр. 13
8 – ПАКО, ф. 383, оп. 1, ед. хр. 26–а, л. 704
9 – Октябрь в Костроме, 1957 г., стр. 89
10 – Там же, стр. 91
11 – В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 35, стр. 40
12 – Л. Помбрак, М. Синяжников. «Костромские большевики в борьбе за власть Советов, 1957 г., стр. 83
13 – Вестник НКВД, 1918, № 7, стр. 15
14 – Во имя победы революции, 1984, стр. 42
15 – Петроградский Военно-революционный комитет, т. 1, М. 1957, стр. 173
16 –Северный рабочий, № 22, 28.01.1918 г.
17 – Информационный листок НКВД, ЦГАОР СССР, ф. 393, оп. 3
18 – ЦГАОР СССР, ф. 393, оп. 6, д. 50, л. 3
19 – В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 36, стр. 195.
20 – История советской милиции, М. 1977, стр. 43
21 – Советская газета, № 30, 31 марта 1918 г.
22 – Октябрь в Костроме, 1957, стр. 87
23 – Там же, стр. 9
24 – Там же, стр. 112
25 – Там же, стр. 182
26 – ГАКО, ф. 3215, оп. 2, дело 662, л. 114-115
27 – Северный рабочий, 16 декабря 1917 г., № 142
28 – Северный рабочий, 16 ноября 1917 г., № 119

История архива костромского края

История создания архива тесно связана с историей преобразований в системе государственного управления. Ведомственные архивы казенных учреждений обязаны своим появлением Генеральному регламенту 1720 г. Петра I. Значительными архивохранилищами на территории Костромской губернии являлись архивы канцелярии губернатора, губернского правления, казенной палаты, чертёжной комиссии, статистического комитета, духовной консистории.

Во второй половине XIX в. в обществе возникла потребность в широком использовании архивных источников учеными и любителями старины. По положению комитета министров «О губернских исторических архивах» в июле 1885 г. в Костроме одной из первых в России была создана Костромская губернская ученая архивная комиссия (КГУАК). Архивной частью работы комиссии по собиранию, исследованию, описанию и публикации письменных источников занимались ученые и краеведы: Н.Н. Селифонтов, И.В. Миловидов, И.Д. Преображенский, Д.П. Дементьев, Н.М. Бекаревич, Н.И. Коробицин, И.В. Баженов, Н.Н. Виноградов и другие. Созданный при ней архив насчитывал более 50 тыс. дел, и впоследствии стал основой документальной коллекции губернского архива.

Работу по изучению и распространению знаний по истории костромского края продолжили члены созданного в 1912 г. Костромского научного общества по изучению местного края (КНОИМК). После Февральской и Октябрьской революций, в годы гражданской войны они спасали архивы упраздненных учреждений, церквей, монастырей, помещичьих имений.

Декретом Совета Народных Комиссаров (СНК) «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР» от 1 июня 1918 г. был создан Государственный архивный фонд республики, в который вошли архивы всех организаций царского и Временного правительств.

В ноябре 1918 г. уполномоченным Главархива по Костромской губернии назначили председателя КНОИМК Е.Ф. Дюбюка, а члены общества стали первыми добровольными архивными сотрудниками.

По декрету СНК от 31 марта 1919 г. архивы губернии составили «особый единый губернский архивный фонд». В том же году на посту уполномоченного Главархива по Костромской губернии Е.Ф. Дюбюка сменил Ф.А. Рязановский. При нем был утвержден штат архивного бюро из 8 единиц для губернского и уездных архивов и создан общественный Совет, членами которого стали представители научного общества, музея местного края, университета, библиотеки, губернского отдела просвещения. Среди первых архивистов были ученые и краеведы С.М. Бонди, Е.Ф. Дюбюк, И.А. Рязановский, Л.Н. Казаринов, Н.Г. Вознесенский.

Проблемы финансирования и недостаток помещений, специалистов, транспорта затрудняли работу по спасению и приему документов. На присланные в 1918 г. Главархивом 5 тысяч рублей из усадеб Нероново и Патино Солигаличского уезда вывезли личные архивы помещиков Черевиных и Купреяновых. Документы хранились в неописанном состоянии.

Поступавшие документы размещались в музее местного края, в архивах упраздненных духовной консистории, губернского статистического бюро, казенной палаты и еще в двух десятках не пригодных для работы помещениях. Только в 1921 г. губернский исполнительный комитет отвел под архив здание Салтыковской Николаевской церкви на территории Богоявленского Анастасиина монастыря.

Несмотря на сложности, постепенно складывался крупный комплекс документов государственных, общественных, сословных и частных учреждений, отражавших административную, служебную, финансовую, хозяйственную, духовную и культурную историю губернии. Особый интерес представляли фонды Костромской приказной и Большесольской посадской изб, Чухломской воеводской, Костромской и Галичской провинциальных канцелярий, усадебных коллекций помещиков Вяземских, Грамматиных, Ярлыковых (Ерлыковых), рукописных книг XV — XX вв. Часть документов этих фондов была передана в центральные архивы страны в середине XX в.

В 1921 г. губернский архив впервые поставил на учет фонды советских учреждений, приняв некоторые из них на хранение. С этого момента произошло разделение фондов на дореволюционный, или исторический, архив и архив Октябрьской революции.

30 января 1922 г. по Положению о Центральном архиве РСФСР губернский архив со штатом 10 человек, из которых 4 работали в Костроме, остальные — в уездах, стал отделом губернского исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. А в следующем году создается губернское архивное бюро.

В 1924 г. архивное бюро получило предписание о выделении фондов или их частей в политическую секцию, позже названную секретным архивом. К этому времени в архиве насчитывалось 335 фондов, в том числе 316 дореволюционного периода и 19 — советского. Пополнение происходило очень быстро: спустя 2 года общее количество фондов увеличилось до 784.

В 1925 г. архиву была передана часть Богоявленского собора Богоявленского Анастасиина монастыря. К 1927 г. архив размещался в нескольких архивохранилищах: в Богоявленском соборе, Салтыковской церкви, полуподвальных помещениях на ул. Луначарского (ныне пр. Мира) и в здании бывшего губернского исполнительного комитета (пл. Советская, 1).

Постановлением ВЦИК от 14 января 1929 г. Костромская губерния была ликвидирована, и часть ее территорий вошла в Ивановскую промышленную область, как Костромской округ. При окружном исполнительном комитете было создано архивное бюро. В этом же году из подвальных помещений фонды переехали в Троицкую церковь рядом с Богоявленским монастырем. Все помещения архива были мало приспособлены к хранению документов и работе с ними.

После ликвидации округов в 1930 г. архивное бюро передало руководство архивным делом в районах местным органам власти. Окружное бюро было реорганизовано в Костромское городское архивное бюро.

В марте 1936 г. образовалась Ярославскую область, в состав которой вошел г. Кострома. Костромской архив стал Костромским отделением Ярославского областного архива. К этому времени все фонды были сосредоточены в Богоявленском соборе. Архив имел следующую структуру: архив Октябрьской революции и профсоюзного движения, исторический архив, секретный архив, архивно-справочная библиотека.

Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 16 апреля 1938 г. вся архивная система государства была передана в подчинение Народного комиссариата внутренних дел СССР (НКВД), с 1946 г. — Министерство внутренних дел СССР (МВД). К этому времени в архиве хранилось 1968 фондов, из которых 742 относились к дореволюционному периоду.

С марта 1941 г. Костромское отделение стало филиалом Государственного архива Ярославской области.

В начале Великой Отечественной войны в Костромской архив были эвакуированы материалы Выборгского филиала ЦГА Карело-Финской ССР, Петрозаводского архивного отдела и Мурманской области. В свою очередь часть костромских фондов отправили в Казань. Несмотря на войну, плановая работа архива не прекращалась.

13 августа 1944 г. постановлением Президиума Верховного Совета СССР была образована Костромская область, и Костромской филиал Государственного архива Ярославской области стал Государственным архивом Костромской области.

Административно-территориальные преобразования повлекли за собой возврат костромских фондов из архивов соседних областей. В то же время часть фондов костромского архива выбыла в Центральные государственные архивы: древних актов, литературный архив, военно-исторический архив и архив Красной армии, в архивы Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Архангельска, Горького, Новосибирска и Ярославля, Костромской партархив обкома ВКП(б). Общей сложностью «непрофильных» фондов оказалось около 170. В это же время проходила реэвакуация костромских документов из Казани.

К 1947 г. было проведено топографирование документов архива. На протяжении ряда лет в областном архиве, также и в архивах других областей, проводилась научно-техническая экспертиза документов по отборочным спискам. К сожалению, кроме документов, не имеющих научно-исторического значения, отбирались к уничтожению и ценные документы. В одном только 1946 г. было уничтожено 96122 ед. хр. дореволюционных документов.

По заданию промышленного отдела обкома ВКП(б) и Главного управления МВД СССР выполнялись тематические выявления документов о ресурсах строительных материалов и полезных ископаемых на территории области, о проведении национализации земли в первые годы советской власти. В 1945 г. продолжали составлять картотеку со сведениями о гражданах, лишенных избирательных прав. Велась подготовка сборников документов: «Комитеты бедноты Костромской губернии», «30-летие Великой Октябрьской социалистической революции в г. Костроме и Костромской губернии», «Кострома в годы гражданской войны». 30-летию архивного строительства в СССР в июне 1948 г. посвятили выставку документов.

При отсутствии специального помещения для читального зала архив принимал исследователей в рабочих кабинетах. И только в 1951 г. для него было отведено и оборудовано отдельное помещение. Хранилище секретных фондов, в котором находился 151 фонд с 31001 ед. хр., располагалось в колокольне собора. В 1952 г. был создан методический уголок, который начал комплектоваться специальной литературой. Этот год в истории архива примечателен еще и тем, что помещение усыпальницы собора полностью освободили от овощехранилища и отдали архиву, сделали ремонт стеллажей и покрасили купола собора.

К 1955 г. в архиве была закончена проверка наличия и состояния документов отдела фондов Октябрьской революции и социалистического строительства, дореволюционных и секретных фондов. В архиве хранилось 3494 фонда с 929644 ед. хр.

В 1950 — 1960-е гг. был подготовлен «Справочник по административно-территориальному делению Костромской области с 1917 по 1955 гг.».

В 1960-е гг. были составлены списки учреждений и организаций — источников комплектования, имеющих научно-историческое и народнохозяйственное значение.

В начале 1960-х гг. архивистами были подготовлены к публикации следующие сборники документов: «Крестьянское движение в Костромской и Владимирской губерниях в 1825-1864 гг.» (совместно с Государственным архивом Владимирской области), «Рабочий контроль и национализация промышленности в Костромской губернии», «Костромичи в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции», «Культурное строительство в Костромской губернии» (совместно с сотрудниками Костромского историко-архитектурного музея-заповедника»).

Значительным событием в жизни архива и исследователей стало издание в 1962 г. путеводителя по фондам Костромского архива.

В 1962 г. произошла реорганизация государственной системы архивных учреждений. Архивы были переданы из системы МВД в систему исполнительных органов власти на основании постановления Совета Министров РСФСР N 1424 от 25.11.1961 г. об организации Главного архивного управления при Совете министров РСФСР и архивных отделов при Советах Министров автономных республик, в составе краевых и областных исполкомов. Решением исполкома Костромского облсовета N 172 от 24 февраля 1962 г. в его составе был организован архивный отдел с подведомственными ему: Государственным архивом Костромской области, филиалами в гг. Галич и Шарья и 25 районными государственными архивами.

Через организации выставок, публикации статей в СМИ, чтение лекций, в том числе на темы дореволюционной истории, был открыт массовый доступ к документам. В интересах народного хозяйства сотрудники занимались выявлением документов по истории развития железных и шоссейных дорог, о залежах полезных ископаемых, о хмелеводстве и т.д. Внутреннюю научную работу ориентировали на создание и совершенствование научно-справочного аппарата к документам, систематического каталога.

В августе 1965 г. при архивном отделе была организована хозрасчетная группа, занимавшаяся комплектованием документов в организациях на договорных началах. Позже она была включена в структуру архива. Физическое состояние документов не всегда отвечало требованиям хранения, поэтому в 1969 г. появилась лаборатория микрофотокопирования и реставрации документов со специальным оборудованием. С 1983 г. лаборатория стала заниматься созданием страхового фонда и фонда пользования.

За период с 1961 по 1970 г. в архив было принято 37849 дел организаций — источников комплектования. Ведущее место среди них заняли документы органов государственной власти и управления, сельского и лесного хозяйства, промышленности, планирования и статистики. Со временем хранилища были заполнены, и в 1974 г. началось строительство типового архивного здания на 1,5 млн. дел. Оно велось очень медленными темпами.

Проверка наличия и состояния документов архива, проведенная в 1975 — 1977 гг. по заданию Главного архивного управления при Совете Министров РСФСР (письмо N 1/743-И от 04.11.75), показала, что на хранении находилось 956915 дел в 3277 фондах, из них 2205 -фонды советского периода.

16 августа 1982 г. в здании областного архива произошел пожар, была уничтожена или повреждена значительная часть архивных документов. Перед пожаром на хранении находилось около 1 млн. дел. В результате пожара утрачено 1/3 часть фондов, особенно пострадали фонды периода после 1917 г.

Все сотрудники прекратили свою обычную работу и приступили к эвакуации и разборке пострадавших документов. Им помогали архивисты соседних областей, работники учреждений г. Костромы, студенты, военнослужащие.

Спасенные от пожара документы размещали во временно предоставленных помещениях, оборудованных для первичной разборки документов и очистки их от грязи и пепла: на комбинате «Росторгмонтаж», заводе Деревообрабатывающих станков, шинно-обменном пункте, маслобойном заводе, в подвале дома N 26 по ул. Симановского, сохранившейся части областного архива, на судомеханическом заводе, в профессионально-техническом училище N 6, помещении управления «Сельхозмонтаж». Удалось спасти лишь 235 тыс. дел и около 30 тонн россыпи.

Перед архивом стояла одна основная задача — спасение уцелевших документов. Был разработан план «Основных мероприятий по ликвидации последствий пожара в Государственном архиве Костромской области на 1982 — 1985 гг.». С 1983 г. началось фондирование, описание, дезинфекция, реставрация и микрофильмирование уцелевших от пожара документов. Одновременно проводилась работа по восполнению фондов госархива Костромской области, утраченных при пожаре, за счет копирования документов по истории Костромского края, хранившихся в государственных архивах Вологодской, Горьковской, Кировской, Ивановской и Ярославской областей, ЦГИА СССР, ЦГАОР СССР, ЦГАНХ СССР, ЦГА РСФСР.

В 1984 — 1985 гг. из временных архивохранилищ уцелевшие после пожара документы были перевезены в новое здание.

Работа по устранению последствий пожара перестроила весь механизм деятельности костромского архива. Тем не менее, с 1985 г. архив возобновил планомерное комплектование документами ведомственных и районных архивов. Всего на хранение поступило из ведомств, районных архивов и галичского филиала 112297 дел. В 1992 г. филиал в г. Галиче был ликвидирован в связи с аварийным состоянием его здания. В 2001 г. филиал Государственного архива Костромской области в г. Шарье был ликвидирован, а его документы переданы в ведение администрации г. Шарьи.

С 1992 г. ведется работа по рассекречиванию фондов, 2514 дел периода до 1917 г. переведены на общее хранение.

Возобновилась научно-публикаторская деятельность архива: с 1991 г. начинает выходить историко-краеведческий журнал «Костромская старина», проводятся Григоровские чтения и Бочковский семинар в память известных костромских краеведов. Архивисты участвуют в научных конференциях, публикуются в периодических изданиях и сборниках: «Отечественные архивы», «Вестник архивиста», «Родина», «Генеалогический вестник», «Губернский дом», «Ветлужская сторона», «Светоч», «Вестник КГТУ», «Пыщугане», «Градоначальники Костромы», «Костромской район: вехи истории», «П.А. Малинина: эпоха и личность» и др. Были подготовлены к изданию и переизданию книги: «Празднование 300-летия царствования Дома Романовых», «Воспоминание о путешествиях высочайших особ в пределах Костромской губернии» священника Е.П. Вознесенского, «Сказание о спасении от поляков Михаила Федоровича Романова и о подвиге крестьянина Ивана Сусанина», Е.Ф. Дюбюк «Предвесеннее», А.А. Григоров «Без Костромы наш флот не полон…», «Писцовая книга по г. Костроме 1627/28 — 1629/30 гг.», П.П. Свиньин «Американские письма и дневники (1811 — 1813 гг.)».

С 1995 г. на базе архива проводится архивоведческая и источниковедческая практика для студентов исторического факультета Костромского университета им. Н.А. Некрасова.

С целью совершенствования и ускорения поиска архивной информации с 1996 г. начинают создаваться электронные базы данных: «Архивная опись», «Ревизские сказки», «Метрические книги», «Родословец», «Рукопись», «Алфавиты о рождении, г. Кострома» и др.

С 2000 г. архив комплектуется документами по личному составу ликвидированных организаций. В 2004 г. создан отдел документов по личному составу.

К моменту подготовки справочника в областном архиве существуют отделы: информационно-поисковых систем и автоматизированных архивных технологий; отдел обеспечения сохранности; отдел реставрации, переплета и микрофильмирования; отдел использования и публикации; отдел комплектования, ведомственных архивов и делопроизводства, отдел кино-, видео-, фото-, фоно- и машиночитаемых документов, отдел документов по личному составу.

***

На 1 января 2005 г. в архиве числится 2469 фондов, из них 725 периода до 1917 г.

Состав фондов Государственного архива Костромской области. Архив хранит документы органов государственного управления, сословного, земского и городского самоуправления, органов суда и прокуратуры, военных учреждений и воинских частей, органов полиции и жандармерии, хозяйственно-экономических учреждений, организаций и предприятий, органов просвещения, учебных заведений, медицинских учреждений, фондов духовного ведомства, фонды документов личного происхождения периода до 1917 г.

Объектом описания в справочнике является фонд. Фонды сгруппированы в 21 раздел. В основу систематизации положен классический признак отраслевой принадлежности фондообразователя, кроме того, в справочник включены фонды документов личного происхождения.

Внутри разделов характеристики фондов располагаются по периодам с учетом ранга и типа фондообразователей, и по алфавиту географических названий.

Основа справочника — аннотация на документы фонда. Индивидуальные аннотации составлены на каждый фонд. От групповых характеристик пришлось отказаться, т. к. многие документы, вошедшие в описи фондов, погибли во время пожара 1982 г., и степень утраты документов в однотипных фондах различна. Цель составителей справочника заключалась в том, чтобы отразить все разнообразие видов источников, имеющихся в архиве.

Формуляр описательной статьи: название фонда, N фонда, объем, хронологические рамки фонда, аннотация документов. Название соответствует последнему официальному наименованию фонда в учетных документах. В аннотацию вошли наименования документов, сохранившихся после пожара. При составлении аннотаций структурирование информации велось по темам, иерархии видов источников или информационных групп.

При подготовке аннотаций в основном были использованы описи, существовавшие до 1982 г. и карточные описи, составленные при фондировании и описании документов, пострадавших при пожаре. Сохранность дел различна — с минимальной и максимальной утратой информации. Проверка соответствия всех заголовков дел в описях их фактическому содержанию проведена только по фондам, в составе которых сохранилось от одной до пяти единиц хранения.

Справочник снабжен указателями: наименований должностей, учреждений и организаций, географическим и именным указателями, списком фондов по порядку номеров и списком фондов, документы которых были утрачены во время пожара. Именной и географический указатели составлены на информацию, содержащуюся в названиях фондов.

В качестве приложений составлена справка по административно-территориальному делению вплоть до 1918 г., статьи о составе и содержании научно-справочной библиотеки архива и архива кино-, фото-, фоно- и видеодокументов.

В подготовке аннотаций для справочника принимали участие: Н.Г. Бровкина, И.В. Герфанова, Г.В. Давыдова, Н.А. Дружнева, Л.А. Ковалева, О.А. Курашова, Е.А. Никитина, Л.А. Поросятковская, Г.В. Рычкова, О.И. Ситнянская.

Составители предисловия и указателей: Г.В. Давыдова, Н.А. Дружнева, Л.А.Ковалева, О.Н. Комаров, М.Г. Кузнецова, Л.А. Поросятковкая, А.А. Штальберг.

Статьи о содержании архива кино-, фото-, фоно- и видеодокументов подготовила М.Г. Кузнецова, о научно-справочной библиотеке М.С. Недомарацкая.

Государственный архив Костромской области — самое крупное хранилище исторических документов на территории области. Здесь сосредоточены архивные источники с XV в. по настоящее время.

Государственный архив Костромской области.

Откуда есть и пошла земля Шангская

Трехсотдевяностолетний юбилей смело могут отмечать многие села и деревни нашего Шарьинского района. А почему? Да потому, что в 1616 году была проведена первая перепись населенных пунктов и жителей в Поветлужье.

В Москве есть архив древних актов. В делах Поместного приказа хранится дозорная (переписная книга № 345) Ветлужских станов. Этот малоизвестный исследователями документ полностью еще не опубликован и представляет большой интерес для истории Шарьинского района.

Краевед и исследователь нашего края Д. Белоруков работал в Москве с этой рукописью. Вот что он пишет: «С трепетом листаешь эту уникальную книгу в переплете из телячьей кожи, похожую на маленький сундучок. Листы ее закапаны воском, края опалены огнем. Удивительно, как она уцелела от многочисленных московских пожаров! Свидетельницей стольких событий она была!»

Давайте заглянем в далекое прошлое нашей страны.

С 1598 года в России царствует Борис Годунов. Однако в начале ХVII века династия Годуновых была устранена от управления государством. 1609 год. Смутное время. Польская интервенция. Настало в Русской земле такое бедственное время, какого она еще не знала во все продолжение своего существования.

Даже нашествие татар не казалось для народа так убийственно. Тогда, при страшных ханах, были у русского народа его защитники – государи. Теперь же царя не было, и оттого было везде ужасное безначалие.

При таком множестве врагов и разрозненности областей русских, при безвластии, казалось, настала пора распада могущественного государства. Но именно здесь, в этом, казалось бы, безвыходном положении и явилась наружу та сила, которая всегда одушевляла русских и доставляла им победу над врагами их: явилась непоколебимая вера их в Бога и надежда на святую помощь Его. Опасность, угрожающая этой вере от чужеземных завоевателей, стирала разногласия между русскими областями и русским народом, объединила их в одном стремлении защитить себя и Россию без чужой помощи. Первым призывом к этому соединению был священный голос патриарха Гермогена. А потом, когда его не стало, призывные грамоты к восстанию за веру отцов писались в Троице-Сергиевой лавре и рассылались по всем городам. Но нигде они не подействовали так сильно, как в Нижнем Новгороде. Там жил тот, кто был назначен Провидением быть факелом во тьме. Это был земский староста, мясной торговец – купец Кузьма Минин Сухорукий.

Во время чтения Троицкой грамоты в соборной церкви Минин, воодушевленный пламенным усердием к Отечеству, воскликнул к народу, бывшему в церкви: «Вступимся за православную веру и поможем Московскому государству»» И народ ответил: «Умрем за Русь святую».

Лучшим русским воеводой в то время был князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Люди выбрали его.

Весна 1612 года выдалась поздняя, холодная. Но что русскому человеку холода. Не единожды, и до, и после, именно холода, морозы были на стороне русских, помогали побеждать врагов. В конце апреля ледостав на Волге был такой же крепкий и прочный, как в зимние месяцы. Реки в то время были единственными торными дорогами. Волга, сохранившая прочный лед, пустила новый поток: горячий, живой, людской. Тысячи восставших вооруженных людей с верой в Бога и огромной любовью к Родине шли на освобождение государства Московского, святой Руси от врага.

«Умрем за святую Русь!» И умирали под стенами Кремля, на полях и дорогах русских, гибли в болотах костромских. Люди русские гибли, умирали за святую Русь, но все-таки не было среди них полного единения, не было крепкой единой силы, соединившей бы их, – царской власти, царя. И – новые испытания. Поздняя весна. Только в конце мая отсеялись, только поднялись всходы, только обрадовалась земля теплу. И новый удар, пожалуй, посмертельнее, чем польско-литовское нашествие. В конце июля пришли холода, ударили морозы. В начале сентября установился постоянный снежный покров. Зерновые погибли, начался падеж скота. На землю русскую пришел страшный голод.

21 февраля 1613 года царем был избран Михаил Федорович Романов, а 11 июля 1613 года было венчание на царство.

Невозможно описать, в каком жалком состоянии было государство, принятое 16-летним юношею. Казна была разграблена, Великим Новгородом владели шведы, Смоленском – поляки, Астрахань — под властью казацких атаманов. Одним словом, положение русских людей казалось безвыходным. Но, твердо веря в помощь Божию, они не унывали и с этой всеоживающей верою принялись вместе с молодым царем за устройство разоренного царства. Стали изгонять врагов из земли русской, налаживать деловые связи с дружескими государствами.

Одной из главных забот государя было приведение в порядок государственных доходов, которые в смутное время пришли в совершенное расстройство. Многие из жителей в разоренных городах и селах, чтобы не платить царской подати, разбежались в другие города и скрывались там у родственников. Были такие, которые отдавали себя в запись боярам или монастырям, только бы не платить ничего в казну. Воеводы и приказные люди, вместо того, чтобы останавливать такие беспорядки, еще больше увеличивали их своими несправедливостями и обидами невинных людей. Чрезвычайно трудно было разобраться во всей этой неразберихе. И для того государь созвал Земский собор, на нем решили послать в города и веси писцов и дозорщиков, чтобы они по правде и без взяток осмотрели и описали все города, села и деревни.

Дозор (дополнительная перепись) всех населенных пунктов и жителей в них в Поветлужье был произведен в 1616 году. Перепись в наших краях проводили присланные из Москвы писцы Семен Сытин и Леонтий Сафронов.

На 171 листе дозорной книги есть заголовок: «В Унженском уезде по реке Ветлуге станы черные». В то время территория Поветлужья в административном отношении входила в Унженский уезд (сейчас село Унжа в Макарьевском районе) и была разделена на пять станов. Слово «стан» сохранилось с глубокой старины, от времен, когда князья и их наместники объезжали подвластную им землю для сбора дани, суда и расправы. Они останавливались в определенных местах, называвшихся станами.

В дозорной книге 1616 года станы Поветлужья названы «черными», то есть в них жили черносошенные крестьяне, платившие государственные подати, но которые лично были свободны и не имели над собой ни вотчинников, ни помещиков. Черные земли здесь принадлежали московскому государю.

На территории бывшего Богородского стана центром был погост Богородский, называвшийся по имени стоявшей здесь деревянной церкви во имя Рождества Богородицы. Позже этот погост после смерти первого его владельца князя Ф.И. Мстиславского, умершего бездетным, был пожалован боярину Зубову, служившему дворецким (управляющим) патриарха России – Филарета – отца царя Михаила Федоровича, село стало называться Богородским-Зубовом.

В переписной книге далее читаем на странице 191: «Погост Никольский на речке на Шанге, а на погосте церковь Николая-чудотворца древяна клецка, а церковные образа, свечи, книги и все церковное строение приходных людей, да деревни: Абросимов, Дьяково, Никонов, Кузнецово, Талица, Бараниха, Бородино, Решетиха, Середняя, Поповка, Илькино (Женихово)».

Вот откуда, вот с какого времени – с переписи 1616 года и пошло летоисчисление не только нашему селу Николо-Шанге, но и всем населенным пунктам Поветлужья.

В 1785 году в селе была построена вторая деревянная церковь – Флоровская. Примерно к тому же времени относится создание в Костромской губернии Ветлужского уезда с его подразделениями – волостями, а на месте древней деревянной Никольской церкви в 1806 году была выстроена каменная церковь с колокольней.

Село Николо-Шанга, расположенное на оживленном тракте, — торговое село, и в нем еженедельно проводились базары. Здесь было три дегтярных завода и находилось правление Никольской волости.

Уже в 60-е годы ХIХ столетия в Шанге существовали церковно-приходская и земская школы. Так небольшой погост превращался в политический, экономический и культурный центр. Население проживало по среднему течению реки Ветлуги с притоками Большая и Малая Шанга, Шарья, Нюрюг. Лесные массивы принадлежали помещику Федору Николаевичу Лугинину. Большинство крестьянских семей не могло прокормиться на наделенной земле, и потому мужчины работали на заготовке, вывозке и сплаве леса. Только немногие крестьяне могли прикупить земли на лесных гарях. В начале ХХ века часть крестьян уходила на заработки в город или на строительство железной дороги.

Пройдет время и, возможно, кто-то из юных, читающих эти строки, проникшись любовью к своей малой родине и увлекшись историей родного края, работая с древними рукописями в архивах, обнаружит новую, более раннюю дату упоминания о селе Николо-Шанге.

Е. Мосеева, библиотекарь, с. Николо-Шанга.
«Ветлужский край» №3 от 8 сентября 2006 года

Черная волость Костромского уезда XV в.

Ю. Г.  Алексеев

Монастырские акты XV в., связанные с Костромским уездом,1 позволяют проследить некоторые черты черной волости этого вре­мени и тем самым уточнить и дополнить наблюдения, сделанные на основе изучения переяславских актов.2 Акты XV в. содержат сведения о волостях, граничивших с землями Троицкого Сергиева и Чудова монастырей. Троицкие вотчины были в XV в. располо­жены в южной части Костромского уезда, в Нерехотском усольи (села Федоровское, Юринское, Кувакино и Поемсчье) и в его се­верной части — у Соли Галицкой (село Гнездниково). С этими вотчинами граничили земли Нерехотской волости и волостей Верх­ний Березовец и Залесье (последние две волости в конце XV в. представляли собой, по-видимому, одно целое). Сельцо Чудова монастыря Клеоиинское граничило с землями Плесской волости. Что же говорят об этих волостях акты XV в.?

Как и в Переяславском уезде, основной ячейкой волости является крестьянская деревня — владение волостного человека. «А нынече, господине, на той земле хрестияне великого князя Феодотко, да Михаль Жировкин, да Микитка Феодотов сын поста­вили три деревни, а в деревне до двору»,— жалуется судье на крестьян Нерехотской волости в конце XV в. троицкий старец Иринарх («Елинарх»), посольский села Федоровского.3 Крестьяне «ставят» однодворные деревни, сын селится отдельно от отца. Перед нами картина, вполне аналогичная той, которую в это же время можно наблюдать и в Переяславском уезде. В представле­нии волостного человека деревня («земля») — прежде всего именно индивидуальное хозяйство. « … на той земле Буракове жил Бурак»;4 « …в той земле в Маткове жил Федор слободчи к…» ;5 « … земля Мичково Залесская волосная… жил, госпо­дине, тут Мичко»;6 «…отець мои… Иван жил в той земле в Но­скове . . . в той земле (Носкове, — Ю. А.) жил Федор Носко»;7 «земля Шипулино Залесская волосная… жил туто Шипуля»,8 — так говорят в конце XV в. о прежних владельцах спорных с Троиц­ким монастырем земель крестьяне волости Верхний Березовец — «люди добрые старожильцы», «помнящие» за 50—60 и больше лет. Хозяин деревни-двора ведет свое хозяйство самостоятельно: «И тот, господине, Нелидко припустил тое земли к собе сего лета… в яровое поле, впустил четверти на три, а в паренину на четверть», — говорит троицкий старец Геронтий о нерехотском крестьянине Нелидке Шубине.9 Волостные люди могут вести хо­зяйство и совместно — вдвоем.

Простейший случай подобного рода — в Плесской волости, где в 1505 г. Ивашко и Федько Петелины дети Солонинина «покосили. .. пожню… на тритцать копен… да лес посекли и ярыо посеяли к своей деревни к Зубцову».10 Здесь перед нами — совместное хозяйствование двух братьев, видимо не разделившихся после смерти отца. Вдвоем они отваживаются на довольно трудо­емкое предприятие — расчистку леса для расширения своей пашни (видимо, здесь речь идет о подсеке). Совместно вести хозяйство могут и не только братья. В 80-х годах XV в. крестьяне волости Верхний Березовец Лаврок Фалелейков сын и Торопец Степанов сын Понафидина «поорали., да и посеяли пустошь Кашино».11 На одном из судебных процессов 90-х годов в волости Верхний Березовец старожилсц-знахорь Есюня Костин «тако рек»: «жил, господине, на Оглоблине отець мои Костя с Павлом (Захарьи­ ным сыном )… а тому лет с пятьдесят».12

Источник прав волостного человека на землю — его принадлежность к волости. Именно волость (в лице своих представите­лей) наделяет крестьянина землей. Лаврок Фалелейков и Торо­пец Понафидин, пооравшие и посеявшие землю Кашино, так объясняют судье свои действия: «Нам, господине, ту пустошь Кашнно дал староста залесской Ондрейка со крестьяны.. .».13

По отношению к своему участку-аллоду крестьянин выступает не как временный держатель, а как собственник. Существенным признаком этой собственности является право передачи ее по на­следству, а также отчуждения (продажи). В отличие от материа­ лов Переяславского уезда, костромские акты рисуют эту особен­ность крестьянского аллода довольно отчетливо.

«Сказывал ми, господине, отець мои, что та пустошь Станилово деда нашего была, а тянул дед наш к Залесью всеми потуги, а яз ее косил дватцать лет», — говорит на суде 90-х годов Залесский крестьянин Таврило Лягавин.14 В 30-х годах уже упомянутый Павел Захарьин, один из двух жителей деревни Оглоблино, продал в Троицкий монастырь «землю Оглоблинскую» за 160 бел.15 Речь идет, по-видимому, о продаже части деревенского участка — сама деревня Оглоблинская была куплена монастырем в 50-х годах за 37г рубля у сына Павла Захарьина — Ивана.16

В 30—40-х годах крестьянин Нере­хотской волости Протас Мартынов сын Чернобесова продал свою вотчину-пустошь Гилево некоему Ивану Кузьмину.17 Покупая участки земли, крестьяне могут вступать друг с другом в складнические отношения. В 1496/97 г. Яков Поляна Кузьмин сын Кашинцев и Кузьма Михайлов сын купили у Ивана Рыла Ива­ нова сына пожню близ троицкого села Гнездникова, дав «на посилие» 20 алтын.18 Через 4 года Яков Поляна выкупил «у своего товарыща у Кузмы у Михайлова сына» его долю, дав «на посилье на полупожне полтину денег».19

Возможность отчуждения земли приводит к сосредоточению нескольких участков в руках одного крестьянина. Таким крестьянином в Нерехотской волости был, например, Протас Черно­ бесов, который распорядился не только «своей вотчиной» — пу­стошью Гилевской, но еще и Семениковской пустошью, получив за обе пустоши 4 рубля — стоимость двух крестьянских участ­ков.20 Обратная сторона этого процесса — появление крестьян, вынужденных так или иначе участвовать в чужом хозяйстве. Пример такого крестьянина — Ларивон Павлов, косивший пожни на р. Костроме «на помочи» у троицкого крестьянина Микулы Крутикова.21 Возможно, что такое кошение сена на чужом участке «на помочи» — первый шаг на пути в зависимое состояние.22

Отчуждение земли и угодий приводит к тому, что крестьяне не всегда остаются на отцовских и дедовских участках. «Отець мои,господине, жил в той земле (Маткове, — Ю. А .) … а тому лет пятьнадцать», — говорит на суде конца 90-х годов крестьянин Федько Давыдов.23 Сам он, очевидно, уже не жил на этой земле. «Отець мои, господине, Иван жил в той земле в Носкове, а тя­ нул потуги с хрестьяны к Залссыо», — говорит сын этого Ивана Олуна.24 Сам он, однако, на эту отцовскую землю не претендует и не называет ее «вотчиной» — процесс идет о «нашей волостной тяглей Залесской» земле. По этой же причине и Есюня Костин не претендует на землю Оглоблинскую, где, по его словам, когда-то жил его отец вместе с Павлом Захарьиным.25 Таким образом, как и следовало ожидать, крестьянский аллод неразрывно связан с волостью — именно эта связь является необходи­ мым условием существования аллода.

Волостной человек может уйти со своего участка. «В том, господине, сельце на Поемесье жил хрестиянин Якуш Карач, … а нынечя Карач изшол, а тому… год минул», — говорит слобод- чик Нерехотской волости Оверкей Клоков.26 В этом случае, а также в случае бездетной смерти владельца, участок остается пустым. Тогда он и поступает в распоряжение волости как тако­ вой. Именно таким участком — пустошью Кашиным — распоряди­ лись староста Андрей «со хрестияны» Залесской волости; считая эту пустошь волостной землей, они дали ее Лавроку Фалелееву и Торопцу Степанову сыну Понафидину.27

В некоторых случаях, по-видимому, выморочные запустевшие аллоды поступали в распоряжение местной княжеской админи­ страции, дававшей их косить в кортому тем же волостным кре­ стьянам. Так, земля Бураково, на которой, по словам бывшего старосты Осташа Панина, жил в 30-х годах Бурак, «а тянул в тягло к Залесью», потом запустела. В 60-х годах волостной крестьянин Таврило Лягавин уже «ту пустошь наимовал в кор­ тому косить у тивунов залесских у Матвея у Головцына у Гри­ горьева да у Взворыкина у Степанка».28

Распоряжение волостными землями и угодьями со стороны княжеской администрации наносит интересам волости прямой ущерб: деньги за наем такого участка идут уже не в волостной столец; кроме того, княжеские власти могут давать волостную землю в наем не только представителям волости, но и посторон­ ним людям. Так, становщики Нерехотского стана Береза, Ортюк и Сидор Колчигин давали волостные нерехотские леса в наем троицким крестьянам.29 Тот же Сидор Колчигин давал в наемтроицкому крестьянину и пахотную землю Рязанцево.30 Следует, однако, подчеркнуть, что распоряжение запустевшими участками со стороны княжеской администрации носит временный и огра­ ниченный характер. Эти участки не выходят из состава волостной территории. Именно тот факт, что крестьянин Ивашко Федотов, живучи за Троицким монастырем в селе Федоровском, «наймо- вал» у становщика Сидора Колчигина землю Рязанцево, которую «пахал, орал и сеял», служит аргументом в пользу принадлеж­ ности этой земли черной Нерехотской волости.

По-видимому, становщик может давать запустевшую землю внаймы, но не может «назвать» на нее крестьянина. Он мог распоряжаться землей (точнее, получать с нее доходы) только пока она была пустой. Дать эту землю новому жильцу-аллодисту может только сама волость — «староста со крестьяны».

Тиуны тоже, по-видимому, могли давать пустоши только внаем. Во всяком случае, нам неизвестно из костромских актов ни одного случая другого порядка. Тиуны Матвей Головцып и Степанко дают в кортому косить и запустевшую землю Бураково,31 и пустошь Парамонцево,32 и пустошь Стременниково,33 но нет указаний на то, что они сажают туда крестьян или отчуждают кому-нибудь эти пустоши.

Таким образом, право раздачи земель под жилые участки — одна из существенных прерогатив волостной общины. Эта преро­ гатива совершенно понятна и вытекает из самого существа дела. Владение своей землей — необходимое условие существования во­ лости как территориальной общины. Свою землю волость предо­ ставляет только тому, кто является ее членом, — тому, кто несет свою долю во всех волостных обязанностях. Жить на волостной земле — значит «тянуть» с волостью. Передача участка волостной земли не волостному человеку влечет за собой либо подчинение нового владельца волостным распорядкам, т. е. превращение его в волощанина, либо выход земли из компетенции волости — ее обояривание (феодализацию). Тогда владелец участка «тянет» уже не с волостью и не к волости «в столец», а к боярину или монастырю или к их приказчику. В этих условиях волостелин или наместничий тиун, которому захотелось бы заселить какую- нибудь волостную пустошь, должен был или посадить на нее во­ лостного человека, т. е. передать ее в распоряжение того же во­ лостного старосты «со крестияны», или посадить на нее человека боярского (монастырского), т. е. попросту отнять землю у во­ лости. На это последнее местные княжеские агенты, по-видимому, не решались — это шло бы в прямое противоречие с их основ­ ными обязанностями. Таким образом, при системе местного управления, принятой в XV в., распоряжение волости всеми ее землями было вполне естественным и закономерным явлением, более того — существенной частью самой этой системы.

Перед лицом внешнего мира волость выступает как единое целое, во главе со своими должностными лицами — старостами и сотскими. Акты волости Верхний Березовец рисуют некоторые черты старосты — Осташа Панина. В 90-х годах XV в., к которым относятся эти акты, Осташ Панин — древний старик, помнящий за 70 лет: «Отец мой, господине, старостил в Залесье от сих мест за семьдесят лет, а яз по батьке пять лет старостил, а уж тому шесдесят лет».34 Должность старосты, конечно, отнюдь не была наследственной, но на нее могли последовательно выбираться представители одной и той же, видимо влиятельной семьи. На су­дебных процессах своей волости против Троицкого Сергиева мо­настыря Осташ и через 60 лет после окончания своих полномочий старосты — один из главных авторитетов. Бывший староста хорошо помнит земли своей волости и их владельцев. Для него это люди и земли, на которые он в свое время «метал помет»: «Яз, господине, помню за шестьдесят лет; на той земле Буракове жил Бурак, а тянул тягло к Залесью, а яз был староста и помет есмь на него метал»;35 «…помет есми, господине, столца метал на Матково и все потуги»;36 « …жил, господине тут Мичко, и потуги метали столца»;37 « …яз, господине, на ту землю, на Носково, метал пометы и дань и проторы поводил»;38 «…помет есми метал дани и проторы на Потапово»;39 « …та , господине, земля Стременникова, тянула к Залесью к стольцу»;40 « …и по­ меты, господине, метали и-столца крестьяне (т. е., очевидно, тот же староста, — Ю. А.) на Шипулю, а земля… Залеская».41 Есть такие земли, которые из всей волости он помнит один. «И судья вспросил Степанка: А иному кому у вас ведому ли иные волости людем, опричь Осташа Панина?» (речь идет об истории пустоши Подболотной). «И Степанко тако рек: Иному, господине, у нас не ведомо никому, опричь Осташа».42

Возглавляя волостной мир, староста представляет волость на суде. Залесский староста Андрейко ведет в конце 80-х годов про­ цессы о спорных землях с Троицким Сергиевым монастырем. Однако все важнейшие дела староста делает не единолично, а «со крестияны». С ними, например, он дает землю во владение: «.. дал яз со крестьяны (пустошь Кашино) тому Лавроку даТоропцу», — говорит о себе тот же Андрейко.43 Судится с мо­ настырем тоже не староста как таковой, а «Андрейко староста залескои и все крестьяне залеские».44 И судья в случае неудач­ ного для волости исхода дела обвиняет «старосту Андрейка и всех крестьян залесских» и грамоту правую дает «на них».

Важная черта волостной общины — ее обязанность поддержи­ вать порядок на своей территории. Вот как могла выглядеть эта обязанность на практике, и притом в весьма критических обстоя­ тельствах.

«Жилинец, господине, лесовал на той пустоши, и под век­ шею. .. того розбили и изрезали, и леж ал… под тем овином на той пустоши на Кашине; и приезжал… тиун Федоров Федорова да Иванов Аминева, да имали… тутошнего старосту залеского и березовского собою, Берендея, да крестиян Тараса Рахманова, да Ивашка Чюпрокова и съпрашивали их: Вото оу вас волости розбили человека? И староста и Тарас и Чюпроков тако рклн: То, господине, пустошь монастырьская троецкая… а нам до того дела нет». По словам рассказчиков — троицких крестьян Кузьмы Курьянова и Олешки — все это происходило «лет тритцать» тому назад, т. е. в 50-х годах.45

Перед нами яркая картинка из жизни Залесской волости. Волость богата лесами (как показывает и само ее название); «ле- совать» сюда приезжают и соседи — жители Жилинской волости. Убийство и ограбление «жилинца» на территории Залесской во­ лости создает ситуацию, хорошо известную средневековому зако­ нодательству, — «учинилась вира», выражаясь словами Двинской уставной грамоты.46 Сразу вмешивается княжеская администра­ ция: приезжает тиун. Тут-то и начинается следствие. За волость отвечают староста и двое «мужей» — очевидно, «лучших» (Та­ рас Рахманов — владелец участка земли на р. Костроме, сосед Троицкого монастыря).47 В сложившейся ситуации перед волостью два выхода: либо «доискаться» душегубца, либо платить виру наместнику. Двинская уставная грамота называет и размер этой виры — 10 рублей.48 Это — стоимость по меньшей мере пяти кре­стьянских деревень. «Доискаться» преступника волостные мужи, очевидно, не могут или по каким-то причинам не хотят. Платить виру для волости тоже чрезвычайно обременительно, не говоря уже о том, что сам факт душегубства и разбоя на волостной земле наносит ущерб ее репутации и может привести к целому ряду весьма нежелательных для волости осложнений в ее отношениях как с княжеской администрацией, так и с соседней волостью,к которой принадлежал потерпевший. В этих условиях волостные мужи принимают решение доказать свое алиби ценой отказа от участка, на котором совершено преступление. Нельзя не при­ знать, что решение старосты Берендея и его «мужей» было в ка­ кой-то мере оправданным: участок пустой земли, судя но актам того времени, мог стоить всего 160 бел, т. е. волость проигрывала в материальном (а также и в моральном) отношении гораздо меньше, чем при выплате виры. Таким образом, обязанность под­ держания порядка могла иногда обходиться для волости весьма дорого.

Кроме старосты, в волости есть сотский. «Есть, господине, у нас на то Семен сотской…», — отвечает староста Андрейко на вопрос судьи о знахорях в одном из судных дел Залесской волости.49 Сотский Нерехотской волости Федко Тороиыня — «муж» на суде о землях своей волости.50

Как уже отмечалось, важными лицами во всех делах волости являются «мужи». Волостные мужи стоят рядом со старостой перед тиуном, защищая волость от обвинения в «убитой голове». Волостные мужи нередко ведут процесс от лица всей волости — «в старостино и всех крестиян место» — и в защиту ее интере­ сов. Так, крестьянин Нерехотской волости Ивашко Федотов су­ дился от имени Нерехотской волости с властями Троицкого Сер­ гиева монастыря о целом ряде волостных пустошей.51 Такую же роль в Верхнем Березовце играет Степан Нонафидин.52 Мужи- ищеи иногда выступают в составе целой коллегии. Так, дело о земле Оглоблиной ведут четыре крестьянина — Куземка Давы­ дов сын, Олупка Иванов сын, Степанко Нонафидин сын, Федко Давыдов сын.53 Эту же коллегию мы видим и на суде о земле Подкосовой,54 и на суде о земле Шипулино.55

Одна из важнейших проблем истории волости — проблема ее взаимоотношений с соседом-феодалом. Вотчина сталкивается с волостью прежде всего по вопросу о земле.

Одним из путей приобретения феодалом волостной земли является скупка крестьянских участков и угодий. Так, после по­купки села Гнездникова у местных феодалов Гнездниковых56 монастырские старцы заключили ряд мелких сделок на земли своих новых соседей. У ближайших соседей, Павла Захарьина и его сына Ивана, монастырь в два приема купил землю Оглоблино,57 у Ивана Калинина — два наволока на р. Костроме, всего за 120 бел,58 у Федора Григорьева — три наволока за 160 бел,59 у Фалелея Елагина старец Иов выменял пожню, купленную этим Фалелеем за 20 бел у Ивана Шастунова.60 К этим сделкам при­мыкает вклад Родиона Потапова сына на пустошь Потаповскую — по душе родителей и своей.61

Кто такие эти контрагенты монастыря? Судя по размерам сделок и характеру имен, можно предполагать, что это крестьяне. Во всяком случае, волость Верхний Березовец считала почти все эти земли своими и судилась за них с монастырем. Наволоки Долгий и Верхний, проданные И. Калининым в монастырь, так характеризуются волостными знахорями — старожильцами Спиряком Калининым и Бардаком Поповым на судебном процессе 80-х годов: « … те, господине, наволоки тянули к земле Овсяниковской из старины; л ет… помним за пятдесят, а те … наволоки тянут к земле Овсяниковской».62 «К Залесью в столец и во все потуги» тянула и земля Потаповская — по словам волостных старожильцев, помнящих за 60 лет.63 Суд идет и о земле Оглоблине — здесь вместе с Павлом Захарьиным жил когда-то Костя, отец крестьянина Есюни,64 — и о связанной с этой деревней пу­ стоши Тевликовской.65

Скупка земель и угодий — не единственный путь феодальной (в частности, монастырской) экспансии па территорию черной волости.

«Став на земле на Волосцове, да на Пупкове, да на пустошах на Синцове, да на Окулове, тако рек Ивашка Федотов (крестья­ нин Нерехотской волости, — Ю. А.). — То, господине, земли ве­ ликого князя черные, а то … Волосцаво да Пупково были пу­ стоши, а нынечя— старци троицкие поставили на тех пустошех деревни».

Ответчик — троицкий старец Даниил — предъявил судье дан­ ную грамоту Кучецких на село Юринское, в которой, однако, о спорных землях не говорится ни слова.

Откуда же взялись новые троицкие деревни? «Те, господине, деревни ставили на лесе на Юринском, розеекая лес, хрестияне юринские», — объясняет старец, и его знахори — монастырские крестьяне Захар, Терех и Ермак — подтверждают его показание. Однако истец, Ивашка Федотов, знает другую версию историиспорных земель: « … то земли великого князя черные, а тянули те земли к Нерехте… А что, господине, сказывают Захар, да Ермак, да Терех, что те деревни ставили, разсекая лесы, а ныне на тех пустошах на Синцове да на Окулове и сегодня печтцо старое, а сами… те печища и пашут».

Решающий аргумент волостной стороны, таким образом, — наличие «печища», остатка старого крестьянского поселения, стоявшего когда-то в спорном лесу. «Л на лете, господине, и пе­ чища найдем», — говорит Ивашко Федотов. И противная сторона вынуждена по существу капитулировать в этом решающем во­ просе: «И Захар, и Ермак, и Терех тако ркли: Есть, господине, на Окулове печищо.. .».66

Одним из путей расширения феодальной вотчины является, следовательно, хозяйственное освоение заброшенных волостных участков — фактический захват волостной земли. Таким путем монастырские крестьяне освоили лес, связанный с деревней Ги- лево, бывшим аллодом крестьянина Протаса Чернобесова: «Мы, господине, того не ведаем, чья то земля бывала изста- рины, — откровенно говорят монастырские знахори, — а розсе- кали… тот лес хрестпяне гилевские». Однако они вынуждены признать, что «то… розсечен лес Гилевской, что поставил двор за великого князя Оверкей слободчик, а называют Дубовицами»; это полностью совпадает с показанием истца — того же нерехотца Ивашки Федотова: «А на Дубовицах… и нынечя печища старое, а на весне печища и найду».67

Подобным действиям монастырских властей способствовало молчаливое попустительство местных низших агентов княжеской администрации, запуганных или подкупленных могущественным феодалом. «А становщик, господине, Панфил те земли все пом­ нит, да не говорит, а становое держит лет з дватцать», — харак­ теризует одного из таких агентов волостной истец. И действи­ тельно, «становщик Панфил тако рек: Яз, господине, не ведаю, чье то земли бывали, не помню». И четыре спорных пустоши, в том числе Рязанцево, которую Ивашко Федотов «пахал, орал и сеял», нанимая у становщика же, были присуждены Троицкому Сергиеву монастырю.68

Перед нами, по-видимому, не единичные случайные факты, а широко распространенная система: появление монастырской вотчины на границах черной волости — исходный момент для проникновения монастырских владений в глубь волостной терри­ тории.

Что же происходит с волостной землей после перехода ее в руки монастыря?

«Яз, господине, помню за сорок лет; в той земле в Маткове жил Федор слободчик, а тянул проторы и потуги к Залесью», — дает свои показания на суде 90-х годов волостной знахорь — крестьянин Максимко. Троицкий знахорь Семен Иванов знает того же Федора, но уже в другом качестве. «Яз, господине, помню за полчетвертатцать лет; на том … Маткове тут жпл Фе­ дор слободчик, а половничял на монастырь на Троецкой, и жито делил на гумне с ключники с монастырскими». Итак, превраще­ нию крестьянского аллода в феодальную собственность соответ­ ствует превращение ее прежнего владельца, волостного человека, в монастырского половника.69

«В той, господине, земле в Мичкове отець мои жил, а на старца Ферапонта на троецкого половничял, а после отца своего половничяю яз, а дань… даем с монастырскими хрестьяны х Костроме, а службою… приданы х Костроме», — так рассказы­ вает о себе крестьянин Олексейко — тот самый, на которого во­ лостные люди, претендующие на землю Мичково, ссылаются как на своего («ж ил… в той земле Олексейко да Гридка, а с нами тянули»). «Та, господине, земля Мичково монастырская троеи- кая, а половничяю… на монастырь трнтцать лет, а дань даем… х Костроме…», — вторит ему его товарищ Гридя.70

Волостной истец Степан Понафидин в споре о земле Носкове ссылается, в числе прочих знахорей, на Микифора Гридина сына. А вот что говорит о себе сам Микифор: «… сел есми, господине, на ту землю у закащика, оу старца оу Фарафонтья оу троецкаго по Галицком бою на другой год, а делал есмь… на мона­ стырь. ..».

Итак, Микифор Гридин сын, которого волость продолжает считать своим человеком, на самом деле «сел» на монастырскую землю и превратился в человека монастырского: «. . .и дань есми давал с монастырьскими хрестьяны х Костроме и всеми потуги, а пе к Залесью».71

Такая же метаморфоза произошла с жителями деревни Подкосово, крестьянами Онцыфором и Полуханом. Их имена назвали волостные люди в ответ на вопрос судьи — «хто туто жил, а с вами тянул?»: «Жили, господине, туто Онцыфорик да Полухан, а нынечя живут туто же».72 Но сами Онцыфор и Полухан показали, что хотя и живут на Подкосове соответственно 40 и 30 лет, но «пашют» на монастырь, и «дань дают х Костроме, а не к их стольцу», и службу великого князя служат «с костромляны».73

О жителе деревни Шипулиной, объекта очередного спора во­ лости с монастырем, истцы-волощане — Куземка Давыдов сын со своими «товарыщи» — говорят: «Жил, господине, в той земле Ивашко Михалев, с нами тянул, а нынеча живет туто ж». А сам Ивашко Михалев показывает: «Яз, господине, на той земле на монастырской на Шипулине деревню поставил, уж тому шостой год, а тянул… всеми пошлинами с монастырскими крестьяны». По словам волостных людей, землю Шппулино отнял у них тро­ицкий заказчик Афанасий «уже тому семой год». Таким образом, захват земли монастырем и появление на этой земле деревни, поставленной монастырским крестьянином, вчерашним волост­ным человеком, — это последовательные звенья одной и той же цепи событий. Феодализация волостной земли сопровождается как необходимым следствием феодализацией людей — вовлечением волостных крестьян в орбиту феодальной вотчины. Прежние административные и фискальные связи этих людей с волостью разрываются, и на смену им приходят новые связи — вотчинные, феодальные.

Насколько прочны эти новые связи? Может ли вчерашний волощанин — сегодняшний монастырский половник — завтра снова вернуться в волость к своим «товарыщам», мужам-аллодистам? Это один из коренных вопросов истории русского крестьянства XV в. Как же отвечают на этот вопрос сами крестьяне — действующие лица наших актов?

«… яз же, господине, живучи за монастырем за Троицким, да те лесы наймовал…»; 74 «…яз, господине, живучи за мона­стырем за Троицким на Федоровском, то Рязанцово п ахал.. .»,75 — говорит о своем прошлом крестьянин Ивашко Федотов — тот са­мый муж Нерехотской волости, который ведет от имени волости процесс с Троицким монастырем за спорные земли. Таким обра­зом, Ивашко сумел не только «отказаться» от монастыря и вер­нуться в волость, но и стать одним из ответственных и автори­тетных представителей последней.

А вот что рассказывает троицкий крестьянин Ивашко Ондронов: «Отець мои, господине, пришол в ту землю Оглоблино, а яз (с) своим отцем, на того Степанкова отца место на По- нафиду на половничество, а уж тому полпятадесят лет…».76 Степанко Понафидин — крестьянин волости Верхний Березовец. Он ведет от лица волости ряд судебных процессов против Троиц­кого монастыря,77 сам помнит, по его словам, лет за шестьде­сят.78 А отцом этого активного представителя волостного мира оказывается монастырский половник.

На основании показаний других старожильцев можно наметить примерно следующую хронологическую последователь­ность событий. В 30-х годах земля Оглоблино принадлежала крестьянину Захарию; его сын Павел владел этой землей вместе с Костей. По словам Есюни, сына этого Кости, это было еще 50 лет назад, т. е. в 40-х годах. Затем Павел продал часть земли в монастырь,79 другую часть позднее продал его сын Иван.80 Тут-то и пришел на вновь приобретенную монастырем землю половник Понафида. Землю троицкий покупатель старец Ферапонт «купил пусто»,81 следовательно, половник должен был по­ ставить тут деревню. Понафида, как и другие половники, не­ сомненно и «жито делил на гумне с прикащики», и дань давал «великого князя данщиком х Костроме», и службу служил с «костромляны». Но это не помешало ему уйти обратно в волость. А на его месте в монастырской деревне оказались другие вы­ ходцы из той же волости.82

Таким образом, волостной человек может стать монастыр­ ским половником, а затем снова вернуться в волость. Материалы Костромского уезда полностью подтверждают гипотезу И. И. Смирнова, высказанную им в связи с одним из переяслав­ ских актов: жителей в феодальную деревню поставляет черная волость, в волость же и «отказываются» жители этой деревни.83 Свобода крестьянского перехода — один из важнейших инсти­ тутов Руси XV в. Этот институт необходимо связан с наличием двух принципиально различных социальных организмов — чер­ ной волости и феодальной вотчины, составляющих аграрную структуру раннефеодального государства.

PDF-вариант

Крестьянство и классовая борьба


1 АСЭИ, тт. I и III.

2 Ю. Г. Алексеев. Волость Переяславского уезда XV в. В сб.: Во­ просы экономии и классовых отношений в Русском государстве X II— XVII вв. (Труды ЛОИИ, вып. 2), М.—Л., 1960, стр. 228—256.

3 АСЭИ, т. I, № 540.

4 Там же, № 583.

5 Там же, № 584.

6 Там же, № 585.

7 Там же, № 586.

8 Там же, № 594.

9 Там же, № 397.

10 Там же, т. III, № 48.

11 Там же, т. I, № 523.

12 Там же, № 587.

13 Там же, № 523.

14 Там же, № 592.

15 Там же, № 123.

16 Там же, № 266.

17 Там же, № 137.

18 Там же, № 605.

19 Там же, № 634.

20 Там же, № 137.

21 Там же, № 651.

22 Ср. духовную мелкого переяславского вотчинника Патрикея Строева (начало XV в.). Задолжавшие ему крестьяне косят искос на рост с полтин (там же, № 11; ср. также: И. И. Смирнов. Заметки о феодальной Руси XIV—XV вв. История СССР, 1962, № 3, стр. 157).

23 АСЭИ, т. I, № 584.

24 Там же, № 586.

25 Там же, № 587.

26 Там же, № 540.

27 Там же, № 523.

28 Там же, № 583.

29 Там же, № 538.

30 Там же, № 539.

31 Там же, № 583.

32 Там же, № 588.

33 Там же, № 593.

34 Там же, № 590.

35 Там же, № 583.

36 Там же, № 584.

37 Там же, № 585.

38 Там же, № 58G.

39 Там же, № 591.

40 Там же, № -593.

41 Там же, № 594.

42 Там же, № 589.

43 Там же, № 529.

44 Там же, №№ 524, 525.

45 Там же, № 523.

46 Там же, т. III, № 7, ст. 1, стр. 21.

47 Там же, т. I, № 213.

48 Там же, т. III, № 7, ст. 1.

49 Там же, т. I, № 525.

50 Там же, № 540.

51 Там же, №№ 537—540.

52 Там же, №№ 583—586, 588, 589, 591—593.

53 Там же, № 587.

54 Там же, № 590.

55 Там же, № 594.

56 Там же, №119. — Имя Гнездниковых в других актах не встречается, и пользу феодального характера их владения говорит его высокая цепа — 14 рублей (крестьянский участок стоит 2—3 рубля).

57 Там же, №№ 123, 266. — Отвод села Гнездникова был «по Захарьину межю» (там же, № 119).

58 Там же, № 122.

59 Там же, № 121.

60 Там же, №№ 125, 126.

61 Там же, № 124.

62 Там же, № 524.

63 Там же, № 591.

64 Там же, № 587.

65 Там же, № 525.

66 Там же, № 538.

67 Там же, № 537.

68 Там же, № 539.

69 Там же, № 584.

70 Там же, № 585.

71 Там же, № 586.

72 Там же, № 590.

73 Там же, № 594.

74 Там же, № 538.

75 Там же, № 539.

76 Там же, № 587.

77 Там же, №№ 583-594.

78 Там же, № 587.

79 Там же, № 123.

80 Там же, № 266.

81 Там же, № 123.

82 Наши материалы позволяют проследить своеобразную крестьянскую генеалогию. Понафида, живший в первой половине XV в., — волостной чело­ век, затем монастырский половник, затем снова волостной человек. Его сын Степан, родившийся около 1420 г., — один из руководителей волостного мира. Наконец, сын Степана Торопец — в 80-х годах взрослый человек, жи­вущий отдельно от отца, — со своим «товарыщем» Лавроком Фалелейковым он получил от старосты Андрея «со хрестияны» пустошь Кашино (там же, № 523).

83 И. И. Смирнов. Заметки о феодальной Руси, стр. 139—140.

Презентация книги «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты»

Нина Петровна Родионова: душа Нерехты

СТАВШАЯ ДУШОЙ НЕРЕХТЫ

Алевтина НОВИКОВА

При жизни она объединяла и поднимала своих земляков-нерехтчан на большие дела, а в прошлый четверг они сами собрались в новом здании краеведческого музея (переполненный зал!) на презентацию книги, посвящённой её памяти, – «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты».

Нина Петровна Родионова
Нина Петровна Родионова. Начало 1980-х гг.

Гений места – это точно про неё. Любовь Нины Родионовой к милой Нерехте проявилась в страстном и деятельном желании возродить порушенные в атеистическом угаре святыни, вернуть родному городу прежнюю красоту и поэзию. С именем директора провинциального краеведческого музея связан совершенно фантастический во всех отношениях (масштабы восстановленного, временные рамки, невероятное воо­душевление и поддержка людей) период возрождения в 80–90 годах минувшего века большей части храмов Нерехты. Недаром его называют «нерехтским Ренессансом». Да, судьба подарила Нерехте встречу с потрясающими профессионалами-реставраторами (москвич Сергей Демидов, костромич Юрий Татауровский*), но, как точно заметил историк-краевед Николай Зонтиков, в других городах нашей области проектами восстановления памятников тоже занимались выдающиеся архитекторы и начальники реставрационных участков, но заметных результатов не было. Там не оказалось своей Нины Петровны! Именно эта хрупкая обаятельная женщина, обладательница незаурядного характера и разносторонних дарований, взвалила на себя роль локомотива, который тащил за собой состав из многочисленных проблем, связанных с реставрацией в самые безденежные для культуры годы. Доставала оборудование, опекала и помогала реставраторам, выбивала необходимые разрешения властей, организовывала бесконечные субботники… Нина Петровна обладала уникальным даром – убеждать людей, затрагивая самые лучшие струны их души. И жители Нерехты – от мала до велика – копали зимой вручную траншеи для газопровода, разбирали завалы мусора, укладывали кирпичи. И сама вместе со всеми! Это могла только Родионова: дома гости, собравшиеся по случаю серебряной свадьбы хозяев, а «невеста», оставив вместо себя портрет на стуле рядом с мужем, отправилась на масленичное гулянье – с прозрачным ящиком – собирать деньги на колокола. «Орала как настоящий зазывала», – вспоминала она в своей книге «Реставрация души. Восстановление памяти».

* Юрий Михайлович Татауровский – нерехтчанин. (Прим. публ.)

Этот её труд о нерехтском Ренессансе тоже вошёл в книгу «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты». Уникальную работу проделала Антонина Соловьёва (долгие годы возглавляла Костромское областное отделение Всероссийского фонда культуры) – за год собран и издан труд, в который вошли воспоминания огромного числа людей, знавших Нину Петровну – родных, друзей, музейных сотрудников (от научных сотрудников до уборщицы), реставраторов, священнослужителей, журналистов, педагогов, бывших комсомольских и партийных работников. Неприглаженные, искренние, задушевные. Честно, без обиняков Николай Зонтиков в биографическом очерке рассказал и о том, как система выдавила из музея яркого, талантливейшего человека. «Женщина-праздник», «мудрая и наивная», «подвижник», «неподражаемая», «чуткая», «эмоциональная» – всех восхищённых слов, сказанных людьми, не перечесть. Книга читается на одном дыхании, и все потому, что главная героиня – Нина Родионова. Один из выступающих на презентации назвал эту книгу зеркалом, в котором мы видим себя такими, какими можем быть. Когда рядом с нами – Личность.

Народная газета. – 24 августа 2016 г. – С. 5.

 

ВОЗДВИГЛА ПАМЯТНИК СЕБЕ НЕРУКОТВОРНЫЙ…

Любовь ЕРОФЕЕВА

В музее «Ансамбль Брюхановской больницы» состоялась презентация книги «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты». Выход её, безусловно, значимое событие в культурной жизни города. Тем более что написана она, как понятно из названия, об известной нерехтчанке, патриоте, Заслуженном работнике культуры РФ, Почётном гражданине города Нерехты и Нерехтского района, краеведе Нине Родионовой.

Презентация книги
Новое здание музея

На мероприятие собрались не только близкие и родные главной героини книги, кто готовил её выход в свет, но и нерехтчане, знавшие Нину Петровну. Полный зал свидетельствовал о том, насколько важно это событие. Многие пришли, чтобы вспомнить Нину Петровну и поблагодарить тех, кто сделал всё для того, чтобы издание появилось. Почётным гостем стала составитель и редактор книги Антонина Соловьёва из Костромы. Добрых отзывов о сборнике прозвучало немало. Выступавшие благодарили автора за замечательный труд. Организаторы мероприятия отмечали, что рождение новой книги стало подарком не только для родственников, но и для всех жителей города.

Презентация книги
В музейном зале

Вступительное слово прозвучало от первого заместителя главы администрации МР Елены Ключевой.

Вечер вела председатель литературного объединения «Лира» Ирина Лешкова. Она выстроила интересный диалог с публикой, составителем и соавторами книги. Размышляя о памятниках, Ирина Константиновна отметила, что Нина Родионова при жизни создала прекрасный литературный памятник – книгу «Реставрация души. Восстановление памяти» (кстати, этот монументальный труд включён в раздел «Приложения» новой книги). А вышедшую весной новинку можно назвать ещё одним литературным памятником, в котором очень ярко представлен образ самой Нины Пет­ровны – патриотки Нерехты.

– Книгу можно назвать народной. В ней 40 авторов, но во всех очерках одна литературная героиня – Нина Петровна Родионова. У нерехтчан и тех, кто знал эту женщину, была возможность познакомиться с книгой. Пришло время обменяться мнениями об этом уникальном издании, оценить его значимость, – сказала Ирина Лешкова.

Презентация книги
А.В. Соловьёва (слева) и И.К. Лешкова

Участники встречи обсудили композиционную особенность, определили информационную значимость книги. Говоря о композиции, Ирина Константиновна подметила, что книга не подчиняется определённому стилю:

– Сюда вошли очерки, воспоминания разных людей, авторский материал самой Нины Петровны. Приём «книга в книге» позволяет читателю внутренним слухом услышать её речь, увлекательный рассказ о нашей истории, памятниках, людях, потому что Нине Петровне удалось и в письменной речи сохранить свойственную только ей экспрессию. И такое включение ярче создаёт образ героини. Особенностью книги является переписка Нины Петровны с учёными, работниками искусства, что характерно для мемуаров или документально-исторической литературы. Через переписку раскрываются её доброта, искренность, ответственность, широта интересов.

За колоссальный труд по сбору информации взялась заведующая информацион­но-библиографическим отделом Костромской областной универсальной научной библиотеки Антонина Соловьёва – редактор и составитель книги*. (С Ниной Петровной её связывала дружба.) Она сумела в короткие (олимпийские) сроки обобщить материалы и выдать миру эту книгу. Рассказывая об истории её создания, Антонина Васильевна назвала имена помощников, призналась, что целый год изо дня в день она жила с мыслями о Нине Петровне.

* Автор статьи «объединил в одно лицо» составителя и редактора издания Антонину Васильевну Соловьёву и заведующую информационно-библиографическим отделом Костромской областной универсальной научной библиотеки Людмилу Владиславовну Соловьёву, составившую библиографический список, помещённый в книге. (Прим. публ.)

По её словам, началось всё с письма главного архитектора-реставратора Мини­стерства культуры РФ, Заслуженного деятеля искусств РФ, Почётного гражданина Нерехты и Нерехтского района Сергея Демидова о том, что нужно подготовить книгу о Нине Родионовой. Это было 19 марта прошлого года. Биографический очерк поручено было раскрыть профессионалу, костромскому историку и краеведу Николаю Зонтикову.

Антонина Васильевна сообщила, что в сборе материалов ей помогала одноклассница Нины Петровны Ирина Нефёдова, которая набирала на компьютере рукописные воспоминания родственников, друзей, сослуживцев (38 человек), сканировала фотографии, уточняла информацию.

Презентация книги
И.А. Нефёдова

Ирина Анатольевна рассказывает:

– Елена Владимировна обратилась ко мне с просьбой помочь собрать у нерехтчан воспоминания о маме. Определили с ней круг людей. Звонила, встречалась, назначала сроки, искали фотографии. Обычная рутинная работа: печатаю, сканирую, отправляю, получаю задание, хотя прежде с Антониной Васильевной я знакома не была. В течение десяти месяцев шла переписка и телефонные разговоры. Не все могли написать воспоминания. Пришлось обратиться в редакцию «Нерехтской правды» и попросить диктофон. Валерий Васильев помог с фотографиями.

Именно фотокорреспондент газеты «Нерехтская правда» Валерий Васильев стал вторым большим помощником в составлении книги. Фотодокументы, собранные Валерием Владимировичем с 1988 года (с этого момента он начал свою деятельность в редакции), явились ярким дополнением к словесному материалу, помогающим зримо представить Нину Петровну в разные периоды жизни, её жизнерадостную натуру, круг общения.

Интересен факт появления виньетки (украшение в книге в виде небольшого рисунка или орнамента в начале или конце текста) в конце каждого воспоминания. На эту деталь – две веточки – читатели вряд ли обратили внимание. Антонина Васильевна просила у Аркадия Пржиалковского, отвечавшего за оформление и вёрстку, поставить виньетку, связанную с Нерехтой. И здесь помогла фотография Валерия Васильева с изображением фрагмента ограды Никольского храма. Деталь ажурной ограды храма легла в основу виньетки.

Виньетка
Виньетка

Большую помощь оказали и другие нерехтчане. Это Елена Тихомирова, Ирина Веденеева и, конечно же, семья Родионовых.

Сергей Демидов, говоря о роли Родионовой в период «Нерехтского Ренессанса» (Возрождения), её заинтересованности историей города, заметил, что сегодня восприятие Нерехты как провинциального исторического городка пропадает. И это касается всех исторических городов. Пропадают наличники, отделка фасадов домов. На реставрацию Никольского храма выделяли деньги, но храм из памятника федерального значения был переведён в памятник местного значения. Денег не дают. Памятник обречён на гибель. Надо объединиться ради памяти Нины Петровны и предпринять целенаправленные шаги для сохранения исторического облика Нерехты.

Презентация книги
С.В. Демидов

Директор Нерехтского краеведческого музея Ольга Майорова провела параллель между новой книгой и «Дневником русской женщины» Елизаветы Дьяконовой.

– Каждая строчка дневника пронизана любовью к Нерехте, так и через воспоминания, переписку и труды Нины Петровны можно проследить, как она любила свой город, как мечтала, чтобы он стал городом-музеем под открытым небом. По праву можно назвать эту книгу дневником русской женщины XXI века. В ней через во­поминания близких, друзей и соратников раскрывается образ этой удивительной женщины – цельной, неугомонной, разной. Книга не просто литературный памятник, это памятник человеку, который внёс огромный вклад в историко-культурное наследие нашего края. Благодаря ей о Нерехте многие узнали и наверняка будут узнавать.

Мечты Нины Петровны сбываются. Восстановлен памятник — музей «Ансамбль Брюхановской больницы», состоялся праздник воздухоплавания в честь первого воздухоплавателя Крякутного, о котором она так мечтала. Нина Петровна посеяла семена в души, сердца людей и этим оставила свой след на земле, – в частности, отметила Ольга Михайловна.

Презентация книги
О.М. Майорова

Член Союза писателей России Евгения Ревакова, прочитав книгу, выразила своё мнение в поэтической форме. Комсомольский и партийный работник, Почётный гражданин Нерехты Светлана Мурыксина говорила о воспитательном характере книги, на примере которой можно воспитывать любовь к Нерехте. Возможно, юные исследователи возьмут образ Нины Петровны для своих рефератов о патриотизме.

С. Мурыксина
С.В. Мурыксина

Нерехтский краеведческий музей в 90-е годы стал центром культурной жизни. Здесь проходили интересные встречи, открывались новые экспозиции. Будучи директором музея, Нина Петровна вместе с директором Нерехтской детской музыкальной школы Сергеем Солдатовым положила начало музыкальному салону, который много лет про­ходит в Никольском храме-музее. В память о Нине Петровне прозвучало произведение Шуберта «Аве Мария» в исполнении педагогов музыкальной школы Юлии Мухиной и Людмилы Троицкой. Украсило мероприятие выступление вокального дуэта «Гармония».

Презентация книги
Ю. Мухина (флейта) и Л.Н. Троицкая (фортепиано)

Презентация книги
Дуэт «Гармония». Людмила Брыкова (слева) и Надежда Макарова

С Родионовой началось сближение с церковью. Она одна из первых стала обра­щаться как за поддержкой, так и с помощью к церкви. Об этом поведал духовник Успенской Тетеринской пустыни игумен Антоний.

Презентация книги
Игумен Антоний (Бутин)

Дочь Нины Петровны Елена Новак поблагодарила Антонину Соловьёву, Ирину Нефёдову и нерехтчан за сборник.

– Книга – это вторая жизнь, вечная память, – отметила она. – Храмы построены, за ними надо следить. Второй этап Нерехты – туризм. Мечтой Нины Петровны было, чтобы Нерехта вошла в Малое Золотое кольцо России, чтобы город стал привлекательным для туристов. Чтобы в городе был историко-культурный центр «Русский Парк». Хочется надеяться, что это будет вторая жизнь Нерехты без неё, но с её идеями, мыслями, документами.

Презентация книги
Е.В. Новак

Тёплой нотой уважения и признательности к создателям книги завершилась эта встреча, озарённая светлой памятью о Нине Родионовой.

Презентация книги
Презентация продолжается

Фотографии Валерия ВАСИЛЬЕВА

Нерехтская правда. – 30 августа 2016 г. – С. 1, 3.
Интернет-версию статьи подготовила А.В. Соловьёва

 

ЕСЛИ Б СНОВА ОНА ПОЗВАЛА

Алевтина НОВИКОВА

В Нерехтском краеведческом музее состоялась презентация книги «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты». Увесистый том воспоминаний, писем, публикаций разных лет – портрет-симфония уникальной женщины, с именем которой связан такой феномен, как «Нерехтский Ренессанс».

Она мечтала превратить родной старинный городок в музей под открытым небом. Нерехтская мечтательница! Какой город-музей, если все храмы обезглавлены и полуразрушены. Прошло немного лет – и огласил Нерехту колокольный звон, восстали в прежней красе церкви – Никольская, Варваринская, Владимирская, величественная соборная колокольня…

Лихие девяностые стали для провинциального города временем грандиозных перемен. Чаяния Родионовой были столь сильны, что просто не могли не пересечься с мечтами и энтузиазмом других людей – московского зодчего Сергея Демидова, костромских реставраторов. Оглянись сейчас нерехтчане назад и спроси себя: а смогли бы вот сегодня так же, как тогда, выходить по первому зову директора краеведческого музея на бесконечные субботники – таскать кирпичи, рыть вручную траншею (в декабрьскую стужу!) для прокладки газопровода к храму? Думаю, смогли бы, если б их снова позвала на трудовой подвиг Нина Петровна. Она умела заражать и делиться с другими своей настоящей любовью к городу. А сама была за толкача и выбивалу, необходимого для реставрационных работ, когда не убеждали слова, могла и бухнуться на колени, на масленичном гулянии, как заправский «зазывала», собирала деньги на колокола и самолично потом за колоколами в Москву ездила.

Не перечесть сделанного ею! Чтоб иметь представление об эпохе «Нерехтского Ренессанса», следует непременно прочесть эту книгу, и тогда даже пред тем, кто не знал Родионову, из многоголосья живых воспоминаний предстанет редкая, удивительная личность. Как все-таки прав был поэт Некрасов: природа-мать, когда б таких людей ты иногда не посылала миру, заглохла б нива жизни…

Добрая память – как это много! И за книгу воспоминаний, выпущенную в сжатые сроки, – низкий поклон Антонине Соловьёвой, тоже редкому энтузиасту. Другое удивляет. Нерехтскому краеведческому музею, вопреки многочисленным ходатайствам, так и не присвоено имя Нины Петровны Родионовой. Просто очевидное – невероятное! В Буе музей носит имя бывшего директора, в Нерехте – никак не получается. Стыдно даже.

Есть и ещё одна горькая проблема – приходит в упадок Никольский храм, с которого начиналась реставрация. Приехавший на презентацию из Москвы Сергей Демидов говорил о том, что деньги на реставрационный проект «Николы» были выделены из федерального бюджета, но не освоены: памятник культуры поменял юрисдикцию. В книге «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты» про ситуацию с храмом есть такие слова: «Она этого бы не допустила. Не знаю как, но не допустила…»

Голос народа. – 31 августа 2016 г. – С. 6.

Н. П. Родионова
Н. П. Родионова в Никольском храме. Кадр из телефильма А. Тихомирова
«Служа наследию». Костромская ГТРК. 2012 г.

 

Приложения

Презентация на фотографиях
Анатолия Сыромятникова

Презентация книги
Костромичи, приехавшие на презентацию, и близкие Н.П. Родионовой у её могилы

Презентация книги
Перед презентацией. Слева направо: В.К. Сморчков, Н.А. Румянцева, А.В. Соловьёва, Н.Е. Сергеева, В.Г. Соболев, А.И. Новикова, В.А. Родионов, И.И. Попова

Презентация книги
В зале не нашлось свободных мест

Презентация книги
Е.В. Ключева

Презентация книги
В.В. Васильев

Презентация книги
Н.Н. Суслова

Презентация книги
В.К. Сморчков

Презентация книги
Т.А. Дементьева

Презентация книги
Е.В. Тихомирова

Презентация книги
В.Н. Новак

Презентация книги
Е.П. Ревакова

Презентация книги
Равнодушных не было

Радиосюжет Юлии Киселёвой о презентации книги «Нина Петровна Родионова: душа Нерехты»

ГТРК «Кострома»
23.08.2016
Продолжительность: 00:05:16
[audio:http://kostromka.ru/media/audio/nerehta/presentation_23-08-2016.mp3|titles=О презентации книги — Юлия Киселёва — 23-08-2016|width=100%]

Чухломскому озеру жить

экология природы
ezeroЧухломское озеро входит в список особо охраняемых водных объектов Костромской области. Это жемчужина нашей области.
Раньше глубина озера была десять метров, сейчас уменьшилась до четырех с половиной. На дне озера залегают сапропелевые отложения мощностью до десяти метров. В связи с заболачиванием, площадь озера постепенно сокращается. На протяжении многих лет озеро имело промысловое значение и радовало чухломичей, да и не только их, рыбными блюдами к столу.

Чухломское озеро интересно тем, что до недавнего времени в нем обитал чухломской золотой карась, за его внушительные размеры и форму тела бывалые рыбаки дали ему прозвище «лапоть», отличался он размерами и высоким темпам роста. Доподлинно известно, что карась всегда пользовался большим спросом. Так, до революции его поставляли к царскому столу в обе наши столицы: в Санкт-Петербург и Москву. Карась никогда не ловится на удочку. Попытки переселить его в другие водоемы области, например в Галичское озеро, Рыбинское водохранилище оказались неудачными, он нигде не прижился. Когда и откуда он появился в нашем озере неизвестно. В озере водятся ценные промысловые породы рыб: карась (сейчас встречается крайне редко), линь, язь, окунь, ерш, щука.

Также озеро имеет важное водорегулирующее значение для рек Вексы и для бассейна реки Костромы в целом. В 70 годы прошлого века на реке Векса, которая вытекает из Чухломского озера, была поставлена регулируемая плотина. Каждый год после ледохода плотину закрывали. Уровень воды заметно поднимался, увеличивалась кормовая база для рыбы. Ее становилось больше, и на озере начинало работать рыболовное предприятие. Оно же следило, хотя и в своих экономических интересах, чтобы плотина открылась и закрылась вовремя. При всех недостатках в работе рыбколхоза, они были хозяевами озера и вели борьбу с браконьерами. Но пришли иные времена. В 90 годы рыболовецкое хозяйство перестало существовать. В 1992 году на озере произошел крупный замор рыбы. От ядовитых газов, испускаемых озером, был обречен на вымирание краса и гордость озера — золотой карась. Озеро опустело на многие годы и сейчас, как больной человек после тяжелой, продолжительной болезни, медленно возвращается к жизни. Новая напасть на озеро, у которого не было рачительного хозяина, разрасталось браконьерство. Капроновые сети опутали озеро, в которых гибнет не только рыба, но и утки. В период нереста в половодьях за день по 200-300 кг, а то и больше выносили, добывая их самим варварским способом – острогой.

Возрождение Чухломского озера затрагивает интересы каждого жителя, которому дорог свой край, своя малая Родина. Лидия Демина, методист ресурсного центра Лесопромышленного техникума, заслуженный работник образования в своей работе «Есть ли перспективы у Чухломского озера?» пишет: «Озеро имеет перспективу возрождения. Для этого нужно, чтобы у озера был один хозяин. Разрешить на озере регулируемый промышленной лов рыбы и любительское рыболовство по всей акватории озера. В перспективе использовать озеро в туристических целях и, конечно же, запретить свалки бытового мусора у устьев рек. Создать оптимальные условия естественного восстановления популяции «золотого карася». Взять под охрану 500-метровую прибрежную зону в период нереста карася (до революции во время нереста карася даже замолкал церковный колокол)».

Сейчас у озера появился хозяин, и хозяин не пришлый, а человек, которому небезразлична судьба озера, перед которым стоят задачи спасения и возрождения Чухломского озера.

В настоящее время озеро, а, следовательно, и плотина на реке Вёкса передано в аренду ООО «Дом-Строй», планирующему промышленный лов рыбы. Договор вступил в силу с 25 июля 2014 года. Заключен договор с департаментом природных ресурсов и охраны окружающей среды Костромской области сроком на 20 лет. Планируется воспроизводство озерной рыбы: судака, сома, возможно, осетровых.

Как сообщил инспектор ГИМС Александр Малышкин:

«В соответствии с договором между ООО «Дом-Строй» и Нижегородской лабораторией от 13.06.2015 года на нашем озере в очередной раз проводилось исследование по выявления возможности вселения ценных видов рыб в Чухломское озеро. Были взяты пробы воды, водорослей для проведения экспертиз. Стоимость проекта составляет 200 тысяч рублей. Группу исследователей возглавляет кандидат биологических наук, научный сотрудник Нижегородской лаборатории Александр Минин».

Лев Июдин, бывший заведующий ветлабораторией, общественник и просто неравнодушный к судьбе озера человек во время нашей беседы сказал, что для восстановления озера главный упор нужно сделать на очистку рек, ручьев, родников. Ведь именно через них вода идет в озеро, а если они несут из своих устьев мусор и грязь, то это остается в озере. До перестроечных времен в район были закуплены два земснаряда, при помощи которых хотели почистить устья рек, а заодно попытаться добывать сапропель. Но дальше слов дело не пошло и куда эти снаряды делись неизвестно. До революции на Вёксе была мельница и небольшая плотина. Озеро принадлежало монастырю, и уровень озера поддерживался очень строго. После строительства новой плотины на реке Вёкса ею стал заниматься рыбколхоз. В 70-е годы на озере работала комиссия из Нижнего Новгорода, которая и составила документы, на основании которых происходило открытие и закрытие плотины. Где сейчас эти документы неизвестно, но плотину нужно регулировать правильно. Целесообразнее всего, это считаю не только я, открывать плотину нужно весной во время паводка, чтобы все пойменные луга освобождались от воды. Когда кончается этот период, плотину закрывают и в течение зимы не трогают. Ведь недаром старые, умные люди говорили, что паводковые воды озеро кормят.

Так же считаю, что для восстановления озера его флоры и фауны просто необходимо запретить пользоваться во время лова сетями. Ведь все дно буквально опутано брошенными сетями. А это губительно сказывается на флоре и фауне. Кроме того, сейчас на побережье озера образовался барьер (уступ по берегу) в связи с этим все входы и выходы забиты мусором, раньше эти хода были свободны, вода и молодь рыбы могли свободно проходить. Теперь вся вода остается в лугах, происходит заболачивание, а молодь рыб остается и погибает. Просто необходимо их прочистить – это скажется на воспроизводстве рыбы».

Житель деревни Федоровское Игорь Круглов обратился в редакцию газеты «Вперёд» с вопросом: «Какими документами руководствуется арендатор озера, регулируя закрытие и открытие плотины? Жители считают, что несвоевременное открытие плотины сказывается на уровне воды в реке Вёкса. Река стала мелеть, а прибрежные территории сильно заболочены, а то и совсем затоплены. Таким образом, нарушается природное равновесие».

Со всеми этими вопросами мы обратились к арендатору озера, но пока ответа на вопрос читателя не получили. Будем надеяться на то, что в скором времени ответ будет, и мы опять поднимем эту тему.

И все же, несмотря на разные мнения, главное направление работы сегодня – сохранение и преумножение рыбных богатств. И, конечно же, сохранения озера, как любимого место отдыха чухломичей. Приглашаем чухломичей высказать свои мнения по нынешнему состоянию нашего озера.

Газета ВПЕРЕД. Выпуск № 74 (12653) от 02.07.2015 г.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Макарова Евдокия Константиновна
( 1907-1984 )

sheiko_photo_0178

«ЕВДОКИЯ — ВЕЛИКОМУЧЕНИЦА»

(Автобиография)

1971-й год, 25 июня.
Я живу на даче в Пери (под Ленинградом).
И решила описать свою автобиографию. Как прожила свою жизнь.
И что я запомнила за 60 лет.

1913 год.

Мой дедушка Михаил Тимофеевич Клюев проживал в Костромской области, Чухломский район, деревня Илюнино , Петровский сельсовет. Наша местность, удаленная от городов, и наши мужчины ездили в заработки в Москву и в Ленинград.

Мой дедушка жил в Москве у одного хозяина всю свою жизнь, работал маляром. Хозяина звали Андрей Андреевич Бахвалов. Он был очень богатый, имел три дома: два дома в Москве и один дом в деревне. Его очень хвалили. И мой отец Константин Михайлович тоже жил у Бахвалова и мой брат Иван Константинович жил у Бахвалова и учился в мальчиках на маляра. А мать жила в деревне крестьянкой, землю, скот держала.

Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии. Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии. Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии.
Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии.
Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

Летом отец жил в Москве, а зимой все отходники приезжали домой и жили зиму дома и работали на себя. Кто дома строил, кто что. В 1910 году отец построил свой дом, дедушка его отделил. У дедушки была дочь Надежда Михайловна. Отжила в новом доме три года.

В 1913 году моя мать Елизавета Сергеевна утонула. Была осень, 13 октября, стало холодно и начали скот резать. Вот она зарезала баранов, сварила мяса и пошла кишки мыть. А нам сказала, что я сейчас вымою кишки и будем обедать. Она ушла в 9 часов утра, и мы все ждали, ждали, есть захотелось. Меня брат послал:- Иди за мамой, где она? Я побежала на реку, пробежала только барское гумно, барский сад (это так называлась, местность, где протекала река) и не нашла. А она утонула в маленьком бочажке у огорода барского сада и недалеко от дома. Я на то место и не подумала, так и не нашла. А вот почему брат не искал? Не знаю. Ему было 10 лет, а мне было 6 лет, сестре Пане было 3 года. И так мы были неевши. В три часа вечера пошел народ за коровами в поле и нашли ее. Вороны каркали и кишки по огороду растаскивали. Когда подошли поближе и увидели ее. Она лежала книзу лицом, а вся на берегу, только в воде были рука и нога. У нее, наверное, голова закружилась и она упала, а спасти было некому.

И вот бегут в деревню и кричат:- Елизавета Сергеевна утонула. Кричали:- Ванька, давай простынь, надо ее качать. Поехали за становым и за урядником, когда-то они приедут. А её стали качать, валенки с ног сняли, а она уже замерзла, было холодно, земля была замерзшая, и там ночь караулили. Домой ее привезли на второй день. Дали весть бабушке — моей матери мать. И вот я помню:- везут на телеге мать раздетую и волосы ветром дуло. А навстречу идет бабушка, горькими слезами уливается. А я была очень глупа, побежала встречать бабушку и села ей в телегу. Помню как делали гроб. Народу у нас было много. Помню в какие платья ее нарядили. Помню как из дома пополз домовой таракан прямо за порог. Все это видели и говорили, что хозяйство на перевод пойдет. Как приехал папа из Москвы, я не помню, а брат мне рассказывал, что папа очень плакал.

И в это же время стало пропадать мясо. Все ходили, всё тужили. А не несли напусто, а тащили спуста. Все было не заперто, все мясо лежало не рубленное и не посолёное, ведь только зарезано.

Когда хоронили мать, нас не взяли, кладбище далеко, восемь километров.

Отец в том же месяце женился. Взял вдову с ребенком, девочке было 5 лет, а мне было 6 лет. Звали ее Верения, и я все время забывала, как ее звать. Стала у нас семья четверо детей, отец и новая мать.

Бабушка моя говорила отцу: — Возьми девицу незамужнюю. Ну папа не послушал, взял вдову, он её знал, вместе гуляли. Тогда бабушка сказала, что берешь ты змею и со змеёнышем, твоим детям не будет жизни. Она свою дочь накормит, а твои будут голодные. А папа сказал, что у меня всем будет одинаковая жизнь.

1914 год.

Дедушка сманил папу жить к себе. Дочь он выдал замуж, а бабушка была параличная и дедушке стало жить тяжело. У дедушки дом был большой, больше нашего. У дедушки была мать жива, нам прабабушка и она молилася все ночи. У дедушки было много икон и у каждой иконы горели лампады. Вот помню, по субботам все ходили в баню, и помню, папа садится за стол, поправляет все лампады, наливает гарного масла и зажигает на всю ночь. А мы спали на полатях, жарко от лампад, светло, никак не уснуть. Слезем с палатей, да в кадку с водой, намоемся холодной водой и опять на палати.

Нас было четверо, а папа спал в пятистенке, им было неслышно нас. А эта прабабушка все молилась, а нам смешно было. И вот она на цыпочках тихонечко пройдет в пятистенок, да папе и нажалуется, что ребята мешают ей молиться. А мы слышим, как она пойдет, так мы все в угол заберемся и смех пропадает. Вот папа выходит, да как даст ремнем по брусу, так больше ни гу-гу, молчок.

Потом народилася еще девочка, звали Сима. Летом отец уезжал в Москву. Нас мать приучала к работе. Отцу надо было всех обуть и одеть, семья стала 10 человек. Летом стали сено загребать, жать серпом рожь и овес, скот собирать домой, за грибами ходить.

Вот я раз принесла много грибов, маслеников. У нас лес был рядом, грибов росло много. И мне мать сказала: «Иди, ангел мой, опять за грибами». Ну я от такой радости бежала, под собой ног не чувствовала, что меня мать так назвала — ангел мой. А потом я подумала, что она ошиблася. Она называла свою дочь ангелом, а не меня. Одно время я слыхала, она рассказывала соседям, что её дочь ничего не ест, а этим лешим хоть дров намели и все сожрут. Ну я досыта никогда не наедалася. Мать варила похлебку жидкую. Грибов наварит, гриб гриба догоняет. Брюква тоже жидкая. А хлеба даст маленький кусок. Вот и шмыгаем воду. У нас одни брюха были большие, а всегда есть хотелось. А работу мне давала не под силу. У нас колодец далеко от дома, и вот нальёт ушат воды, она сзади, а я спереди иду. А в ушат три и четыре ведра вливается воды. Я иду из стороны в сторону болтаюся, плечо мне режет, я обеими руками плечо держу над коромыслом. И у меня от тяжелой работы стало часто брюхо болеть, я оборвалася. Еще помню, жали овес, а меня мать послала ставить самовар, а они стали ставить снопы. Я пришла домой, поставила самовар, а сама так есть хочу, нет никаких сил. А у матери резаный хлеб всегда назаперти был, а целые хлебы были на залавке. Я от одного хлеба чуть-чуть отломила, с ягодину. И вот пришла мать домой и сразу проверка. Вот, лешая! Хлеба отломила, нет тебе обеда! Ну я тоже была натурная, не села за стол, а села у окошка и сижу. И вот в обед, на мое счастье, пришла бабушка Анна, моей мачехи мать. И говорит, что у вас Дуняшка-то не обедает. А мать отвечает: — Ну, ее к лешему, губа толще, так брюхо тоньше. А бабушка ей и говорит: — Линька, Линька, что ты делаешь, девка-то голодная, кто ее пожалеет, если ты не пожалеешь. Вот тут меня взяла обида и я заплакала. А так я никогда не плакала. Они обедали, а мне охлебки оставляли в каждой чашке. В деревне ели все из одной чашки. Так вот, какое было мне житье.

Когда отец приезжал из Москвы домой, то, конечно, лучше было. Помню, как он привез нам всем по ботинкам, мать сшила всем новые платья и как собирались с ним гулять. Он делал нам ледянки. На масляную катались с горы, гора была хорошая. Помню, говорит: — У меня дочки хорошие, ни у кого соплей нет, а вот у Гаврила все ребята сопленосые. А мы-то и давай все носы утирать, рады, что папа нас похвалил.

1915 год.

Помню я одно происшествие. Отец был дома, был Великий пост. Мясного не ели, а ели картофель с постным маслом. И нас собирались в Воскресенье причащать в церковь. Мать наварила вечером картофеля, начистила, помазала постным маслом. А папа, наверное, пошутил, он говорит:
— Ну, дочки, наедайтеся, завтра вам долго есть не дадут.
Вот мы сели и ели. И Верения, и Паня вылезли из-за стола, а я все еще ела. Да я бы и все доела. Вот мать и говорит папе:
— Выведи лешую из-за стола, обожрется.
Тогда папа сказал:
— Ну, дочка, вылезай и иди спать.

Потом мы перешли жить опять в свой дом. Дедушка разгорячился над папой и папа ушел, в чем я не помню. Так жизнь продолжалась. Моей матери мать, моя родная бабушка (Анна Андреевна) жила от нашей деревни километров десять. И она нас всегда возила в гости на два месяца. Как только лето отработаем, так она за нами и приезжала. С первого октября и гостим до декабря. У бабушки было много скота:- две коровы, нетель, овец всегда много. Семья большая, но питались сытно. Мяса в чашку накрошит много, каши наварит масляной, лапши наварит густой. Картофель в жиру плавал, и молоко с творогом. Все так было вкусно, и мы там поправлялися хорошо. А у бабушки семья была большая: дочь калекая, нога у ней была сломана (Парасковья), сын (Василий) и невестка. А у них было четверо детей, и дедушка. Всего девять человек. Да нас привезут. Вот какая семья и все ели досыта. Когда нас бабушка привезет, то мы были тихие, скромные. А как поживем неделю, да вторую и начинаем оживляться, хотелось побегать, побаловать. А тетушка была очень строгая. Как мы забегаем и она нас пугает: — Сейчас к мачехе увезу, если вы будете бегать. Вот мы и затихали, чтобы только не увезла нас домой.

1916 год.

Папа уезжал в Москву и увозил сына, моего братку (Ивана), с собой. Матери тоже было трудно жить в деревне, нас было четверо — я, Верения, Паня и Сима. Я старшая, с меня и спросу было больше. Матери надо печь истопить, и в поле ехать пахать, и сеять и боронить, все одна. Стала она меня учить боронить. Пока она сеет полосу, а я бороню. Но плохо получалось, я еще не смогла лошадью управлять, надо ехать краем, а она тянет дальше. Я приеду наконец поля, да пока заворачиваю обратно, так сама в вожжах и запутаюсь, того и гляди — сама под борону попаду. Вот яровое поле посеем, потом навоз возить, и опять пахота. А потом сенокос подойдет. А она все одна косила, а сено загребать нас с собой забирала. Запряжет лошадь, посадит меня и Вереню. Пока загребаем, конь стоит, сено ест. А потом накладывает воз, а я на возу стояла, не понимала куда класть сено. Мать скажет:
— Сюда клади, на край или на середину.
Конечно, все мне было не под силу. Мне был 9-й год. А когда сена навозим в гумно, то копны обделывали, загребали. А когда сено было готово, клали в сарай, таскали в сарай, если близко, а как подальше, то на носилках, одна сзади, другая спереди. И опять я. А Верения на год меня моложе была. Да я не знаю, моложе или нет, были ростом ровные. А я за старшую в работе отвечала. Кончится сенокос, начинается жнива, рожь надо жать, ячмень и овес и все серпом. Спина так болела, не наклониться. Вот какая была жизнь. Мне бы только бы помереть в то время и плакущих по мне бы не было, а только бы перекрестились, что Господь прибрал сироту и не мается. А я никогда и не хворала, не знала как болеют, кроме живота.

Ещё помню, как меня мать послала в лес кошку убить. Не помню, сколько лет было, восемь или девять. Я взяла кошку, посадила ее в мешок и пошла в лес, там вынула ее из мешка и давай об сосну бить головой. У кошки изо рта потекла кровь. Я испугалась, положила ее под сосенку и думала, что убила, она лежала, не шевелилась. Я заваляла ее лапками и пошла домой. Подхожу к дому, а кошка сидит на крыльце. Ну второй раз я не смогла ее, нести, боялась. Да все равно, мне ее было не убить,силы было мало.

Помню разговор, а не знаю в каком году, папа в Москве красил церковь и оборвалась люлька, он упал крепко, отбил в себе все и сердце. Стал очень болеть, стал полнеть от сердца и приехал домой. Дома он работал бондарём, делал кадки, ушаты. Помню его работу: навозит из леса деревьев, напилит, наколет и в избу сушить на печке. Из сухого дерева строгал доски и делал посуду и потом покрасит. У нас в доме все было крашено. Помню стол, был красиво раскрашен, и кадки, и шайки в бане, все было крашеное. Братка и дедушка жили в Москве, когда папа жил в деревне.

1917 год.

1-ого августа 1917 года папа умер одночасно. Пошли косить на пустошь далеко от дома, где-то в лесу был покос. Пошла вся деревня, погода была плохая, шел дождь, папа взял с собой зонтик. А когда собирались косить, то поскандалили. Мать меня посылала боронить, а папа сказал:
— Не надо посылать, я сам забороню, сушки то нет, все дождь.
Мать ему ответила:
— Посади её на тебло, да богу и молись.
И папа пошел расстроенный, а ему врачи не велели расстраиваться, и тяжелого подымать было нельзя. А косить тоже нелегко. Они ушли , дождь стал переставать, и я пошла за лошадью, лошадь было не поймать, не давалася, кусалась и легалась. Я взяла лукошко с овсом и маню: — «Пцо, Любка». А она-то овса хочет, а даваться в руки не хочет. Бежит ко мне, уши приложит, думаю сейчас голову откусит. А нет, схватит смаху овес и бежать. Я опять ее маню. Вот она и подойдет снова к овсу. Я ее за челку схвачу, да скорей узду одеваю. Ну, теперь моя, подведу, ее к пеньку высокому, залезу на пенёк, а с пенька на лошадь. Я не боялась верхом ездить, даже в наскок. Привела домой лошадь и только стали собираться боронить, и бежит тетя, папина двоюродная сестра. И говорит:
— Лошадь дома?
Я сказала:
— Дома.
— Запрягайте в телегу, я поеду за фельдшером, батька ваш — заболел.
И уехала, не сказала, что умер. Мы с Вереней сели на стол, а ноги на лавку и рассуждаем — кому кого жаль. Вереня говорит: «Мне жаль маму», а я не смела сказать, что мне жаль папу, я сказала: «Обоих жаль». Только проговорили, а папу то и везут на телеге, и мать плачет. Я побежала встречать. Ну, я по папе очень плакала. Я уже была большая, был мне десятый год. А по матери я не плакала, была мала. Папу я ездила хоронить. И вот наша лошадь мать с реки везла на кладбище, а папу с покоса и тоже на кладбище.

Приехал братка хоронить отца из Москвы и дедушка. Начали выбирать опекуна над нами. Нас хотел дедушка взять, Михаил Тимофеевич. Ну, братка сказал: «Я с дедушкой не пойду, а пойду с матерью». Ну мы то малы были, нас не спрашивали. А дедушка на братку обозлел.

Матери стало жить тяжело. Она наняла Паню, сестру, в няньки в своей деревне. Ей было семь лет, она с 1910 года. Маленькая Сима умерла вскоре, после папы. Меня мать наняла в легкие работницы, по дому пол подмести, посуду помыть, скотину застать, на дворе послать, крапивы нарвать, воды наносить и дров. А братке сказала: «Иди в пастухи». А он сказал: «В пастухи не пойду, я три года прожил в мальчиках у хозяина, найду работу без пастухов».

1917-й год был голодный, градом хлеб выбило. О том, что меня наняли в легкие работницы узнала моя бабушка Анна Андреевна, моей матери мать, и приехала к нам. Я была в лесу, пилила дрова с тетушкой. Бабушка спросила: «Где они пилят?». Вереия показала дорогу. И вот она шла по дороге и кричала: «Ау, Ау». Мы, когда пилили, то не слышно было, а когда кончили пилить то услышали, кто-то кричит. Мы ей откликнулись. Тогда бабушка подошла и говорит: «Что вы, безбожники, не боитесь бога, хотите ребенка надсодить и совсем обезживотить. Одна кровопивка наняла, а вторая нанимала». И пошли домой. Как раз был обед. Пришли домой и мать была дома на обеде. Бабушка сказала: «Я беру внучку в дочери, дай Лизаветушка, чего-нибудь после матери». А мать ответила: «Одну берешь, ничего не дам, бери обоих, все отдам». Вот так меня бабушка и увезла в чем я стояла. А пальто она с собой привезла в чем меня вести. Когда привезла домой, то дедушка, Сергей Иванович, сказал, что собирается ехать в Сибирь за хлебом, привезет и после этого возьмут другую (Паню).

Первого октября меня бабушка повела в школу, но меня не брали, сказали, что уже много отучились. Ну бабушка стала просить, что она все буквы знает мол. Тогда меня взяла учительница и посадила за парту с поповой дочерью и с писаревой, и спросила меня почитать. А я букварь-то весь наизусть знала. Ей прочитала хорошо. Я отучилася один месяц и вдруг революция. Я не знала и не понимала, что такое революция. А запомнилось мне то, что приходим в школу, а у самой-то школы было правление, и писарь поджог это правление, а сам скрылся.

А потом памятник сняли, царь стоял. А золотая корона долго стояла. Икону из школы вынесли, поставили елку. Ходил к нам поп, преподавал закон божий. И попу отказали, чтоб больше не учил. И вот я доучилась до Нового года, нас распустили на каникулы. И бабушка меня больше в школу не отдала. Всему стала перемена. Да мне-то и не хотелось ходить, было стыдно, зимой-то хоть валенках, а осенью меня бабушка обула в свои сапоги кожаные, а на сапоги-то лапти, чтобы сапоги не изорвать. Меня взяли к себе жить, а семья-то была большая: бабушка, дедушка, тетя калекая (нога была сломана), невестка, сын и четверо детей у сына. Я была десятая. А хлеба мало было, всю рожь градом выбило.

Дядю Васю, сына бабушки, взяли на фронт. Дедушка поехал за хлебом в Сибирь. А время-то пошло такое мятежное. Сколь стало врагов.

Кулаков стали зорить, а кулаки стали вредить. Что творилось!

И вот, когда дедушка уехал, то не доезжая до станции Шарья, за Вяткой, сейчас город Киров, поезд с поездом столкнулись, очень много погибло пятьсот человек клали в одну могилу. И наш дедушка погиб и не привёз хлеба.

На фото: сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери. Александр Иванович Власов, племянник дедушки. стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов, племянники дедушки. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
На фото:
сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери и Александр Иванович Власов, племянник дедушки.
стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов,
племянники дедушки.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

1918 год.

Началась голодовка. Стали есть мякину, колоколец ото льна, толкли в ступе и прибавляли в хлеба. Овсяные пелы тоже толкли. Сушили пелы в печке и сухая мякина хорошо толклась. Голодовка пошла повсеместная. Сколь стало нищих, начался грабеж по ночам. Ездить стало страшно, выходили из леса и обирали всё, что везешь. Много стало дезертиров, скрывались, чтобы на войну не идти. В магазинах ничего не стало:  соли, мыла, спичек, керосина, дегтя. За солью ездили за семьдесят верст, соленой воды в кадках надо привезти. Везут, везут, да  сани-то на размахе занесет и кадка опрокинется. Без мыла-то можно было жить, щелок делали. А вместо спичек, добывали камни. Камень об камень колотили и искры летели, вата и зажигалась. А керосину нет, то рубили березу. Напилим поленьев да насушим и щипали лучину. Сделали из железок три рожка, называли святец. Лучину воткнем в этот святец, а рядом корыто с водой. Как лучина сгорит, так от этой лучины вторую зажигали. На посиделки ходили, все стали пряхами. Лён пряли, ситцу не стало нигде. Все носили холщевину. Я три сарафана износила холщовых. Безо всего можно было жить, но без соли никак.

У бабушки, был большой запас соли, и та кончилась, дак из под соли корыта рубили, щепки в суп клали и суп был соленый. Много росло грибов, ну брали те, которые жарить, да сушить, а солянки не брали.

После революции, Ленин-то дал людям свободу. Начали все лес рубить, который никто не смел и кола срубить. А тут стали хозяева крестьяне. Столь нарубили много. Лес вывезли, а сучья сожгли, да насеяли по огнищу-то пшеницы. И такая была пшеница, солома была выше человека. И хлеба стало у всех много.

Хочу описать рассказ, что слышала от своей бабушки, когда она взяла меня жить от мачехи. Я любила ее слушать. Она рассказывала о себе, о своей матери и о дедушке. У нее был дедушка Даниил Игнатьевич. Он был краденый. Его барин привез из Польши. Было такое время, барщина. У барина работали крепостные. И вот барии поехал в Польшу. На ямщине приехал в деревню, а на поле играли дети в возрасте от 10 до 13 лет. И их барин угостил конфетами и пряниками.

И сказал, что садитесь, я вас покатаю. Ребята сели, он их закрыл в карете и повез их на ямщине. А что за слово ямщина, это когда на большой дороге строили дома и держали много коней. Железной дороги не было от нас, где мы жили. И вот эта ямщина ездила с определенного места кордона до кордона. Проедут пятьдесят верст и обратно, а следующие поедут дальше. Вот барин привез 12 мальчиков к себе, стал кормить, учить грамоте. Из них, кто на что был способный. Кто пахал поле, кто торговал в лавке, по сейчасному в магазине. А наш дедушка был грамотный и умный. Он работал приказчиком. У него стало много знакомств.

Шли годы, власть менялась, и вот вышел приказ — освободить крестьян от барина. И дедушка поехал в уезд (сейчас район). Охлопотал документы, чтобы его барин отпустил на волю. Ну барину не хотелось его отпустить. Он думал, одного отпущу, а за ним и все пойдут. Тогда дедушка ушел от барина, ну его нашли и барин его наказал, ну чем, я этого не помню. Ну дедушка Данил Игнатьевич опять ушел от барина и устроился за три километра от барина. А барин опять послал своих рабочих, чтобы найти его и его нашли. И говорят: «Нам то тебя и надо». Но там, у кого был дедушка, хозяин был богатый. Он да всех пригласил за стол и стал угощать вином и водкой. Ну те сказали, что если Данил Игнатьевич будет пить, то и мы выпьем. А если не будет, то и мы не будем. И дедушка пил с ними наравне, ну что-то проглотит, а остальное в платок да в карман. А хозяин-то дома коней, запряг и пальто вынес на повить. Когда все стали пьяные, тогда дедушка вышел, как будто прохладиться. А сам сел в сани, да опять в уезд. А там опять барину приказ, чтобы освободить Даниила Игнатьевича. И тогда барину нечего было делать, был закон об освобождении. Остальные поляки так и доживали до старости у барина. А дедушка ушёл на белую улицу, ему уже было тридцать лет. И он нашел старика. Этот старичок взял его в сыновья и подписал ему двенадцать десятин земли и сказал, что после смерти остальное. А старичок умер одночасно и не успел подписать. И дедушка Данил Игнатьевич так и стал жить. Женился, у него была одна дочь Екатерина Даниловна. Теперь, как называюсь деревни: барин, который украл дедушку, жил в деревне Левино, и сейчас она существует. Где жил богач, откуда пришлось бежать, деревня Капустино. А старичок, к которому пристал в дом, жил в деревне Крусаново.

Опишу о дочери Катерине Даниловне. У нее было три дочери, а мужа звали Андрей Иванович. Моей бабушке было три года, когда отец пошел на войну. Андрей Иванович провоевал пятнадцать лет и дома не был. По три года не было писем. И бабушке Катерине Даниловне жилось тяжело. Земли было мало и она нанимала своих дочерей. Одну в няньки, а другую в работницы. Потом старшую выдала за богатого. А богатые над бедными издевались. А вторую дочь так и не выдала, её всю простудили чужие люди. Старшая дочь умерла молодая, её звали Марья Андреевна, вторую звали Анастасия Андреевна. А моя бабушка — Анна Андреевна. Она моложе была на десять лет бабушки Настасьи.

Вот кончилась война и дедушка Андрей вернулся с войны. И он рассказывал, что было в полку четыре тысячи солдат и четыре раза полк добавляли, и осталось восемьдесят человек. Воевал где-то у соленого моря под Севастополем. Им давали в день одну кружку воды и два фунта хлеба и жили.

Когда к моей бабушке стали свататься женихи, то дедушка не отдавал за богатого. Он сказал, что отдам дочь за солдата, старшую загнали в могилу. Так и сделал, отдал дочку за солдата. Вот власть опять сменилась. Службу пятнадцать лет отменили, а стала пять лет, а морякам семь лет. Мой дедушка, муж Анны Андреевны, стал Сергей Иванович Иванов, он был второй сын в семье.

Теперь мой рассказ, по родству дедушки, Сергея Ивановича.

У моего дедушки был дед богатый, звали его бурмистр. А что за слово бурмистр, я и сама не знаю. Ну он очень богат был. Четыре прихода были все его леса и покосы. К нему приходили просить лесу на дом или покоса. И ходили к нему работать, за это по два дня в неделю. Звали его Милентий Иванович. У него было три сына и он не любил одну невестку Екатерину. А почему? Она была справедливая и всегда говорила правду. А пословица старинная: «Не говори правду, не теряй дружбу, правду сказал, дружбу потерял». И вот бабушка Катерина была у свекра всё под извозом. Только приедет из-под извоза, эти кони отдыхают, а она вторых запрягает. В уездный город Чухлому за тридцать верст (сейчас районный город) она возила то бочку рыбы, то бочку вина. А у них каждый день всё работали чужие люди заделья. И вот тоже самое, сменился царь, назывался освободитель. И тогда поставили церковь, назвали эту церковь Троица Слободка. Сделали миряне собрание и богомоление, чтобы крестьян освободить от помещиков.

Вот пришел Милентий Иванович, сел за стол пуговицы горят как золотые. Зачитали закон и сказали — подписывайтесь. А все боялись, как против такого богача подписаться. А наша бабушка Катерина, его невестка пошла первая и подписалась, а за ней и все пошли. И все удивлялися, что такого богача невестка пошла против свекра. А он только глаза перекосил на невестку. А когда пришёл домой, сразу же отделил невестку и сына — Ивана Милентьевича, отца моего деда — Сергея Ивановича. Дал им подизбицу, где скот стоял: телята, овцы ягнилися, поросята маленькие стояли и отсоединил от дома. А у него было четыре избы и двое сеней, дом крашеный. И все богатство он отдал сыну Дмитрию Милентьевичу. У Милентия Ивановича была фамилия Власов, а мой дедушка, когда пошёл в солдаты, то сменил фамилию и стал Иванов Сергей Иванович. И вот эта фамилия еще существует в роду. Живёт на Софье Ковалевской внук моего дедушки Иванов Иван Васильевич. У дедушки был первый сын Василий Сергеевич, а моя матъ Елизавета Сергеевна.

И что вы скажите? Столько лет прошло, а золото и сейчас живёт и зовут их Богачевы. Правнуки и праправнуки и все в золоте одеты. А уже сколько поколений. Первый корень — Милентий. Второй — Дмитрий Милентьевич. Третий — дочь Татьяна Дмитриевна. Четвертый — у Татьяны сейчас две дочери Елизавета и Анна. Им сейчас по 82 и 83 года. Пятый — у Анны дочь тоже Анна, 63 года. У этой Анны дочь Нина, 45 лет. У Нины две дочери Люда и Таня. То есть, шестое и седьмое колено, а золото всё переходит и сейчас.

Ещё бабушка рассказывала: Когда Милентий умер, стал хозяином сын Дмитрий Милентьевич и он заведовал все же и пустошами и лесами, только в заделье отменили работать. Раз ехал из уезда Дмитрий Милентьевич и услышал стук в лесу, там мужики рубили лес. Он свернул с дороги и в лес. И увидел, что его лес рубят, он же хозяин. И вот тогда мужики его связали и привязали его к тарантасу (это богатая карета, была только у богачей) и спустили его в омут. Ну а конь был очень большой и сильный и он выплыл из омута, и привез его домой, а потом и сдох. А Дмитрий Милентьевич с ума сошел и был дураком до смерти.

Продолжу 1918 год. Я опишу о своей деревне Бошкадино, где я жила у бабушки. Все стали сытые, а ситцу долго не было, с 1917 по 1923 год. Перешивали сарафаны. Раньше носили в пять полос сарафаны, а стали шить в три полосы, а из двух полос еще выходило платье или кофта. Власть часто менялась, менялись и деньги. Начали скот переписывать, налоги накладывать. Стали выбирать комитет, потом бедноту. У бабушки хозяйство было большое: два коня, две коровы, нетель и овец много держали и кур. Вот переписали скот и нам приказали вести овцу и мы свезли. В школу я больше не ходила, так и осталася, как отучилась три месяца. Бабушка стала приучать меня к труду, вышивать, кружева вязать. По зимам и прясть училась. Я с пряхой на беседки ходила. Ну я плохо пряла и не научилась и желания не было на эту работу. А шить — это был задор до самой старости. Вот в конце 1818 года только стали хлеб чистый кушать, пошла болезнь тиф, испанка.

Стало много умирать по слышкам. Ну в нашей деревне не было тифа, пока никто не болел. Ну вот бабушкина невестка ходила проведать своего больного брата в деревню Ильино за восемь километров и заболела. А тиф был заразный.

1919 год.

Заболела, бабушкина невестка и дочка и внучка. Лежали влёжку. Тетушка месяц болела, а невестка две недели была без сознания и умерла. Вскоре умерла девочка, внучка бабушкина. Когда умерла невестка, то бабушка пошла искать копальщика, могилу копать, а тетушка поехала в район, ещё повезла овцу — наложили вести. А хозяевами стала беднота. Я была одна дома. Мне был 13-й год. И вот пришли к нам беднота, уполномоченный, комиссар и председатель. Стучат и слышу: «Открой дверь», а я не открываю. У нас всегда дом был на заперти (дом был с краю деревни). Кричит бедняк: «Открывай, а то дверь будем ломать». А я кричу: «Вы грабители пришли, не открою». И не открыла. Ну в деревне знали, сколь у нас скота и наложили еще вести корову. Как похоронила бабушка невестку и повели корову государству. И двух овец свезли. И у кого было две коровы, все повели сдавать. А у кого было две коровы? Кто больше работал. А беднота побольше спала. А тут стали на чужую кучу глаза пучить. А мы рано вставали и хлеб добывали и виноваты стали. Всё и подай. Потом слышим разговор, что беднота пойдет по амбарам и будут хлеб перемеривать и оставлять один пуд хлеба на месяц на едока. А у нас осталось пять человек семья: бабушка, тетушка, я и сыновнины сын и дочь, бабушкины внучата. Внук с 1903 года, а внучка с 1914 года.

Получила бабушка похоронку от сына — сын погиб геройски на фронте. Получилось так — в одном сорокоусте: сын и невестка. Я не знаю, какого числа, а знаю, месяц март 1919 года.

И вот мы стали прятать хлеб. В сарае сено отрывали от зада, да втащили ларь большой, пудов на тридцать. И всё по ночам хлеб туда сыпали и опять сеном заваляли. Ну было надежно, не отсыреет. Потом такой же ларь поставили в дрова. У нас дров было около дома, по двенадцать поленниц стояло. Вот мы в середине выбрали поленницу, поставили туда ларь и насыпали хлеба и закрыли берестой три раза, чтобы дождь не пролил. И заклали опять дрова, стало незаметно. А муку только воз привезли с мельницы. Тот перетаскали в пруд, там снегу было много, сделали яму и положили мешки туда и зарыли снегом. А рядом прорубь была, где брали воду и незаметно. Никто и не подумал, что там хлеб лежит. Это был апрель месяц 1919 года.

Вот вскоре и пошла беднота по амбарам. Самые-то лодыри, их за людей не считали. Они сами себя в порядок не приводили, у них в голове и в рубашках вшей было полно. Мы щелок делали, да головы мыли, да белье кипятили. Ну вшей не разводили. А мыла-то ни у кого не было. Пришли в амбар и стали отмерять сколь на еду до нового урожая, сколь надо земли обсеять. Остальное отобрать. Не помню, сколько отобрали. Ну к нам на два воза подогнали коней, наклали и повезли. Бабушка плакала и называла не беднотой, а еботой, тех, кто не работал. Также обрали племянницу бабушкину. У неё тоже было всего много, она тоже труженица была. У неё мужа тоже поездом зарезало вместе с моим дедушкой. И осталась она вдовой. Ей было 26 лет и осталось четверо детей — четыре парня: Коля 1907 года, Саша с 1910 года, Минька с 1913 года, Володя с 1919 года и  бабушка, её мать. У нее тоже отобрали корову, двух овец и хлеба, только не знаю сколько пудов, но тоже лошади у амбара стояли. А я почему знаю? У нас одно родство и рядом амбары стояли и сараи.

Вообще, хочу сказать, что кто был лодырь, у него никогда ничего не было. А им дали власть. Была такая песня сложена:
«Раньше Митька Седунов шарил по карманам,
А теперь стал в сельсовете главным комиссаром.»
Такой был пёс. Бабушка с ним еще поспорила, что ты мол не работаешь, а глядишь где бы отобрать. Тогда он еще больше обозлел. Стал еще накладать на бабушку хлеба, чтобы ещё везли. Наш хлеб искали, но не нашли. Примерно было спрятано пудов шестьдесят или пятьдесят. Нам хватило дожить. Власть нам оставила по пуду. А ведь скот был, овечки ягнилися, надо им посыпать мучки. С воды-то не выпустишь скот со двора, валяться будут. И курочкам тоже надо было. Была у нас также спрятана сбруя на чердаке. Там лён лежал. Когда вырыли сбрую, а её крысы изъели, время было голодное. Жизнь продолжалась. Стало у всех по одной корове и по две овцы. Стали подходить жить одинаково. Как беднота говорила: «У меня взять нечего, одна корова и одна овца». Так и все стали держаться. И довели жизнь до нищеты. В 1920, 1921 и 1922 годах так и жили. Брюхо сыто, тело прикрыто. Война шла, ничего не было. Лошадей на войну взяли. У кого был хороший конь, тому на обмен давали клячу.

1920 год.

Я стала уже взрослая. Мне уже шёл 14-й год. Бабушка меня под плуг поставила. Пахать и боронить некому было. А внука она (Ивана Васильевича) проводила в Питер. Мне стало очень тяжело- и косить и жать, и молотить, и по дорогам ездить. Вот внук пишет бабушке: «Пришли мне сухарей, очень голодно, работы нет. Мы посылали ему сухарей, а сколь раз не помню. Вот бабушка написала письмо внуку: «Раз плохо в Питере, то приезжай домой». И он сразу же приехал. Он жил в Питере немного не больше, как полгода. Вот я с ним и работала вместе, и косила и жала, и бабушка с нами. А кока (тетушку так звали) дома стряпала. И опять мы всего наработали, грибов и ягод наносили.

А мой родной брат (Иван Константинович) как от мачехи уехал в Сибирь, и домой не приезжал всю войну. Взял он адрес дядя Васи и поехал к нему. Стал проситься, чтобы дядя Вася взял его с собой служить в Красную армию. Ну дядя Вася его не взял, дал ему денег 5 рублей и сказал, поезжай домой. Тебе нечего здесь делать. Ну брат мой  домой не поехал. И все-таки поступил в Красную армию добровольцем и отслужил три года. Когда он записался в Красную армию, ему не было 15 лет. А когда кончилась война, он пришел домой, ему было 18 лет. А когда стали призывать его на службу по возрасту, то его уже не взяли, он отслужил досрочно.

А сестра моя, Паня, так и жила всё по нянькам, с 1917 по 1924 год. А потом ее взяли в дочери в деревню Агинкино. В семье детей не было, и они захотели взять дочь. Паня пошла, ей очень надоело жить по нянькам. Всё было хорошо до 1927 года. А в 1927 году её хозяина посадили в тюрьму. Он изнасиловал девочку в Питере, ему дали три года. Хозяйка начала над Паней издеваться. Тогда мачеха наша взяла её к себе. Мачеха свою дочь выдала замуж за хорошего парня, осталась одна и взяла Паню к себе. Жила, она у мачехи до 1930 года, покуда не выдала замуж.

А брат пришёл с войны и тоже к мачехе. Привез он ей с фронта пуд муки белой и пуд соли. А соль такая была дорогая. Один фунт соли стоял тысячу рублей. Это был 1921 или 1922 год. А женился он в 1923 году и уехал в Питер, жизнь в Питере стала налаживаться.

А я так и жила и работала у бабушки. Конечно, тётушке не хотелось в дочери брать, а бабушка меня жалела. Я была её крестница, да и внучка. Она меня всё лечила. Я помню пила какой-то майский бальзам. Я была надсажена и простужена, у меня коросты были на голове. Когда меня взяли жить, то свои сарафаны бабушка на меня перешивала. У нее было очень много платков, и она мне каждый год дарила по платку на день рождения.

Помню, в 1920 году стали песни петь про Советскую власть:
Сидит Ленин на воротах держит серп и молоток,
А товарищ его, Троцкий, держит старый лопоток.
Троцкий в лес пошел за лыком, Ленин лапотки плетет,
Красну армию обует, на позицию пошлёт.
Сапоги на мне худые, это Ленин подарил,
При царе, при Николае в лакированных ходил.
При царе, при Николае, ели мы свинину,
А Советская власть выдаёт конину.
Николашка был дурак, ели ситный за пятак,
А Советская-то власть до мякины добралась.
Говорят, что Ленин умер, я вчера его видал,
Без парток в одной рубашке пятилетку догонял.
Вот и пасха, вот кулич, чум-чера-чура-ра,
Вот и:помер наш Ильич, ишты — ага.
Комсомол купил свечу, чум-чера-чура-ра,
И поставил Ильичу, ишты-ага.
Ты гори, гори свеча, чум-чера-чура-ра,
На могиле Ильича, ишты-ага.
А когда пошли колхозы, то и песни пошли другие.

Так я и жила у бабушки. Много было работы, ну ели досыта. Мяса у нас было много. А вот пословица говорится: «Как волка не корми, а он всё в лес бежит. Так и я, жила у бабушки, а в гости к мачехе ходила, скучала по сёстрам. Ведь прожила с мачехой четыре года, а детство помнится. И мать-мачеха тоже ездила к бабушке. А что была плохая, стало всё забываться. А далеко было ходить от бабушки до мачехи, километров десять от Илюнино до Вашкадино, и всё дремучим лесом. Там водилось много зверей: волки, медведи, зайцы, лисицы. Бывало бежишь одна таким-то лесом и кричишь: : «Ау- Ау!». А то кричала: «Дядя Вася! Догоняй, пошли скорей!». А никого нет, я одна бегу. Ну на медведя не налетала, а на волка два раза. Только в поле раз вышла, а там овцы ходили. А волк-то в стаде овец режет. Я бежала и кричала: «Уси-уси-уси». Этот знак люди понимали. И бежали на помощь. Ну я была очень смелая. Другой бы парень не пошел один.

Еще хочу описать. Когда бабушка меня взяла жить, то мне не на чем было спать. Для меня не было кровати. Я спала на полу, бабушка мне связала рогожу из соломы и пастилу домотканую. А окутывалась старой шубой, одеяла не было. А когда холодно было, то я спала на печке.

Бабушка стала приучать меня драть бересту и плести лапти. Сапог-то не было, все ходили в лаптях.

Жизнь продолжалась тяжёлая. Налогами задавили, и деньгами и хлебом. У бабушки земля была большая, нам стало всю землю по обработать. А налог-то брали с земли. Тогда собралась вся деревня и пошли все к попу, чтобы написал заявление насчет земли — лишнюю землю сдать. Поп написал заявление и с нас сняли душу, а у нас было четыре души или сказать четыре надела. И вот тогда все пошли косить к попу по дню, за то, что он нам помог, мне тогда было тринадцать лет. Ну а косила я хлестко. Надо мной только все удивлялись. Когда поп увидел мою бабушку и спросил: «Анна Андреевна, сколь твоей внучке лет?». То был удивлен. Мои прокосы были одни из лучших.

Лето работали, а зимой отдыхали. И пошла мода в карты играть, в 21 очко, все играли, и стар и мал, ребята и девчёнки. И я участвовала в этой игре и я  очень выигрывала. Сперва играли, ещё Николаевские деньги ходили, а потом керенские. Когда керенки лопнули, пошли орлы с двумя головами. И такие пошли дешёвые — тысячи да миллионы. Я наиграла пятьдесят тысяч. Ну все и лопнули потом. Не знаю, меняли их или нет. Когда я вышла замуж, то избу оклеила деньгами. Обоев не было и газет тоже.

Все стали жить бедно, надоело платить лишние налоги, доматывали хозяйство вся деревня, а вся беднота была в славе.

Еще вспомнила, про 21 очко. Играли в две компании. Одна  девочки, играли на рубли, а ребята на десятки и я с ними. И ходила всегда на всё, сколько бы в банке не стояло, и все выигрывала. На меня злились. Бывало, надо было домой идти, ну всегда уходила от своего банка.

Когда в 1924 году вороны лопнули и стали деньги очень дорогие, все стало дешево, а денег не было. Метр ситца стоил 30 копеек, а зарабатывали в день по рублю. Это я запомнила. Нас гоняли в лес сучья убирать и жечь, и помню, что нам заплатили один рубль на день. В 1926 году в день моей свадьбы, меня обокрали. Украли кошелек с деньгами, что мне надарили, все украли. И получилось так, сяду играть на деньги, всё проиграю. Стану яйца катать, тоже всё прокатаю. И я бросила играть и катать. И вся жизнь прошла моя всё из руки. Только разживусь, и что-нибудь стрясется, то пожары, а то и хуже.

1921, 1922, 1923, 1924 годы.

Ни кулаков, ни середняков не стало. Остались все бедняки. Все сарафаны за эти годы перешили и износили. Когда наряжались, девочки в беседе были плохо одеты. На барахолке меняли на хлеб платья и одежду. Кому надо хлеба, а кому наряда. Деньги были ни к чему, всё было на хлеб. Помню, мне купили ситцу два метра на кофту, отдали пуд овса, и железную гребенку за десять фунтов хлеба. Гребенок костяных не было, а делали железные. Такая белая жесть, как самолеты легкая. На хлеб шли кадки, ведра, горшки. Всё на хлеб, а не на деньги.

В 1922 году бабушка проводила внука опять в Питер. Стало в Питере налаживаться. Стала работа, а то всё была безработица. Он уехал и не приезжал домой долго, до 1929 года. Я так и работала. Ну питались мы сытно. Бывало, пашу, а мне бабушка несет перехватку. Напечет кока лепешек, все в масле плавают. И яичек наварит. Можно было жить.

Стали приходить с фронта мужики, кто жив остался. А большинство погибли на фронте. В двух деревнях ни один не вернулся с фронта, все остались вдовые. Ну а у нас в деревне пришли четыре мужика. Ну двое скоро умерли, а два долго жили. Война кончилась, больше скот не обирали. Только денежный налог платили. Стали опять заводить скот. У нас опять стало две коровы и овец можно было пускать сколь хочешь только бы прокормить.

А моя бабушка была очень хорошая работница, старательная и всегда любила делать хорошо. И меня к тому же приучала. Стала жизнь лучше. Стал появляться в магазинах ситец, сахар, мыло, спички, соль, керосин, деготь. Пошла вольная торговля. Скота стали пускать больше. У нас опять стало две коровы, нетель, лошадь, жере­бёнок, овец много, кур. И опять зажили хорошо, а уже стала взрослая и работать приучена. Все только дивились, как я косила и пахала. Не поддавалась никому в прокосах. Встану, никто из прокоса не выставит.

Я стала наряжаться в беседу. Купили мне два платья сатиновых, а обувь, не помню, была или нет в магазинах. Ну мне сшили из кожаных сапог, из голенищев, ботинки. Я в них и замуж вышла. А до этих ботинок я одевала бабушкины башмаки с резинками по бокам. Да сарафан одену под самые пазухи. А на талии поясом подпояшусь. Кофту одену, да и в беседу. Охота было потанцевать. Танцевала я очень легко. Ну, я на тётушку обижена. У нее наряда было много и хорошего. Ну ничего не давала, а только бабушкины сарафаны старушечьи. А у коки была такая кофта, летняя красивая, изо всего прихода. Придет, бывало, в церковь, встанет впереди, да и молится. А я в бабушкиной. А кто на её смотрел? Никто, раз калекая. Конечно, сирота, есть сирота. У кого матери, так те старались свою дочь нарядить как бы получше. Я раз спросила Коку: «Отдай мне платье шерстяное». Нюша Богачева  перешивала платья тоже шерстяные и цвет бардовый. Я с ней рядом сидела в беседе, и хотелось иметь одинаковое. А Кока мне ответила: «Вот те, сволочь, чего захотела! Тетка платье отдай! Выкормили, выпоили, а теперь наряду просит. Да я помру, в гроб положу, а тебе не дам». Потом, еще раз было. Спросила: «Кока, дай мне пять пудов хлеба». Тётя Лиза Богачёва  продавала свое платье. У нее было четыре парня, ей надо было ребятам парток купить. А Кока тоже не дала. А ведь кто наработал хлеба? Вся моя была работа тяжелая. А мне уже 16 лет, хотелось одеться.

1925 год.

Ко мне стали свататься женихи. Бабушка отказывала до году. Во-первых, молода, да и работать некому. Во-вторых, свадьбу делать не на что. Я была, конечно, молода. Ну от такой бы тетушки ушла.

У нас была лошадь, жеребёнок два года и жеребенок год. И вот тот, которому было два года, его продали за двести рублей. Деньги уже были дорогие, миллионы уже лопнули. И вот купили мне на два платья выработки, ситцу на одеяло и коленкору на подкладку. И бабушка всё берегла отрез шерсти на платье. Я сшила платье шерстяное на Казанскую (21 июля или 4 ноября), потом розовое. А кремовое сшила на Святки (к Новому году). И я стала сразу другая, не скрывалась ни за кого. А уж не сходила с полу, танцевала. Вот говорится пословица: «Наряди пень в красный день, и тот бывает хороший».

А я была забита одной работой. Бабушка, конечно, меня не так бы наряжала. Ну она была уже не хозяйка, а хозяйкой была Кока. А бабушке было уже 70 лет. А тетушка всё запасала хлеба. Мол, я выйду замуж, некому будет работать. Да, главное, у нее не было своих детей и поэтому, она не сочувствовала. Я у нее была работница, а не племянница. В 13 лет она меня брала на мельницу. Она сидит на возу, да повозничает. А я ворота открываю, ей не слезти  с воза. А у нас такое место, каждая деревня огорожена со стороны поля. И вот, как деревня, то двое ворот. А до мельницы двадцать пять километров и десять деревень пока не приедем. А мешки таскать не смогала. Я мешок за горло, а тетушка сзади помогала. Как очередь подойдёт молоть, я засыпала, а она вьгребала. Так обе-то за раз и справлялися.

Нас многие жалели. Ну врагов хватало и зависть многих брала. Что мол у них всегда всё есть. А от чего было? Потому что много работали. Пойдём косить все вместе в три часа утра, а в в восемь часов домой побежали. Роса обсохла, не косится, а мы до одиннадцати часов дня. А когда приходили сена взаймы дать, бабушка говаривала, что косить то лоб жгёт, а на дворе-то конь заржет.

Много я ездила по дорогам, много я слышала новостей. А память у меня была очень хорошая. Я сразу все слова схватывала. То песню, то анекдот, то бывальщину. Когда я приеду из дороги, то ходила по вечерам на посиделку с пряжей. Все по вечерам пряли куделю и я рассказывала девчонкам новости или песню, или бывальщину. А когда такой зайдет разговор про чертей, сколь было смеху. А домой идти боятся, то про покойников, которые где-то когда-то чудились. И сколь было веселья. А когда меня не было на посиделках, то говорили, что только спать клонит. А сидели-то с лучиной, керосину-то не было. Бывало, ребята куделю подожгут. Тогда приходилось ругаться и смеяться. То веретено унесут, надо выкупать, то есть целовать парня, ну ведь не каждой нравилось выкупать-то. Ну я была боевая против своих девчонок. Они всегда дома сидели, а по дорогам матери. И вот я всегда была за старшую. Надо, вечер делать, надо керосин собирать. И все ждут меня, когда приду. Надо избу откупать. А по годам я была их младше. Песен я очень много знала, частушек более двухсот, и долевые тоже знала. Ну голоса у меня не было хорошего. Ну я зачинала, а мне помогали петь. Нас было подростков восемь девчонок. Бывало летом жара, днем слепни кусают скот, и коровы весь день дома. А в ночь их выгоняли в поле, а мы коров стережем. И все песни перепоем. А нас любили слушать женщины. И дачники приезжали на лето и просили нас: «Девочки, попойте». И давали нам денег. А которую песню просили два раза спеть. Вот эту песню очень любили:
Когда мне было лет двенадцать, то я не знала ничего.
Когда исполнилось семнадцать, то я влюбилась в одного.
И я влюбилась, заразилась, и грудь наполнилась тоской.
На сердце пало две печали и стало сердце ныть со мной.
Все говорят, что я худею, все говорят, что я больна.
Во мне не боль, большая скука, что я в мальчишку влюблена.
По докторам вы не возите, и я лекарства не взяла.
Когда умру, похороните в цветочки белые меня.
Частой решеткой обнесите во все четыре стороны,
А ты, мой милый расхороший, высокий памятник поставь.
А ты, подруга дорогая, златые буквы наведи,
Ну только тем воспамяните, что от любови умерла.
Эту песню слушали молодые девочки или женщины. А вот еще песня. Эту по заказу пела для взрослых, для пап и мам:
Прощай, мой сын! В страну чужую ты уезжаешь, Бог с тобой,
Оставил мать свою родную, с ее злосчастною судьбой.
Один ты был всегда отрадой со мной на жизненном пути,
Бывало, думала я прежде, отраду счастию найти.
Тебя качала в колыбели бессонных несколько ночей,
Сидела у твоей постели с надеждой будущей своей.
Ты подрастешь, как я мечтала, что юность крепкая твоя
Под старость будет мне отрадой, надежда верная моя.
А ты ушел в семью чужую, а я одна в краю родном.
Страдать я буду одиноко всё по тебе, мой сын родной.
Увижу гнездышко на ветке, слеза невольно потечет,
Скажу: «Ах, птички, у вас детки, а у меня теперь их нет».
Услышу я раскаты грома вдали от родины моей.
Где спросят сын, его нет дома. Теперь быть может под грозой.
А мне недолго через силу томиться с горестью своей,
Ты возвратишься и увидишь могилу матери своей.
Когда я спела эту песню в первый раз, то из другой комнаты выходит мужчина, лет сорока пяти и говорит: «Дунюшка, спой еще раз». А сам так плакал, как женщина. И жена его тоже плакала. В тот год у них ушел сын из дома. Женили его, он пожил дома с женой три месяца и ушел к тёще. А он у них был в такой чести, они на него наглядеться не могли, он был один сын, а дочек шесть. Когда их сын собирался в беседу, то сёстры вокруг него вились, кто ботинки чистил, кто галстук подавал, кто рубашку гладил. А мать о отцом не наглядывались. А он так сделал. Вот эта песня им была похожа.

Любила я песни сиротские, раз сиротой росла. Вот эту песню часто пела. Когда боронили вечером, а по заре далеко раздавалось. Или жнем рожь или овес. С песней легче было работать и горе забывалось.
По дорожке зимней, скучной конь слегка бежит,
На разваленных дровишках черный гроб стоит.
На гробу, на черной крышке мужичок сидит,
Двое, юных малолеток рядышком сидит.
Понукает он лошадку, на её кричит,
Ну, беги, беги, лошадка, сам вперед глядит.
Вот кладбище и часовня, вот и божий храм,
Навсегда жену родную муж оставил там.
Горько дети плакать стали, мать с кладбища звать,
Некому, наша родная, горьких слез унять.
Некому, наша родная, горьких слез унять,
А у нас уже другая появилась мать,
Твой-то муж, тобой любимый, наш отец родной
Твоей дочери и сыну стал совсем чужой.
Вот еще, тоже моя песня:
Уродилась я, как былинка в поле,
Моя молодость прошла в горе, да в неволе.
Лет двенадцати уже по людям ходила,
День качала я детей, ночь коров доила.
Хороша я, хороша, да плохо я одета,
Никто замуж не берет девушку за это.
Или, вот такая:
Маменька родимая, свеча неугасимая,
Горела, да растаяла, жалела, да оставила.
Очень много я знала частушек сиротских. Помню еще такую:
Зачем ты безумная, губишь того, кто завлёкся тобой.
 И ежли меня ты не любишь. Не любишь, так Бог же с тобой.
У церкви стояли кареты, там пышная свадьба была,
Все гости роскошно одеты, на лицах их радость была.
Невеста была в белом платье, букет был приколот из роз,
Она на святое распятье взирала, глаза были полные слез.
Горели венчальные свечи, невеста стояла бледна,
Священнику клятвенной речи сказать не хотела она.
Я видел, как бледный румянец покрыл ей младое лицо,
Когда ей священник на палец надел золотое кольцо.
Из глаз ее горькие слезы ключом по лицу потекли,
Завянут прекрасные розы, напрасно их так берегли.
Мне стало так тяжко и жалко, что жизни своей был не рад,
И громко сказал я с неволью, счастлив мой соперник, богат.

Опишу я о своем характере.

Какая я была? Настойчивая, самолюбивая и справедливая. Ну если, кто обидит, старалась себя защитить. Ну зла долго не помнила. И всю жизнь так.

Вот помню, когда в школу ходила, ну дорогой не поладила с одной девочкой. Её звали Люба. И она матери наябедничала. И мать её меня ругала. А школа была далеко, семь километров и мы в школе спали. И я её сонную с нар, стащила. Как она закричит. И вот учительница услыхала и меня ночью в класс поставила. Ну я прощения не просила, а просидела в углу всю ночь. Ну на эту Любу я была злая. Потом я была дежурная и нас заставили молиться перед сном. А меня ребята рассмешили и я не стала больше читать, смех пробирал. Тогда меня опять учительница поставила в класс, ночью. А сама-то ушла гулять, и про меня забыла. Когда пришла с гулянки и зашла в класс, время посмотреть, то я уже спала в углу на полу. Если бы пожаловаться, то ей бы попало за это. Ну я никому не сказала. А эта Люба опять наябедничала матери, что мол я в классе стояла. Тогда я ее обозвала Шемилиха. Так ее и стали звать до возраста, пока не умерла. А что такое Шемилиха? У нас недалеко в деревне, была девушка очень красивая, высокая, богатая, по фамилии Шемилиха. И вот, когда мы стали наряжаться в беседы, то эта Люба была вся в шелку и золоте. Часы золотые, браслеты, кольца золотые. Мать ее из богатого дома. А ростом то она была маленькая, мне по шею, да еще горбатенькая. Вот она и стала на смеху, Шемилиха. И танцевать ее не брали. Мать на всех девчонок злилася и старалась всех похаять.

И вот еще случай был таков. Играли зимой в снежки, валяли друг друга. И меня в такой сугроб бросили, что я полные сапоги снегу задела и едва домой дошла, все ноги исхлопала до крови. А ведь ходили то без чулок, голые ноги-то. И я с тех пор никогда в снежки не играла. Бывало, идем стадом, и вот начинают в снежки кидать, то я старалась убежать. И я никогда не начинала, ну и меня не трогали. И драться, я тоже никогда не дралась. Ну тронут, то я языком донимала. Всего один раз я ударила граблями свою двоюродную сестру Катю. И она тетушке все рассказала, тоже была ябеда. Её родной брат не любил, а я с братом дружно жила. Что бы мы не сломали, ну друг друга не выдавали. И вот тогда тетушка мне:  «Вон уходи, иди куда хочешь, чтобы тебя не было». Тогда я собралась и ушла. А дом-то большой у бабушки был. Я в сено и спряталась, а зимой холодно. Вот бабушка горюет, куда девка девалася и на тетушку ругается, что мол ты наделала. Замерзнет девчонка, кто у нас работать будет. Я слышу, а голоса не подаю. Вот они и в новую избу и на чердак. А как на повити ворота открыли, мои ноги и увидели. И давай снова ругать. Ну бабушка никогда меня не била, а тетушка с палкой ходила, бывало и огреет. Ну я старалась убежать.

Если меня по-хорошему попросят или заставят делать, то я гору сворочу, ну сделаю. А если по-худому, то сама мучаюсь и им на нервы действовала. А вот еще был случай, не помню в каком году. Я у тетушки унесла одну гребёнку, а у нее было пять. И тетушка хватилась, нет гребёнки. И пришла к нам, это было еще при родной матери. Я не помню, что мне мать делала, били или не били, ничего не помню. А запомнила то, когда она меня вела к тетушке с этой гребенкой, и мне было очень стыдно. Я подбежала в тот угол, где лежали гребенки, и на них ни на кого я не смотрела, сразу побежала домой. И это на всю жизнь мне запомнилось. А вот сколь мне было лет, я не знаю, четыре года или пять, не больше. Вот так я и всю жизнь. Не воровала, не дралась, и снегом ни в кого не кидала.

Когда стала ходить в беседы и была уже нарядная, то стали завидовать. Злых людей хватало. Стали от зависти хаять, даже к жениху на дом ходили, и хаяли, что очень бойкая. А там, может Бог знает, чего наговаривали. Хаяли, хвалили, ругали, ну я никогда не плакала и слез у меня не было. Ну вот, когда бывало кто-то заступится да пожалеет, то у меня нерв трогался и слеза пробивала из глаз. Много ото всех потерпела.

1926 год.

Только начались святки, и в первый же вечер приехали сватать. Ну не те, которым было до году отказано, а новые сваты. Парня я не знала. А гостила я в ихней родне, и бабушка знала их природу. А ведь в деревне, бывало, всю родню переберут, кто и какой и как живут, природу разбирали. Мне, конечно, с первого раза жених не понравился, смирный. А я не любила смирных. Ну мне советовали за него идти, что за таким-то и жить, всегда хозяйкой будешь. Уговорили.

В нашей-то деревне была его тетя родная, да сестра двоюродная. Они меня уговаривали, что иди, не покаешься. А тетушке-то моей не хотелось меня отдавать, такую работницу, некому пахать. И говорит: «Не выходи замуж, я тебе еще платье справлю поднебесного цвета». Ну я решила выйти. Дорого яичко в Христов день. Когда мне было шестнадцать и просила я у нее платье, она не дала. А как я хотела сидеть в беседе нарядной. Я была здоровая, румяная. На моем лице не было краски. Как идти в беседу, умоюсь холодной водой, да толстым полотенцем натру щеки и весь вечер горят. А волосы-то маленько спереди завью на горячий гвоздь. Придешь в беседу, один раз станцуем, да и все разовьется. А у нас танцуют кадрили, так все мокрые.

Ну вот так я и ушла замуж. Была свадьба 26 января 1926 года. Когда меня просватали за алешковского жениха (с деревни Алешково) и назначили пропой, мой старый жених узнал, что я выхожу замуж и он тоже стал жениться. И тоже пропой назначил в один день. Когда мне назначили свадьбу на 26 января, и он тоже самое в этот день. С какой целью, я не знаю. Ну слышала я по народу, будто он сказал, чтобы не ходить на свадьбу смотреть. А ведь один километр всего от него. И вот настал день свадьбы, а ему надо было ехать мимо моего дома. Когда он подъехал к нашей деревне, ему было не проехать, вся дорога была загорожена моим полком. Ко мне приехал дружка, меня в это время благословляли и выводили из дома, посадили и повезли к венцу. Я ехала впереди, а Шиморанов (мой старый жених) ехал за мной. И ехала я с ним до самого прихода вместе. Наш полк остановился. И он венчался после меня, и как у него было на душе, не знаю. А у меня сердце разрывалось на две части. Ну разорвать я была не в силах. Я винила его, кого он слушал. Ну когда меня венчали, столь было народу, ломилась церковь, было четыре венчания, а меня венчали первой. Ноги у меня подкашивались, в руках свечка тряслась, слезы высекались из глаз. Всё это запомнилось на всю жизнь. Как получается.

Ну верю судьбе. Есть судьба и всему так надо быть.

Вошла я в новую семью четвертая. Я, муж и две золовки, одна с 1888 года, а вторая с 1896 года. Муж с 1904 года. Я у них была маленькая, с 1907 года.

Золовки были очень рады, я им очень нравилась. Когда они поехали свататься ко мне, им сказали, что не в свои сани садитесь, её не отдадут. А получилось так, я вышла. Конечно, я бы за него не пошла. Я от жизни пошла, от тетушки. Приезжают ребята в беседу и сразу смотрят кто и как одет. И также женились. Богатый ехал к богатой, а бедный к бедной. А наша-то родовая всю жизнь была на славе. Прадед-то был бурмистр, его вся округа знала. А я была бедная. Только и славилась работой: «Вот девка-то, вот работница хорошая». А эта слава для стариков, а для молодежи наоборот. Как говорит пословица: «Не жала бы и не косила, а была бы на личико красива». Я не хвастаю своей красотой. Нюша Богачева была красивее меня, ну и нарядная, вся в золоте сидела. А я на втором месте по красоте.

Когда я вышла замуж, мне жизнь была хорошая. Золовки были смирные. Одна была богомолка (Елизавета, младшая), все воскресенья в церковь ходила молиться. А старшая хозяйство вела. Родители их умерли от тифа в 1919 году. А в том году очень много умирало народу. Вот у них отца и мать хоронили в одну могилу. И вскоре, в этом же году их брат Михаил умер, он с 1901 года. Ему было 18 лет. Очень был хороший, его все соседи хвалили. Был грамотный, учился хорошо, первый ученик был в школе. Я помню, был его портрет, свидетельство, похвальная грамота, Евангелие и наградная книга. И ремеслу был научен, столяром работал в Питере у дяди Голикова Ивана.

Так что, мы были с мужем круглыми сиротами, мой муж был неграмотный. Походил пол зимы и тоже больше не учился. Пошла голодовка, обуви нет. Так и остался неграмотным. Дети в деревне все были неграмотные, даже мужчины неграмотные, не могли написать письма. И золовки тоже неграмотные. Одна, младшая, самоучкой научилась писать и читать. А вторая буквы знала, а имя свое не сложит. Они после родителей жили так без чего нельзя. Старшая золовка была трудоспособная, её везде гоняли по дорогам, тоже хватила горя, холода и голода. Всё же была разруха. Ну когда я вышла замуж, то хозяйство было слабое против бабушкиного: одна корова, один конь, одна овца, поросенок был большой. Мясо было. Корму до нови не хватало. Распорядка хорошего не было. А у бабушки хозяйство было: две коровы, лошадь и жеребенок, четыре матки овец и кур без счета. Золовки по настоящему жить не умели. Земли у них было много и земля была хорошая. Не было хозяина. Старшая золовка (потом я, муж и мои дети стали звать Кокой, её имя Парасковья) как-то говорила: «Как женю брата, так всё хозяйство, отдам». А вторая золовка Елизавета (младшая, её потом стали звать няней), говорила: «И мне ничего не надо». Соберется, да и в церковь. Хоть рабочая пора, а ей все равно.

Пришла весна, пошла работа. Я поехала пахать, а муж на завод работать. У нас был лесопильный завод, в четырех километрах. Надо было деньги зарабатывать за свадьбу, сделали на занятые деньги. А моя бабушка свадьбу сделала, ни копейки не заняли, деньги были, жеребёнка продали. И свадьба была хорошая у нас в Бошкадино. Лучше, чем в Алёшково у мужа (в восьми километрах от Бошкадино). И посуда была вся своя, рюмки, вилки, тарелки, чашки, всё своё. А в Алёшково ничего не было. Как свадьба прошла, посуду вымыли и стали всю посуду разносить и осталось мало.

Итак, пришла пора ехать в поле пахать. Кока показала мне полосу. Все смотрят, как пашу. Как говорится пословица: «Над молодым и голик три года смеется». Я была приучена к любой работе. Мне не надо никого было спрашивать. Плуг налажу так, только держи за ручки. Вот раз иду, а мне и говорит одна соседка: «Ну, Авдотья, у тебя пахота, да у меня, изо всех полей лучшие». А ей было пятьдесят лет, она тоже хорошо работала. И хозяйство у них было хорошее. Говорили моим золовкам: «Ну у вас и молодая, ну и работница». А золовки гордилися. Жили мы дружно, выноса из дома не было. Меня спрашивали: «Как живешь? Какие золовки?». Я всегда хвалила, что очень хорошие. А то им все передадут. А их спрашивали: «Ну как у вас молодая-то?» А они меня тоже расхваливали, что такой и нет.

Вот пришел сенокос, пошли косить на пустошь по человеку из дома. И косили под одну косу. Пришли. Все стали косы точить. И я тоже. Ну никто не начинает. Ждут, как бы кто начал. А главное, как мол молодая-то косит. В деревне так водится со старины. Я встала, а за мной встали хорошие кошеи. Конечно с целью. Я поднажала, вперед прокос прошла, а потом я уже за другими встала. Да тоже поднажала, вот вам как ценить безо время. И говорят: «Дуняшка, потише коси, устанешь». А я им даю жару. Я косила хорошо и за мной было трудно гоняться. А притом, я хорошо косу натачивала. Меня бабушка научила как правильно косу натачивать. И говаривала: «Не тот косец, который шибко машет, а тот косец, который косу натачивает». Пришли домой и в тот же день увидели моих золовок и говорят: «Ну у вас и кошея-то молодая, ну и работница». Вот я с первого года и вошла в славу.

А по воскресеньям приходили богатые и просили косить и меня посылали. Я ходила, да почему-то и многие ходили, как в заработки.

Я раз пришла к бабушке, а она обиделась, что редко хожу. А я говорю: «Да все воскресенья ходим под наёмку к богачам косить». А мне бабушка и говорит: «А у вас-то есть покос?». А я говорю: «Есть, много». Тогда она меня и учит: «Как будут посылать косить, а ты им скажи, что Кока, пойдем на свой покос, накосим воз, да и положим его отдельно. А зимой его продадим. Получится не три рубля, а тридцать рублей возьмем за воз. Это она меня учила, как сказать, а мне говорит: «Вот, внученька, не зарабатывай гроши, зимой рубли потеряешь». Я в первый год ходила под наёмку косить, а больше и конец, не стала. А для себя накосили и пустили две коровы и овец не одну.

Пришла осень. В октябре мужа взяли в армию. Я осталась в положении. Ни куда я не ходила, ни по беседам, ни куда. Больше дома по вечерам пряли. Жили хорошо и в семье, и власть стала налаживаться. Всего стало много. Только бы деньги были. Ну у нас денег не стало, хозяин в армии. А в деревне можно было жить. Всё своё, не надо в магазин идти за хлебом, а сходил в подпол. Наварил картофеля и сыт. Грибы, огурцы, капуста, своё. Лето потрудишься, а зимой лежи, да в потолок поплевывай. Ни кому не должен. Себе хозяин. Когда лег, когда встал. Не на работу бежать, как в городе надо все к часам. Никуда не гоняли. Хорошее время было. Ну мало пожили.

1927 год.

21 мая 1927 года я родила сына Колю. Старшая золовка села в няньки. Я работала и вторая золовка тоже со мной работала. Хозяйство все на мне. На мне все обязанности, везде за все отвечала. Жили хорошо.

И вот, несчастье постигло, стихийное бедствие. 25 августа 1927 года случился пожар. Загорелся у соседки дом. Была жара, всё было сухо воды в прудах не было. Все побежали к ней на помощь. А как в крышу пламя выкинуло, так по ветру сразу загорелось пять домов. И у нас все сгорело: дом со двором, амбар с хлебом, сарай с сеном и куры сгорели. А скот был на поле. Пожар случился в пять часов вечера. Всё пригорело.

Послали мужу телеграмму. Его отпустили на две недели с дорогой. Он служил в Киеве. Побыл дома одну неделю, только расстроился. Председатель сельсовета был очень хороший человек. И написал он такую бумагу прямо на Ворошилова. И муж поехал в Москву к Ворошилову. Когда он стал спрашивать, как пройти к Ворошилову, его не допустили. Он показал письмо. Тогда доложили Ворошилову и он разрешил пройти. Когда он прочитал это письмо, то приказал секретарю написать письмо на часть. Поехал муж в часть свою, подал документы. Ему сказали: погоди маленько, послужи. Старых солдат домой отпускают, а молодых нагнали, надо их обучать, а то некому. И всё на пост гоняли. Не кого посылать. Он прослужил еще месяц и нам писем все не было. И вот в октябре месяце пришел домой. Мне кричат: «Дуняшка! иди мужа встречай!». А я в лаптях. Стыдно. Я сняла лапти и босиком, а в шубе. Бегу, а ноги зашлись от холода. Он спрашивает: «Почему босая?». А я говорю: «Не в чем, только лапти». А ты бы и в лаптях шла. А я говорю: «Стыдно в лаптях-то». Ну я и простыла. Да как у меня стали зубы болеть. Я до двадцати лет не знала как болеют зубы. Ну и помучилась.

Как пришел муж домой, получили страховку. Купили амбар у богача хороший и поставили избушку в четыре окошка. Перешли жить 20 мая 1928 года. Сельсовет нам дал леса самого лучшего, как погорельцу и красноармейцу. Вот мы зимой лес срубили, попросили три деревни помочь подвести к дому. И нам всё в один день перевезли. Все нас жалели в это время и разговор на приходе только и был, что сироты сгорели.

Сельсовет дал справку, чтобы нам на мельнице выделили муки. Получили двадцать пудов, хорошо помогли нам. Когда перешли жить в избушку, сразу же взял муж человека и стал рубить срубы. Срубили и стал двор рубить. И в сентябре 1928 года покрыли крышу и двор. Так было радостно, что корова и конь стояли под крышей. А то бывало дождь пойдет, а их мочит. Крышу-то было нечем крыть. Тогда намолотили соломы и крышу-то и покрыли. И опять зажили хорошо. А в 1929 году поставили новый дом, в восемь окон, крышу покрыли дранкой. Всю зиму по вечерам муж дранку драл, а день в заводе работал. А я связывала пучки по сто штук. Семья была сильная, все молоды. Кока по дому, а мы работали.

Стало две коровы, конь, жеребенок, овец стали больше пускать. Потом жеребенка продали и купили кирпичу на печь. И купила я всем по платку и по платьям. И совсем хорошо стали жить. Муж уехал в Ленинград. Надо всех приодеть и сам доносился, нечего стало носить. Ну работали так все дружно, что опять стали завидовать. А мы вставали в три часа ночи, а ложились в двенадцать часов ночи. Напряли по ночам мешков и матрацев. Ничего же нет, всё сгорело.

Подрастал сын Коля. Он был смирный, маленький был спокойный. Одного оставляла, уходила и надолго, надо ведь и воды навозить, и корму, и скотину напоить. А он сидит, играет в игрушки. Ничего не было, подам чашку, да ложку, да гороха насыплю в чашку. Вот он и пересыпает из чашки в чашку. Я за это время всё и сделаю.

1928, 1929 годы.

Началась власть меняться. Стали гонять на работу — труд-гуж-повинности. Наложут несколько кубометров леса на лошадь и на меня. Вот и ходила за восемь километров рубить. На всю деревню накладали, все и пойдем с утра. А зарабатывали гроши. Когда было добровольно, сами в лес ехали и все старались заработать. А тут: «Били пень, коротали день». Придем, отметимся, придёт начальник, уйдет. А мы домой. Стали накладать песок возить — дорогу чинить. На меня шесть кубометров и на лошадь. А ехать за песком четырнадцать километров. И вот я из дорог не выходила. То зимой тёс возила за пятьдесят километров до станции Антропово. Лесом-то бывало едешь спокойно, а как выезжаешь в поле, так по обе стороны размахи. Берёшь через плечо верёвку да зад-то и придерживаешь. А то как замахнет и лошадь к верх ногами опрокинет.

В 1929 году родился мальчик Минька. Но  умер, когда ему было пятнадцать дней. Какая-то скарлатина захватила, мало болел, в одни сутки умер.

В 1930 году я была в положении Аней, а всю зиму возила тёс. Говорю золовкам: «Не могу ехать такую даль». Кока (Парасковья) говорит: «Я не трудоспособная». А няня (Елизавета) говорит: «Я слепая» (близорукая была, плохо видела). Тогда коня стали брать на чужие руки. А как дать коня? Останешься без лошади. Придет пора, надо пахать, а мы будем, руками махать. Вот такая пошла наша жизнь.

Проработали лето 1930 года, а осенью ушли в зимницы Кока, и няня. А я домохозяйка, меня не гонят. То и дело стали собрания. Стали накладать хлеба на хозяйство, молока с коровы двести восемьдесят литров, а мяса на деревню. Если бы налог и на мясо давали на хозяйство, как молоко, тогда бы лучше жили. А то на деревню. Кто хочет вести? Никто. И вот, в первую очередь, вести тому, у кого две коровы и у кого семья маленькая. Тот повел корову, другой повел, а потом и мы повели. Когда всех коров перевозили, то не стали больше пускать в племя две коровы. Также и овец. Пустим четыре матки в зиму. А в марте месяце пойдет перепись по дворам. А записано-то две матки. А найдут лишку — отберут, да штрафу дадут за укрытие. А хозяева опять же беднота.

Была у меня соседка рядом. Мы с ней обе из одной деревни были приведены замуж. У нас с ней было по трое детей. И земля одинаковая. Я сгорела и опять нажила. А она всё время беднячка. А почему? Я наработаюсь досыта, а она только встает. Вот так-то и доводили опять хозяйство. Стали держать двух овец и одну корову.

Ну вот начали создавать колхозы. Все-то ночи и все дни только собрания за собранием. Ну в колхоз мы не шли. И хлеба наложут — свезём. Потом стали на нас льну накладать. А я льна-то и не сеяла много. Насеем на мешки, да на портянки, попредём зимой. А я-то худо пряла.

Когда я родила Аню, то все были дома. Лето, все работали. Муж дом отделывал, а мы по хозяйству. До сенокоса рубили лес на дрова. Так много наделили леса, вот и рубили. Я так устала, едва домой дошла. А утром коке и говорю: «Мне бы надо к акушерке съездить, у меня спина болит, не наклониться, совсем не могу». А кока с няней и говорит: «Сходи-ка в церковь, да причастись, вот и легче будет». Я пошла, такая-то усталая, едва дошла до церкви. А церковь в пяти километрах, если не больше. Постояла я, да как стали перехваты. И думаю, мне домой не дойти. Пошла я домой, одна была, из деревни никто не ходил молиться. Все так устали, а меня послали. Я едва шла, живот руками поддерживала. Схватки чаще и чаще. Все-таки дошла до дома и заплакала. Остается только умереть. Тогда кока за бабкой послала мужа, а он стесняется сказать. Та сидела на беседках с народом. А он все ждал, когда она домой пойдет. Вот тоже был! Я родила с кокой, пока его ждали. И ребенка уже вымыли. Родила её семи месяцев, не доходила её из-за этой принудиловки, когда всю зиму гоняли тёс возить за пятьдесят километров, да еще два раза крепко упала, когда с ней ходила. Родила её маленькой, сухая, старая. В чём была кожа, да косточки.

Все, кто приходили смотреть, все говорили: «Ну, эта не жилица». Да она и на самом деле лежала на печке на подушке и ничуть голоса. Жива или не жива. Послушаю, теплая. С ложки пропущу молока, вроде проглотит. А сама она не просила есть. И лежала на печи два месяца. А потом, как дошла до время, да как начала реветь. Никому покоя не стало. Орала день и ночь до полгода. А потом стала хорошая, спокойная. А наливалась каждый день. Стала румяная, полненькая. В одиннадцать месяцев стала ходить и не ползала. Раз сидим мы с кокой на полу у маленькой печки и говорим: «Нюшенька, одна-одна». Она одна стояла. Да как побежит от меня и до коки, метр было расстояние. И она бегом, а если шагом, то валилась. Так было смешно всем. Да, диво-то какое. Такая крошка и пошла. Нисколько не ползала.

1930 год.

Летом кока водилась с ребятами, а я с няней работала. А в зиму обе уходили в няньки. Как будто нельзя было дома жить. А муж в Ленинграде. Как хочешь живи: скотина, надо печь истопить и воды навозить, и ребенок маленький. Вот так и приходилось жить. Женщины в деревне ездили к мужьям в Ленинград, а коку просили домовкой пожить. Вот она и жила три зимы подряд по три или четыре месяца. Так все и ухитрялися уехать к мужьям, чтобы некому было ехать в лес. Одного из дома не погонят. А уполномоченных бегало, как собак. Только одни собрания. Все стали друг на друга скандалить. Кому охота ехать в лес и работать за даром. А кто-то уехал в Питер. Ну летом не гоняли, мало ходили. До сенокоса сучья убирали, да жгли по делянам. А если бы платили деньги, то все бы пошли.

1931 год.

Отработали лето и няня ушла совсем, на производство, в детский дом работать прачкой. А кока ушла в зимницы. Стали на нас злиться, что летом все дома, а зимой все ушли. Некому в лес ехать. А мужики все из деревни уехали в Ленинград. Тогда стали колхозы объединять. Половину сельсовета в колхоз зашли, а мы с Алёшково и Сазоново ни в какую не соглашаемся. С нами тоже няньчилися. А налогами стали душить. Мужики только и слали деньги на налог. По три налога платили.

Потом вышло новое постановление. Стали мясо накладать не на деревню, а на каждое хозяйство. Вот тогда нам стало лучше. Я свезу двух овец и сразу за год. А беднота-то зачесалась. То бывало как у них: «У меня мол одна овца и одна корова, с меня мол и взять нечего». А теперь отдай, сколь положено. И бедноты не стало. Все стали одинаковы. Постановили так. Огород, усадьба есть, плати. Мяса пятьдесят килограмм, молока триста литров, яиц тридцать штук, шерсти с овцы четыреста грамм, с ягненка двести грамм, картофеля тридцать пудов, налогу с надела четыреста рублей, самообложения четыреста рублей и облигаций на четыреста рублей. А хлеба, не знаю и норму, по три раза в год платили. А нет хлеба, покупали и платили.

Ну всё же лучше стало, чем так — кто больше пустит овец и всё вези. Каждый год везли двух, да трёх баранов. А тут свезёшь или деньгами вложишь двести рублей. И живешь спокойно год.

Ну молодежь наряжалася, делали беседы. Наряды стали хорошие. Всего стало много, всякой мануфактуры. И шёлка, и маркезет, и шерсть. Хотя шерсть не совсем хорошая, как сейчас. Ну всё же не простое платье. Бархат появился. Девочки были нарядные. Вспоминалась наша молодость, что ничего не было. Также святки были и женились. Всё было в Ленинграде. И нам присылали и обувь и одежду, всего было. Стала и я копить не шитого. Помню, муж прислал мне за год шесть жакетов, да свитер шерстяной. Я стала нарядная ходить. Хотя жакеты не шерстяные, а бумажные, но в деревне было очень хорошо. Дети подрастали. Помню, бывало приду на собрание с Аней, так её с рук не спускали. Из рук в руки передавали. Такая была затейница. И говорить рано начала. Но одна дома на оставалась. Как я за дверь, а она рёвка. Может она привыкла с Колей вдвоем играть. И поэтому одна ни на шаг. Приходилось наказывать прутом. Ну все равно одна не оставалась. Ей было два года и шесть месяцев, она пела песни и много их знала.
Вот её песня:
Встанька, маменька, поланте и потлутай на заре,
Как я буду, голько плакать на тудой на столоне.
Вторая песня:
Папинька и маминька, потавьте домик маленький,
Поставьте домик во таду, вовеки дамуж не пойду.
Еще песню помню:
Аклой, маминька окотытько, головутка болит.
Полно дитетко оманывать, тальянотька манит.
Отклой, маминька окотко на дви половинотьки,
Лекингладцкий поист едит, нет ли ягодиночки.

1932 год.

И опять нас несчастье постигло. Опять сгорели. Первого января нас подожгли из-за коки. Такой-то дом выстроили. Только всё и говорили: «Какой Павлуха дом поставил, какой старательный». Только печку не сложили, а то всё уже было сделано. А вот говорится пословица: «Видел — не видел. Слышал — не слыхал». А вот кока сунулась в чужие дела. А зачем?

Рядом жил сосед, Калачёв его фамилия. Он овдовел, осталась дочь лет девяти. Это было до меня, в 1925 году. Он женился, девочка жила с мачехой. И один раз мачеха девочку избивала. Народ видел и вызвал милиционера. Составили протокол и в суд подали. А суд-то был, уже в 1926 году. Я это помню. Когда на суд пошли, двое свидетелей отказалось. А кока наша пошла.

Когда кока пришла на суд, то Калачёв ей сказал: «Ну, Парасковья, не в год, не в два, но я тебе отплачу». Ну кока перед судом, всё заявила перед судом, всё записали. А что толку-то. Суд присудил его жене три года тюрьмы. Тогда Калачёв подал на пересуд. Он просудил двух поросят. Адвокату было, конечно, неприятно. Второй суд вызвали, а жена Калачёва была в положении. Суд отменили. А потом амнистия была. Так всё и заглохло.

Ну была некрасивая история. И вот, когда мы строились, а Калачёв мужу и говорит: «Напрасно, крестник ты так убиваешься, пожалей силу». Он был крестным мужу. Ну коку помнил, он был злодебный.

А кока была, в каждую бочку затычка. Я ли, не я ли, всех умней. Вот умерла тетя Надежда Голикова в Башкадино, а была очень богата, осталась девочка лет шесть или семь, не помню. И надо опекуна. И два сына в Ленинграде. И вот коку поставили опекуном. И она привезла всё имущество, скот продала. Девочку в Ленинград увезли. А кока и развешала по огороду все пальто. А какие пальто-то: одно на лисьем меху, дорогой, самый дорогой воротник. Я конечно, не знаю, как назывался. Второе на кенгуровом меху, мужское. Третье на черном меху, тоже мужское. Четвертое на беличьем меху, женское. И всякого шелку и шерсти очень много. Она не подумала, что Калачу навредила, а он помнил. И вот он знал, что я одна спала. Как раз я шла домой с его женой из беседы, с ребятами. Ане был второй год, а Коле пять лет. Меня Вера Калачёва спросила: «Ты что, одна?». А я говорю, что кока ночует там на хуторе. И вот они знали, что я одна. Я в пять часов встала утром, затопила печь и говорю Коле: «Покачай Нюшу, я схожу скотину оделю». Подхожу, я к двери, а на коридоре шум. Крыша загорелась. Я открыла дверь на улицу, а Калача жена стоит у дома своего и мне ни слова. Я кричу: «Помогите, крестный, горим!». И он не пришел. А увидел второй сосед и прибежал. И стал дверь ломать на двор, а запоры-то очень крепкие. Едва сломал. А у нас была лошадь, две коровы и овцы. Скот спасли. А я только и успела сундук стащить с повити кокин. А моё всё было в избе. Ничего не успела взять, только ребят. А свидетелей нет, Калачёв это знал. Вот так и пострадали мы с мужем из-за людей.

Нам стало тяжело снова строиться. Мы купили хутор недалеко, в пятистах метрах. Я с семьей поехала на хутор, а золовки нет. Нам в колхозе совсем не давали жить. Были хорошей рабочей силой. Везде гоняли, в каждую дорогу, куда бы не была дорога. Я из дорог не выходила. Вот тогда одна из золовок (няня) и ушла на производство. А кока захотела поставить себе избушку на той же дворине, где дом стоял у нас. У нас было две коровы, обе молодые. Одна один раз телилась, а вторая, два раза и пушена нетель.

Ну мы сделали раздел . У нас стало по одной корове и по две овцы. А жили-то вместе. Нам соседи не поверили, что мы разделилися. И вот кока и няня вместе пай взяли. И одну корову продали и купили срубы. И поставили коке домик. Лошадь была пополам. Кока перешла в свою избу, няня на производство. Я осталась одна с детьми, Колей и Аней. Я наняла в дом няньку, мальчишку. Хороший парень был. Всё сделает, пол подметет и посуду помоет, и гулял с моими ребятами по улице. Аню переодевал раза три в день. Как платье грязное, так опять переоденет. Пошлю бывало: «Минька, иди за дядей Павлом». И он одна нога на пороге, а вторая на другом. Только его и видели. Когда он отжил лето, то я ему подарила подарок, сверх зарплаты купила штаны и рубаху белую. И он и мать его очень были рады. Сколь было спасибо-то. А он был сирота, у него отца не было. У матери трое ребят осталось

1933 год.

У меня родился сын Петя, 28 января 1933 года.

Муж приезжал домой только в отпуск на один месяц. Долго жить было нельзя. Как месяц отжил, так и в лес назначат. Так все мужчины уехали в Питер, и присылали нам деньги, чтобы платить налоги. Ну в колхоз не шли.

А старые женщины, нам всё говорят: «Не ходите в колхоз, антихрист сойдет с небес. И будут ремни вырезать, и печати ставить на груди». А мы-то, дураки, неграмотные, не смели идти против старых, они же умнее. Что мне было, 25 лет, когда Петю родила. И вот наложили на меня льну, и на всех на деревню по пять пудов трепаного, чистого. А где его взять? Надо бы в колхоз вступать и всё бы сняли. Нет, в колхоз не пойдем, как быки уперлись. Нас еще хлебом обложили. Увезли весь хлеб, который был в амбарах. Я поехала в Матвеево, это в другом районе. Взяла я сорок катушек ниток, да мануфактуры не знаю сколь. Как раз, когда сгорели, муж привез семьдесят метров после пожара. И вот лён я купила и с государством рассчиталась.

Живём дальше.

И вот как нас решили в колхоз загнать. Вот приходит весна, нам приказ из сельсовета, чтобы скот не спускать. Всё отходит под колхоз. Вот тут-то нас и прижали. И взошли в колхоз. И надо было свою землю обсеять, чем хочешь, что найдёшь. Овёс, ячмень, пшеница, горох. Ну было бы обсеяно. И рожь обобществили в колхоз. И все мужики приехали в деревню колхозный двор строить. Ну трое не приехали: мой муж, да брат двоюродный Скворцов Павел Александрович и Никифоров. Тогда мужики зарабатывали по три трудодня в день. А мы, бабёнки, по одному трудодню. Весь мой хлеб пошёл на людей. Что я сдала хлеба-то, пять лет работала, а своего не заработала.

Колхозные будни.Жнейка. Фото из архива Петровской библиотеки.
Колхозные будни.Жнейка.
Фото из архива Петровской библиотеки.

Когда родился сын Петя, то он был тоже очень спокойный. Плакал он, когда у него грызла грыжа. А как прошло, так опять стал спокойным. Я наняла няньку, девочку 14-ти лет. Ну была такая тихоня, лодырь. С маткой по миру ходила. А делать ни к чему не приучена. Мне было очень трудно.

А кока в колхоз не пошла, живёт себе хозяйкой. А осенью на неё налог единоличный шестьсот рублей. А где она может взять? Ей было около пятидесяти лет. И она ушла в няньки, землей она не пользовалась. Незаконно на неё наложили налог. Человек неграмотный, просто по злу, что в колхоз не идет.

Ну мужики двор поставили. Коней повели на колхозный двор. Отработали мужики лето, а в зиму-то все в Питер. А корму-то, накосили сена мало. Не хватит. Вот стали браковать коней и продавать. Продали больше десяти коней. Когда в колхоз-то зашли, приказали больше льну сеять. А у нас лен-то не растёт. Вот насеяли на хорошую землю лён, а хлеб по горам. У нас не стало ни льну, ни хлеба. Вот всё и уехали. Остались два старика, которые никогда в Питер не ездили. Один косы бил, другой лемехи вострил. И бригадира у нас на стало. А председатель был мужчина неграмотный. Он был портной, шил одежду. И жил он хорошо. Детей у него не было, только с женой. Он не мог написать своё имя и фамилиё, а ставил 00. А счёт он знал в уме, хорошо высчитывал. Стали бригадира выбирать. А кого? Все неграмотные. Бригадиру необходимо было знать таблицу умножения. Я таблицу знала. Ну высчитывать я не понимала. Что такое сотка и какой гектар, мне рассказали. И я взялась работать бригадиром. Умножала я хорошо, а делить не знала. Вот председатель меня научил как надо делить в уме. Сперва тысячи, а потом сотни, а потом десятки и единицы. Я скоро поняла, и стала делить в уме. Ну тут надо хорошую память. Ну а у меня память была хорошая. Ну за все ихние издевательства не надо бы садиться в бригадиры. А я, такая дура, не злодебная. Стали просить. Уполномоченный приехал, председатель сельсовета. И все колхозники стали просить, все стали ангелами, только садись.

А первый год что делали? Муж не в колхозе, а мне давали работу хуже, дали мне коня самого плохого. А моего коня другим прикрепили. Да и загнали беднягу, кто её пожалеет. Как кончится рабочий день, одна поехала на ней за соломой. Только приедет, вторая: «Кума, не выпрягай, я сейчас за дровами съезжу», только дров привезёт, третья ждёт: «Не выпрягай, я сейчас копну сена привезу. И каждая старалась поскорей, кнутом её стягали, а она, бедная, так устала, что едва ноги переставляла. А у меня сердце кровью обливалось. И сказать нельзя, колхозная, а не моя. Ну и загоняли за лето. У меня она была, даже прута не видела. Только скажешь: «Ну, Звёздка, пошла!». Ну когда её продали, и мои глаза не стали видеть, мне стало легче. Красивый конь, грива черная, голова кверху, складная, а сама гнедая, умница была.

1934 год.

Стала я работать бригадиром. Работала я честно. Каждому старалась записать работу правильно. И я проработала бригадиром до 1936 года. Всего было, кто ругал, а кто хвалил. Ну кто старался работать, того, куда не пошлёшь, он везде заработает. А кто не хотел, у того и дней нет. Бывало, дашь наряд на работу. Она ответит: «Сегодня я буду стирать». Завтра то же: «Я пойду на почту». А послезавтра в гости. А когда получают трудовую книжку, то смотрят: «А что у меня дней-то мало, а у той много?». А я записывала всё отдельно и представлю ей сколь дней она не работала. А ведь и хлеб и сено и солому, всё по трудодням давали. Тогда стали получше работать. Так и жили.

Все привыкли к колхозной жизни. Налогу стали платить меньше. А молоко и мясо, шерсть, яички, это так и платили. Жили не богато. Конечно, у кого мужья не пьяницы, те присылали из Ленинграда. А у кого совсем ничего нет, то тяжело жилось. Да, вот, я забыла написать. В 1934 году хутора, на снос постановили. И нас опять трясти. Тогда я купила в деревне дом в нашем колхозе, только в другой деревне — Игнатово шесть дворов всего. Муж так и в отпуск не приезжал два года, дом оплачивал. За хутор не получили страховки. Надо было с хутора снести все столбы, вырыть их, чтобы трактор пошел и плуг не сломал. Да где же их убрать. Если бы одна изба, а то дом пятистенный, да веранда, да два сарая, двор. Как всё это снести? Легче купить готовый. Так и сделали.

1935 год.

Стало мне полегче. Стали сознавать мои труды. Кто был хороший, середняк, он везде шёл, на любую работу. А кто был беднота, когда было всё единолично (а в колхозе их звали не беднота, а …) их так звали, то они работали так. Вот, бывало, все уже на работу собрались, а беднота только печку затопила. Вот и жди с них работы. Где попашет, там и плуг оставит. Где поборонит, там и борону оставит. А я пойду мерить и вижу — борона уже травой заросла. Бывало, таскала на себе борону. Ну потом на правлении стали так постановлять: если оставила, то сама и привези, ну без платы, этот час в трудодень не записывать. Стали меньше оставлять. В 1935 году дали, нам трактор, тоже одно горе. Так плохо пахал, так накорёжет, что лошади валялись. Нельзя совсем было боронить. А потом и совсем отказались, боронить: «Бороните сами, раз напортили». И вот, бывало, напашут тракторами, и надо мерить, сколь напахали. Я тоже мерила для себя сколь надо семян отпускать на посев. И вот раз намерила я столь гектар, а трактористы тоже намерили. И у всех получилось по разному. У одного примерно восемь гектар, у второго десять, у меня двенадцать, а у кого пятнадцать. Вот сели на лужок и давай пересчитывать. А я сижу, слушаю. У кого сколь, а у меня правильно. А трактористы были все грамотные. У кого пять классов, у кого и семь классов, а у кого четыре класса. А я была грамотея. И вот, сколь не считали, получилось столь, сколь я намерила. Они снова ходили мерить. И тогда бригадир тракторной бригады стал верить мне. И не стал больше мерить для себя. Я тогда взошла в доверие и трактористам и колхозникам.

Подруг я не заводила, все были для меня одинаковы. Кто, что заработал, тот то и получи. Заведи сегодня подругу, а завтра она тебя продаст. Все стали ангелы. А я помню 1933-й год, хватит, потерпела. Я стала греметь и в сельсовете. И премию стали начислять. Ну я премии никогда не брала, просила, отдайте тому-то, кто хорошо работал, безотказно. У них нет отходника, а у меня муж есть. Стали колхозные праздники справлять — 7 ноября и 1 мая. Стали резать баранов или телёнка. Стали стряпать. А на водку продадим хлеба и водки купим. Выбирали хороших стряпух. Кто обеды, кто с пирогами. Я горазда была пироги печь, хорошо получалось. Стали давать лошадей, по беседам ездить. Ну с условием, прикрепляли ответственного человека, чтобы коня не испортить. Беречь, как своего, берегли. А то было так — не наш конь, колхозный. И леший с ним, пускай сдыхает. Вот так всё это и было, и промотали. Многое потеряли. А всё себе убытки-то. С государством рассчитайся.

Стали мужички приезжать зимой в отпуск. И смотрят, на жён — каждый день надо идти в колхоз лён трепать да мять. А ведь мы лён-то сеяли только мешков наткать. Ведь лён-то у нас не растет. Мужьям это не нравилось, что только месяц поживешь и опять уезжай. А в колхоз-то их не заманишь, нет. Теперь единоличного поля не посеяно. Стали некоторые своих жён увозить с собой в Ленинград. Тут стали запрещать давать справки из колхоза. Ну семейные-то жили в колхозе, привыкли. Не надо было просить уже, что поработайте, пожалуйста, а сами шли. И бедноты не стало. А лодыри были. Вот опять дашь наряд. Она заболела. А раз заболела, давай справку от врача. А нет, то прогул. А к концу месяца увидят, что трудодней-то нет, кричат: «Меня бригадир обманул!», и на весь колхоз. А я уже научилась с такими людьми, лодырями. Стала все записывать в отдельную тетрадь. И когда бывало, прибежит кто-нибудь в правление, и жалуется счетоводу, меня вызывают. И я подам все сведения: где была, какого числа, что делала. Вот так и терпела. Надо было и свою усадьбу пахать. В первую очередь шла навстречу тем, кто хорошо работал.

Стало полегче работать, да и привыкла ко всему. Была уже хозяйкой всего колхоза. А председатель сел и ноги свешал на меня. Он знал, что дело у меня идёт. Сидит, да шьёт.

Да в то время и в Ленинграде не было ситцев. Там была очередь. Если где дают, то с ночи занимали очередь. И давали ситцу по десять метров в одни руки. Тогда мой муж, как выходной день, вставал в три часа ночи, занимал очередь в двух или трёх магазинах, и получал по десять метров. Ну не того, какого хотел, а какое достанется. Вот и присылал посылки по пятьдесят или шестьдесят метров всякого и фланели, и коленкора, и шерсти, и шёлку, и батиста, и всякой ткани. Чего давали, то и брал. Так и все наши мужички стали присылать посылками.

А с керосином тоже плохо было. Присылали из Питера тарами. По сорок литров бутыли. Малой скоростью шло до Антропово, а там на лошадях ездили до дома. Мне муж прислал две бутыли по сорок литров. Ну когда трактористы стали работать, то у них можно было купить. Ну кое-кому они тоже не давали. Боялись, что докажут. Надо было язык крепко держать.

1936 год.

Помню, когда я была бригадиром, в 1936 году попал медведь в капкан. Сколь было страха, удивления, беготни. Это раз пошёл старичок, лет восемьдесят ему было, за грибами. И с ним пошёл мальчик лет четырнадцати и по дороге в лесу их увидел медведь. Да как рявкнет. А старичок как напугался и даже авария получилась. Ну он пришел домой и заболел. И вскоре умер с испуга. А мальчик ничего, не так испугался. Прибежал в деревню, сказал, что медведь на Ивановском в капкан попал. Вот все забегали, как бы его посмотреть живого. Ведь живого не каждый видел. Все меня спрашивали отпустить. Ну я тогда пошла к председателю, объяснила. Ну он разрешил, пусть мол идут. А время-то было — горячая пора, август, лён таскали. Ну все и побежали, старые и малые. Как увидел их медведь, да как рявкнет, и все обратно. А как он затихнет, то опять к нему. И я тут же была. А у медведя нога в капкане, всю ногу-то сдавил. Только на жилах был капкан-то. Если бы жилы оторвал, то он бы ушел. Ну ему было тяжело, капкан был тяжел. Мужики, его убили, связали ноги. Пихнули жердь и понесли его в деревню. И дали весть охотнику. Когда охотник увез домой медведя, сварил часть мяса, привез мужикам медвежатины и самогона, а женщинам ведро меда. Моя дочь Аня была маленькая, ну помнит то, сколь из медведя вынули меда. Ей так казалось.

Пропустила, какие гулянья были. Бывало, в святки нарядятся наряженки, да по беседам и поедем, кто удалые-то были плясать, да песни петь. Ну и почудили. Ну я была не плясунья. Зато я была за сваху. Мне шло. Одеть было что, пальто и шаль были хорошие. Вот всю неделю по беседам, все приходы объедем. И не лень было все ночи гулять по тридцать километров за вечер. А потом по домам. А ребят-то своих в одну избу снесём к бабе Лизе нашей. Она всех на пол уложит спать повалкой. Да и вообще в деревне жить было веселее, чем в городе. В городе, куда ни пойди, везде деньги надо. А в деревне только не ленись. Всю зиму вечера, куда захочешь, туда и иди.

Ну жизнь деревенскую сломали колхозы. Если бы не колхозы, то я ни куда бы не уехала с родины. Как говорится пословица: «Живёшь дома, береги честь рода. А на чужой стороне береги родину». В город или в чужую сторону уезжали те, кто-то чем-то обесславился. А кто живет по человечески, он всех знает и его все знают. И поэтому ему всегда ото всех хвала и уважение. Возьми сейчас пример. Вот и на заводе, кто все время работает на одном месте, ему тоже почёт. А кто труженик, ему везде уважение. А лодырей никто не любит.

1937 год.

Вот стали колхозники к мужьям ездить на зиму в гости. Приедут, да рассказывают, как хорошо-то в Ленинграде, какой Невский. Вот мы и думаем — неужели мы никогда не увидим, что такое за Невский. Все почти переездили, а мне всё нельзя. И некому меня заменить.

В 1937 году я родила двойню, сына Александра и дочь Тоню. Ну они мало жили, девять дней и умерли оба в один день. Я была замучена работой. Весь колхоз на мне и дома всё хозяйство. Я их месяц не доносила. Работы было очень много. Была дурковатая. Надо было дать наряд рабочим, да и отдыхай. А я думала, всё одна схвачу, и всё мне надо было. А вот сейчас-то и вспоминаю, какая же я дура была, зачем так работала. Кого я удивила? А всё на похвальбе была зато. Сейчас и сломалася, вот и села безо время. Кто работали через ножку понемножку тот и сейчас здоров.

Ребята мои ещё малы. Коле десять лет, Ане семь лет, а Пете четыре года. Опишу о Пете. В четыре года он ходил один на повить писать и в теми. Бывало, спросишь: «Ты куда?» И он скажет: «Писать» и один в теми идет. Был такой не боязливый, молодец. А тоже рос смирный. Его все ребята забижали. Он никого и никогда не обижал.

Придёшь, бывало с работы, а они все меня ждут ужинать, да все и уснут. Ноги грязные, все переколоты до крови. А мне все некогда. И когда иду, ждут, как мама раздевается, то-то они радовались. Всё на столе — хлеб, ложки, чашки. И кринки все по лавке расставлены, только корову дои. Корова была хорошая, много доила.

Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

В 1937 году муж приехал в отпуск. Как раз я при нём и родила двойню. Он и хоронил их. Когда я родила, муж пошёл к председателю, нет ли водки, надо угостить бабку-повитуху. И такой был стеснительный, что ему было стыдно сказать, что мол двое родились. А сказал, что жена сына родила. А жена председателя спросила,- кого Дуняшка родила. Он сказал, что дочку. И шла конюх на конюшню, и спросила,- кого бог дал? А он ответил: «Всего надавал». Ну не дурак ли был? Вот и гадали на деревне. Один говорит сына, вторая — дочку, а третья — всего бог надавал. И стесняются ко мне придти,узнать, в чём дело. Ну вся деревня всё узнала. Пошел муж в сельсовет и записал одного сына. А потом пошел к попу, окрестить надо, и говорит «Батюшка, жена родила, приди окрестить, да двоих, хотя я записал одного в сельсовете. Можно будет?» — «Можно, можно»- говорит поп и пришёл поп на дом и окрестил. Попа угостили. Они тоже любили выпить. Так что, этих ребят нет в живых. А то бы и сейчас вспоминали этот анекдот. Вот какой был у меня муж. А ведь, не дурак. А какой стеснительный, хуже дурака.

И вот, мне дали отпуск месяц. Пока нашли заместителя мне, как бригадиру, осенью, я стала проситься в Ленинград на 7 ноября. В колхозе всё сработали, с полей убрали и меня отпустили.

Евдокия Константиновна. Довоенный Питерский снимок. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна.
Довоенный Питерский снимок.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

Поехала я к мужу в гости 4-ого ноября, приехала 5-ого на праздник. Мужу послала телеграмму. Ой, что было, не описать всего. Надела я зимнее пальто, у меня было на белом меху пальто. И мужу взяла зимнее пальто. Вот поезд-то подошёл, да как свистнет, ещё в Антропово. А я так назад и попятилась от страха подальше, полезла я в вагон, а сумки-то тяжёлые. Я на коленку-то встала на ступеньку-то, и никак не встать. И народ-то задерживаю. Кричат:- «Полезай в вагон!». А я ни с места, не встать. Вот мне подали руку и подняли меня в вагон. А кто меня провожал, я не попрощалась, поезд уже пошёл. Иду в вагоне и жду, где же сесть, смотрю, где свободное место, везде узко. Ну, ладно, еду сутки. Вот говорят, скоро Ленинград. Да как я заволновалась,- если муж не встретит, куда я пойду, не знаю. В одном вагоне столь народу, даже ума не хватило спросить. Ну вот одна старушка меня спросила: «А какой адрес, куда едешь?» Я сказала: «Апраксин переулок». Тогда она меня и успокоила. Говорит: «Не волнуйся, я тебя провожу».

Вот приехали, вышла из вагона. Всех встречают. А мой непутевый, меня и не встретил. Вот так, спасибо этой старушке. Пошли мы с ней, она помогла, сдала я вещи в камеру хранения. И пошли пешком. Она жила на Фонтанке. Я ей помогла нести вещи. А потом пошли к нам. Пришли к нашей комнате. Только стали стучать, вот муж-то и бежит, весь перепотел. А меня не встретил. Он был на вокзале. Сказали, что поезд опаздывает на столько-то часов. Он и пошёл  домой. А что бы посидеть на вокзале. А когда он пришел во второй раз, то поезд пришёл раньше. И вот так получилось нескладно. Я уже на него рассердилась: «К лешему и с Питером». Настроение сломалось. Ну поехали с ним за багажом. Я привезла большое ведро грибов, рыжиков, да груздей. Да целого барана. Вот стали варить суп на плите. Пережгла я все руки, суп из кастрюли бежит, весь взвар сбежал. В деревне-то нет плит, а русская печка. Не надо тряпку прихватывать, а ухватом.

Ладно, пришел праздник. Пошла к брату в гости (Ивану Константиновичу). Брат жил на площади Труда. И прошли по набережной Невы. Пароходы стоят, все наряжены лампочками. Горит везде: «20 лет, 20 лет». Красота! Вот я и думаю: «Вот где рай-то, да царствие небесное!». Не наглядеться. Как всё хорошо!

Пришли к брату в гости. Поставили на стол селёдочку, колбаски, картофеля немного. Пирога испекли, а пирог-то тоненький. Я взяла пирога кусок, когда выпили и закусили. А мне мало. Я второй взяла, мне тоже мало. А третий-то брать стыдно. И пошла я домой голодная. В деревне-то поставишь чашку студня, да мяса с картошкой, огурцов полную тарелку, грибов груздь к груздю маленькие, да крупник весь в масле. Накормишь хоть двадцать человек, а хлеба-то нарезали тоненько, раз кусил и нет.

Пошли мы к другому брату. Там еще чище, совсем есть нечего, только выпить, да закусить. Ну мы из еды ничего не брали, а без поллитра не ходили. Вот я опять голодная. Домой пришла и говорю: «Иди, купи булки, я есть хочу». А он говорит: «Ты же в гостях была?»

Потом пошли к соседке в гости. Она недавно приехала жить из деревни. Вот та ставит тарелку супа, картошки сковороду, огурцов и селедку, колбасы много и сыра. И хлеба нарезала не так, как блинчики. А нарезала сукроем, по деревенскому. Выпили и она мне говорит: «Дуняшка, ешь, ты не стесняйся, а то ведь голодная будешь. Я, говорит, приехала первый раз и везде была голодная. Здесь мало едят, не как в деревне». А я тогда ей и говорю всю правду , что я была, в трех гостях и везде не наедалась.

К нам стали приходить соседи, ведь к Макарову жёнка приехала. Я ставила картофеля и тарелку грибов. Вот выпьют, да прихваливают: «Вот грибки-то хороши». Да за неделю ведро-то и опиздячили, то есть съели. А когда барана варила, то придут, бывало на кухню и говорят: «Да, мяско-то деревенское». И не один раз говорили. А я мужа спросила: «А почему они знают, что мяско-то деревенское?». А муж сказал:- «Поживёшь и узнаешь, поймёшь». Живу, варю. И когда мясо стало всё, то я пошла в магазин за мясом. И гляжу, плохого взять, подешевле брезговаю, оно дохлое. А хорошее мясо — дорогое денег жаль. Вот я и поняла, что такое мясо-то деревенское.

Мясо купи, картофеля, капусты, хлеба, всё надо купить. А дома-то не надо покупать хлеб, картофель, мясо, грибы, огурцы, капусту, лук, да всё своё кроме сахара. Есть, дак есть, а нет и не надо. Мы привыкли к холодной воде и без сахара.

Поехали мы с мужем к сестре в гости, в Ивановское (к Пане, она с мужем приехала из Костромской сюда жить под Ленинград). Муж взял меня под руку, а я:  «Что ты? Зачем, мы ведь не молодые. На нас глядеть будут». И пошли так. И вот подошли к Московскому вокзалу и гляжу, мужа нет, куда делся, не знаю. Спросила я одного, который на вид самостоятельный: «Как мне пройти на Московский вокзал?». Он мне сказал: «Зайдите слева». Ну я ему не поверила. Спрашиваю другого. То же самое отвечает: «Зайдите с Лиговки слева». И думаю, как бы обратно уехать в Апраксин двор. Где остановка не знаю. И пошла я к милиционеру. А он мне машет рукой, не смей сюда ходить. А на площади Восстания ходили трамваи, по Лиговке и по Невскому, крест на крест. И он махал, кому куда ехать. Вот я встала к столбу, где фонари-то горели, да где я потерялась, и стою в сторонке от народа. Вот муж и бежит, весь мокрый, пот с него градом льёт. «Где ты была? я весь вокзал обегал, все кассы, нигде тебя нет, сейчас поезд пойдет» — это он мне.

А я ему: «Пошел ты к лешему! Я никуда не поеду, дай мне денег на трамвай». А он меня тащит, как пьяную, а я нийду. Ну он был сильный, меня смог и утащил. Вот сели в вагон, я ни слова, молчу, и он молчит. Приехали к Пане в гости, выпили, и вот мой муж начал рассказывать, как мы ехали. Смеху было полно.

Я долго не понимала как трамвай ходит. Мне всё казалось, что в одну сторону. Вот я поехала одна на Красную улицу. Муж посадил меня на трамвай и сказал остановку — площадь Труда, и рассказал, как дальше идти до дома братки. Я приехала до этого места, слезла и пошла. Прихожу, а братова жена и спрашивает: «Ты одна?» Я ответила: «Одна». «А как же ты нашла?» А я сказала: «Сестриченька, я по колоде». Когда я с мужем была, то мы стояли от ветра у той колоды, ждали трамвая. И она смеется: «Где же там колода? я десять лет живу, а колоды не видела». А я её уверяю, что колода крашеная, голубого цвета. Ну я у их ночевала, а утром меня невестка пошла провожать. Подходим к остановке и смотрю:- «Ой! Сестриченька, это ж ларёк, а там армяшка торгует шнурками, гуталином». Вот тебе и колода. Насмешила я всех.

Надоел мне Ленинград. Меня отпустили на три месяца, а я нажилась в один месяц. Как бы скорее домой. Дочь Аня ходила в школу и Коля. Как там с ними кока справляется. Провожай меня домой, говорю. И вот я пожила ноябрь и декабрь и больше на стала. Ходила я за капустой и облила рассолом пальто. Провались всё, как мне было жаль его. И я собралась домой, написала письмо, что я еду. А ребята пишут:- Мама, тебя все ждут, хотят тебя в кладовщики сажать. Я спросила мужа:- Что же мне делать? Браться или нет? И он сказал:- Сумеешь, берись, а не сумеешь, не берись. Ты сама больше знаешь. Вот так и думай сама. В Ленинграде меня ничего уже не интересовало, ни Невский, ничего. Да, раз пошли с мужем в кино, Чапаева смотрели. Как конница-то бежала прямо на нас, я как вцепилась в соседа. А муж сидел как-то слева, а я справа. Да как крикну. Ну и было тоже смеху досыта.

Я собралась домой 5 января 1938 года и приехала домой в самое Рождество, 7-го января. И говорю себе, что я так соскучила по ребятам, и нагостилася, и насмешила, и хватит. И больше я никогда не поеду. У меня голова болела, всё время, пока я жила два месяца. Сплю и всё спать хочу и не высыпалась. И сказала мужу: — «Вот вырастут ребята, бери их с собой и устраивай на работу, а ко мне будешь в отпуск ездить».

1938 год.

Где дети там и материнское сердце. Приехала я домой, а снегу-то много. А в Питере снегу я не видела, жила в центре города, да на улице темно.

Приехала, радости полно. А рассказов, кто что рассказывает. Кока на ребят жалуется, что не слушались. А ребята на коку, что она нас не кормила. Вот и разбери.

Как я прислала телеграмму, чтобы встречали, и сразу же назначили собрание к моему приезду. Я повела коня на конюшню, а мне уже сообщили, что тебя хотят выбирать в кладовщики. Я иду с конюшни, а меня уже караулят:- Зайди на собрание. Спросили, как погостила. Я не шла на собрание, говорю что озябла с дороги. Ну говорят, мы тебя не задержим. Только вопрос таков, хотим тебя выбрать в кладовщики. Я — Нет, нет, я неграмотная, насижу себе тюрьму. А за столом сидят уполномоченный с района, агроном, председатель сельсовета и наш председатель колхоза. Ну на меня не поглядели, что неграмотная, а выбрали на голосование. Все подняли руки, а которые обе руки. Я ни в какую, что я насижу беды. А мне в ответ:- Не пойдешь в тюрьму, мы тебе все доверяем, ты домой не понесешь, выбираем Макарову. Вот я иду домой, а соседка, рядом жили (тетя Паня, она сейчас на Невском живет) кричит коке в окно:- Тетя Паня, поздравляй свою невестку, в кладовщики выбрали. Кока заругалась:- Ты никогда дома не живешь.

А чтоб ей жить со мной, нет не хочу в колхозе. Конечно, я жила хорошо, муж присылал много, и я взялась в кладовой работать. Вот, с меня бригадирство сняли. А кладовые принимала, будто кладовщик хлеба унёс, и клеть была не заперта. Вот по этой причине и сняли, пока я в Ленинграде была. Начала я работать, боялась как бы всё было правильно и всё точно. А потом вошла в такое доверие, вези хоть воз хлеба. Ну я не брала. Я была и так сыта и одета. Работала честно. Ну колхозников не обижала, кому есть за что. И кладовщиком мне лучше нравилось, много спокойнее. Только переживала, чтоб мышей не впустить, да сырой хлеб не загорелся бы. А бригадир — это собачья должность.

Все стали лучше жить. И беседы справляла молодежь. И праздники делали хорошие. У нас праздник был Введеньев день, 4-го декабря и Спас Преображенья 19-го августа. И за ягодами ходили, и песен много пели. Вот, помню, такую пели, когда пошли колхозы:
В колхоз пошла, юбка новая. Из колхоза пошла, жопа голая.
Всё колхозы, всё колхозы, записались все в колхоз,
А осталось от колхоза не пришей собаке хвост,
Я иду мимо колхоза, а колхозники сидят,
Они острыми зубами кобылятину едят.
Шла корова из колхоза, задери Арина нос.
Отрубите хвост по жопу, не пойду больше в колхоз.
Бога нет, царя не надо, всех угодников в кабак,
Приезжала Божья матерь дезертиров забирать.

И вот, пришло лето. Нового бригадира выбрали. Она считать умела, но лодырь страшная. Спала, уже когда колхозники разбудят. Все стали недовольные. Когда яровую отсеялись, и меня опять в бригадиры стали просить до осени, до нового урожая.

Вот куда мне было, трудно трудодни девать. Тридцать трудодней кладовщик, да тридцать трудодней бригадир. Если бы были золовки дома, только бы пришли, да ушли. Я же перерабатывала. Все косят и я косила. Я взяла и бригадирство. Еще надо было кого-то выбирать заведующим фермы. А у нас еще мало было скота, овцы, коровы, нетеля. И опять меня выбирают. И вот, как-то пришла повестка в сельсовет явиться на собрание председателю колхоза, бригадиру, кладовщику и заведующей фермы. И я пошла с председателем колхоза Осокиным. Пришли, сели, нас записывают:- Колхоз Жданов, председатель здесь? Да, здесь, Осокин. Бригадир здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Кладовщик здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Заведующий фермой здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. А секретарем собрания был Михаил Антипанов, он и говорит:- Так что же ты, Осокин, весь колхоз на Макарову взвалил? А он:- Да, я бы и печать отдал, да не берёт! Вот так всё и было.

Колхозники колхоза им.Жданова. Фото их архива Петровской библиотеки.
Колхозники колхоза им.Жданова.
Фото их архива Петровской библиотеки.

Сколь надо было пережить. Я ходила нарядная, муж прислал мне очень много кофт да свитер шерстяной. Я на каждое собрание одевала, новое. Ну было зло и ненависть. Кто-то жалел, меня, что сирота. Бог счастья дал, муж хороший. А кто-то другое творил. Раз я развешала белье на мороз зимой, и много белья перерезали. И у тети Пани тоже (которая сейчас живет на Невском). Ну у неё-то разрезали что не нужно ей было. А я так думаю и сейчас, это она сделала. Она такая завидущая, только бы было у неё.

В 1938-ом году я родила дочь, Тоней звали. Очень была девочка хорошая, лучше всех. А почему лучше? Дак вот почему — она была у меня  седьмая дочь. И такая была ненаглядная и умная. И как на ту участь росла, что мало поживет. И мне старухи говаривали — будет ли жить, больно у неё ум не по возрасту. Она умерла по третьему году. Она простыла. У неё было воспаление легких. Я её не свозила в больницу, ничего не признали. А на завтра в сутки она умерла.

Да, по правде сказать, я была большая дура. Не умела ценить мужа, не умела беречь детей и не сумела сберечь свое здоровье. А сейчас и хорошая жизнь, да все поздно. Всегда было некогда, всё бегом. Зачем надо было весь колхоз держать? Лучше бы было лишний час дома уделить с ребятами. Шила всё по ночам. Днём в обед скрою, а ночью сошью. Не только себе, и людям шила. Тоже, Христом богом просили, сшить.

1939 год.

Наш председатель задумал уехать в Ленинград. Документы выправил всё в порядке. А из колхоза никого не отпускали. Ну тут всё было сделано. И вот сделали собрание. И что же? Опять меня выбрали в председатели, опять все на голосование, единогласно прошла. Назначили другого кладовщика. Завтра делать ревизию.

Подали мне печать и чековую книжку.

Я иду домой, а коке уже сообщили: Вот мол еще повысили должность. Я пришла домой, а кока говорит:- Что ты делаешь? Такие дети малые, ты насидишь тюрьму, и ребят оставишь. Правда, сажали в тюрьму, ну за какую-то причину, а я ведь честно работала. И вот, я ночь ночевала председателем колхоза. Пришла утром в правление, там меня уже ждали. Я и говорю:- Вот вам печать и чековая книжка. Я работать не буду, у меня четверо детей и золовка уходит от меня. Я не могу ездить в район. А председателя часто вызывали в район. Вот так и не стала председателем, и работала кладовщиком.

Бригадира нашли, и заведующую фермой тоже нашли. У меня стала одна должность. Да, ведь, и незаконно, кладовщик и бригадир вместе. Этого не должно быть.

Ребята подрастали. Коля ходил в школу и Аня. А Петю с Тонюшкой оставляла. Няньку я не нанимала. Скотина была — корова и овец было много. Налоги также платили: молоко, мясо, яички, картофель, шерсть с овцы и ягнят, и облигации навешивали. Придут с района и сидим день на собрании. Никто не подписывается, денег нет. Налог самообложения, страховка, да еще облигации. Очень трудно было. Ну как налог на молоко, так всех тяжелее. От малых детей отдай всё молоко, а чем ребят кормить? Ведь надо было отдать триста литров, да на жирность еще сотню. Очень тяжело жилось тем, у кого не было промышленника в доме.

В колхозе стало хуже. Поставили председателем другую, но ненадежную. Она была рада, что её выбрали. У неё тоже было двое детей. Она их оставляла одних и ехала куда ей было надо, где до делу, где не по делу. Где питерщиков привезет, всё копейку заработает. Лентяйка хорошая была. Не годилась она на эту работу. Ну и не много она посидела, её сняли. Поставили вторую женщину. А мужики все довыгреба уехали в Ленинград. И колхоз стал рухнуть, рабочая сила разъехалась.

1940 год.

Вот новое постановление прислали. У кого маленькая деревня, то идёт на снос. Чтобы было не менее пятнадцати домов. Не знали что и придумать. И вот наша деревня Игнатова пошла на снос, у нас всего было шесть дворов, да и деревня в стороне. И вот одна уехала к племяннице жить, вторая, к дочери, третья, к сестре, а двое в Ленинград, у них было по одному ребенку. А я сама пятая. Куда поедешь? Я лето прожила дома. Одна в деревне жила. Ко мне тогда воры лезли. Ну запоры были очень крепкие. Лезли во двор. Я услышала шорох ненормальный и думала корова, может, рогами в яслях засела. Зажгла фонарь и на двор. Корова лежит, всё тихо. Только снова легла, слышу опять шорох. Тогда я опять пошла в горницу на повить. Взяла два чемодана хорошего и поставила на палати. Я чувствую — кто-то лезет, у меня и сон пропал. Время было двенадцать ночи. А топор был в избе. Если полезут в окно, думаю, буду топором по рукам рубить. Опять легла, а уже не уснуть, сон пропал. В окошко боюсь глядеть. И вот они во двор не попали, и пришли к избе за лестницей и стали лестницу брать. А муж мой лестницу-то прибил гвоздями к крыше, чтобы ребята не уронили. Вот они как дернули лестницу-то, так простенок и затрёсся. Тогда я встала, огонь зажгла во весь свет, и сама от окошка подальше. Кто знает, может с ружьем. Ну так и ушли, не влезли. А ведь слыхом земля полнится, что мол хорошо живет, да и кладовщик, мол всего есть.

На другой день утром ко мне заходит наша колхозница и говорит: «Дуняшка, ты жива? Ведь Шурку-то мою обокрали». А её Шурка жила от меня в одном километре от деревни. И дом её был с краю. И у ей открыли двор и увели корову. И она с печки увидела, как они фонариком осветили. И она из окошка выскочила, да в деревню. А погода-то была, немножко снежку напорошило. Ну корову нашли.

Ну напугали меня очень. После этого я не спала две ночи, а на третью ночь так уснула, хоть по бревну, разбери весь дом. Мне стало боязно, ребята малы были. Я стала переезжать в деревню, в пустой дом, хозяева уехали в Ленинград. А переехали опять в Алешково. Дом был неустроенный. Тогда я стала мужу писать — надо еще покупать дом в деревне. А он мне пишет, что всё надоело, сколь можно строиться. Приеду и увезу в Ленинград. А в Ленинграде с жильем было плохо и он устроился под Ленинградом в колхоз, где жила моя сестра Паня. Как Тонюшку похоронила, у меня осталось трое детей и все уже большие, четырнадцать лет, одиннадцать лет и семь лет.

1941 год.

Вот я и отжила. Приехал муж домой и говорит:- Поедем в Ивановское (под Ленинград) к сестре Пане. Как у меня сердце забодело, чего с собой-то брать. Всего-то ведь, не взять. Продали корову и овец. Свезла я два воза к тетушке, воз хлеба и воз добра на сохранение, а домашнюю посуду соседу пока. С собой взяла чемодан нешитого. Подошла я к сундуку, и стою и говорю:- Не знаю, что делать. От одного берега отстану, а как к другому пристану. Сердце так болит. Ведь я дома-то всему хозяйка, и в колхозе. А как я там буду? Я дома-то умею жить, а там я не умею. А муж и говорит: Ну, чего бояться? На деле покажет, научишься и там.

Вот поехали в феврале месяце 1941 года. Ну, у сестры было две комнаты маленькие. И думали так, что возьмем лесу и поставим дом вместе и строить на два хода. А жизнь-то по другому. Взошла я в колхоз, меня сразу взяли, документы у меня хорошие.

Отработала я три месяца и война. Вот и вся моя жизнь кончилася. Надо бы сразу домой ехать, а я думаю,- пособеру урожай-то и уеду. Мне в Ивановском не нравилось. Всё куплено, хлеб и картофель. А коровы-то не было. Деньги шли как вода, а нас пять человек. А в колхоз пришла, я новенькая. Куда хуже, где тяжелее, там и меня посылали. Я была очень здоровая, мне было тридцать четыре года. Я была в силе, и никакое дело из рук не валилось.

Как посеяли яровую, все посадили огурцы, и 15-го июня поехали гулять в Ленинград. Хороших работников отобрали и всем премию дали. Вот пошли сразу в кино, потом в ресторан. А вечером в театр, в Пушкинский. Я гуляла одна без мужа. Ему тоже дали билет, а потом отобрали. Один партёйный был, а ему не дали билета. Так что правды не было и нет, и никогда не будет. Так и я приехала новенькая. Колхоз был овощной, расценок я не знаю, работала на благо святых. Вот, 15 июня отгуляли, а 22-го июня Война. Очень глупо я сделала. Надо бы сразу ехать домой. И сын был бы жив. А я сразу не поехала, а потом ребята заболели, Петя и у сестры дети. Какой-то черной оспой. И всех их увезли в Боткинские бараки, в заразное. За день до прихода немцев. Петю и Миньку (сестрин сын с 1929 года) домой привезли. А Лиду и Тамару (младшие сестрины дочери) оставили на два дня, и так их и не привезли.

Пока не было немца, то пригнали к нам солдат урожай собирать. Всё начальство сбежалось:- Копайте картофель и морковь, снабжайте Ленинград. Я была бригадиром. Как бригадира взяли на фронт так меня и поставили. 27-ого августа очень много тонн сдали и погрузили на баржи. А нас хотели увезти на барже тридцатого августа.

А 28-ого августа немец захватил наше село. И стались мы в плену, никуда нам не уехать. Пришла беда — мужа ранили. Он был на оборонных работах. Снаряд разорвался на поле. Их стояло девять человек, кого на смерть, кого ранило. Вот его ранило в ногу и в лицо.

Когда немец пришел мы все в подпол забралися. И боимся вылезать, что сейчас всех перестреляют. А потом один из ребят вылез и поглядел в окно. А там наши колхозники стоят и с немцем разговаривают. Им переводчик рассказывает: — Идите в лес на три дня. Через три дня Ленинград возьмем и все домой придете. И будете жить по новому. Мясо, молоко, яйки не будете платить Сталину, всё будет хорошо.

А мы в лес не пошли, а на Неву. На Неве стояли штабеля с тёсом. Мы там сидели двое суток. Сидим под тёсом и глядим, как горели катера. И подошел пассажирский пароход. Кто шел в Ивановское, того не били. А кто поплыл через Неву, тех стали убивать. Четыре катера сожгли. А потом в пороги зашел большой пароход и не дошел до пристани, завернул обратно. Не знаем, его расстреляли или нет.

И вот, после двух суток мы пришли домой. А к нашему дому подъехала машина. Да как из-за Невы наши стали стрелять из пушек, мы опять все под пол. А нас было десять человек, я пятая и сестра тоже пятая. Как дал снаряд в простенок, так и пробил его. А нас всех пылью засыпало, не вздохнуть. А как ещё дал снаряд, да прямо в сарай. Панину корову убило, так на части и разлетелась. А мой сарай цел остался и корова цела. Вот, как бой затих, мы сразу пошли в лес. А ведь так напуганы, все стали как ненормальные. Всего боимся, вот сейчас убьют. Взяли корову на верёвку и повели в лес. Ещё взяли ведро, кастрюлю, чашку и всем по ложке, топор и одеяло. И на всех надела новую одежду и новые сапоги. Пошли в лес 1-го сентября 1941 года. Ещё взяла мешок нешитого и стали его менять на жмых, на картофель. В лесу сидели и ждали, когда Ленинград возьмут.

А когда пошли мы в лес, то нас из-за Невы заметили, да по нам стали бить. Как снаряд разорвался, так меня и корову прямо в канаву отбросило, и корова на меня упала и все лежим. А второй снаряд не упал на это место, а вперёд на несколько метров. Примерно метра четыре или пять, не больше. И вот пять снарядов подряд разорвались и больше не стали бить. Мы встали и пошли. В лесу там столь наделано окопов, весь лес изрыт. Да, всё строевым лесом, да два ряда накат, чтобы снарядом не пробило. И мы стали копать окоп. Сидим в окопе и ждём у моря погоды. Тоже дураков было много. Кто умный-то, сразу ехали дальше в тыл от фронта. А мы сидим. Утром бою нет, мы бежим на поле за картофелем. Накопаем, сколь унести, да опять в лес. А вещи мы все спустили подпол и закрыли. А шкаф, я повернула зеркалом к стене. Так и сестра сделала. Все вещи, и обувь, и посуду, и кровати всё спустили в яму. Яма-то большая, картофель хранили по зимам. И вот наше поле всё прокопали за неделю. И капусту и морковь. Всё выкопали.

А сколь было населения, что осталось за немцем. Отрадное, поселок было десять тысяч население, да Пелла, да и Ивановское. И все на наше поле. Многие-то работали в Ленинграде, а жили здесь и кормилися городом. Когда я пошла в лес, поросенка оставила дома. Дала ему корму, думаю-посидит дня два, а потом зарежем. Да и соли-то нет, тепло. Вот иду утром, он кричит. И опять надавала ему корму, и опять в лес. И говорю мужу:- Надо завтра резать. А куда мясо-то девать? Ничего нет,- ни соли, ни кадки. Вот идем домой, а уж поросенок не кричит и сарай открыт. Немцы его зарезали. Мне и говорят, что живым его тащили по большаку.

А когда собирались мы в лес, то я закопала картофеля в яму восемь мешков со своей усадьбы. И ту нашли и вырыли. И мы остались безо всего. Живём в лесу день, неделю, месяц, а Ленинград всё ещё не взяли. А наше село каждый день всё горит и горит. И за месяц всё село сгорело. Прожили в лесу два месяца, сентябрь и октябрь. Окопы были хорошие, ну стало холодно.

А наши солдаты осталися в лесу, в плен не сдавалися, а к нашим им не попасть. Придут к нашим окопам, дадим картофеля и говорим:- Ребята, только у окопов не находитеся, а то нас всех убьют. Вот они стали убивать немцев. А немец обозлел. И нас всех из леса выгнал, чтобы за два часа очистить лес.

И приказали нам всем на торфоразработки в бараки уходить. Мужиков забрали на работу, а я осталася с ребятами, мужа взяли, хотя и ранен; был. И вот я и домучилася перевозить вещи. Да сын Коля помогал. И оставить жаль и нести силы нет. Я отнесу сто метров, да вернуся за другими вещами. У одних узлов Аня сидит, а у других Петя. Вот так и таскала, и весь день с утра до ночи. Кто раньше пришли на поселок, тот занял место получше. А нам, что осталося. Не было ни одного стекла. Стали торфом все стекла закладать. А плита-то была. Стали топить и варить картофель, все есть хотим. А хлеба два месяца не видели куска. Да, вот и картофеля не стало. Осталася на поле хряпа из капусты, и ту стали собирать. И той не стало. Стала я ходить менять вещи на картофель, километров за двадцать. Шапки да Нечерпит, Жожжино, Кирсино,- вот эти деревни были сытые. Они урожай сами собрали и себе. А нас, с Ивановского много, и все пошли менять. И там не стали нам менять.

Узнали мы бойню немецкую, где лошади были убиты, где и сдохли. Вот, мы конину стали есть. А в тыл ехать — закрыли проезд, нас не пропускали. Немец нам ничего не помогал, а всё отбирал. У многих отобрал коров, ещё в лесу жили. А я, как на поселок пришла, так у всех отобрал коров. И у меня отобрали. Ну был староста, ему доверили резать. Вообще, не знаю, может сам староста и взял корову. Мы её увели в лес, и он её зарезал. И мне дал немного мяса. Вот тут-то, без коровы стало голодно.

А моя сестра Паня всё жила в Ивановском. Там сделали окопы и много семей жили. Ну, когда всё село сожгли, то она стала проситься к нам на поселок. Я приехала к ней на саночках,- снегу уже накутило. Положили её вещи и повезли. У неё было при себе трое детей,- сыну одиннадцатый год, да сыну два года и девочке два месяца. А две девочки остались в Ленинграде, семь лет и три года. Когда её везли, мы свои саночки довезли до дома. А муж её, Михаил, не смог везти. Оставил всё на дороге и пошёл напорожняк. У него признавали язву и он на фронт был не взят, у него был белый билет.

Когда все были дома, Паня говорит:- Надо завтра сходить за остальными вещами, что на дороге оставлены. Ну договорилися все помочь. Нас в комнате жили двенадцать человек, а комната была пятнадцать метров. Утром встали. Я проснулася первая и говорю Пане:- Я очень плохой сон видела, всё к покойнику, а мне слезы. Сегодня пятница и праздник Михайлов день. Это было 21-ого ноября 1941 года. Я боялася бомбежки. От снаряда можно спастися, ну от бомбы не спасешься. И сердце так и ныло. Даже так,  как будто сейчас что-то случится. И за полчаса до расстрела сестра и говорит мне:- Расскажи мне сон ещё раз. Я рассказала, она мне и говорит:- Твой сон такой,- меня убьют, а ты будешь плакать. У меня,- она говорила,- так сердце болит, мне войну не пережить. Вот её слова последние. Перед самым расстрелом она сказала.

А я такой видела сон. Стою я под горой у худой ржи. И летят немецкие самолеты и с таким визгом. Я испугалася и упала в эту рожь. И лежала, до тех пор , когда они пролетят. Когда самолеты пролетели, тогда я встала и пошла в эту гору. Взошла я на гору и гляжу,- как наехало народу на наше колхозное поле. Пашут, сеют и боронят, и так быстро заборонили. И подходят ко мне два немца. А я им и говорю:- Ах, батюшки, что это делают, всё наше поле запахали. Куда же наши колхозники поедут. А немец мне и говорит:- Куда хотят, туда и едут, раз не подчинилися закону. А я им говорю:- Возьмите меня в колхоз. А немец сказал:- Иди. Потом меня немец и спрашивает:- Который час. Тогда я вижу, у меня на груди золотые часы. Я открыла часы и говорю:- Одиннадцать часов. Потом я вижу,- у меня на правой руке золотой браслет и я проснулася. И сразу же рассказываю сон. А сон был на пятницу и в Михайлов день. А праздничный сон сбывается до обеда. Я и говорю:- идёшь в гору — к горю. Рожь,- это ложь. Пашут, сеют и боронят,- это к покойнику. Золото — к слезам. А одна говорит, Стешей звали женщину:- Я снам не верю ни каким, наедимся конины, мол, всего наспится, пойдемте. Ну раз, чужая идёт, а как же я не пойду помочь родной сестре и пошли. Ну сердце разрывалося. А я сказала Коле:- Не ходи ты, я одна пойду. А он мне сказал:- Нет, мама, я когда с тобой то у меня и сердце спокойнее. А когда я один, то нигде места не нахожу. Вот и пошли пять человек из комнаты я, Коля,

Паня и Стеша с племянницей. И на улицу вышли еще пять человек, они пошли с нами. Пришли мы в деревню Захожье, на улице ни души нет. Одна женщина говорит нам с крыльца:- Куда вы идёте, нельзя ходить. Немцы злые, партизаны убили двух немцев ночью. А приказ был таков, за каждого убитого немца расстрелять десять человек русских. Ну расстреливали до этого мужчин, а женщин и детей не стреляли. Ну мы пошли. И тут, как тут, немцы. И они стали по нам стрелять. Паню, сестру, первую убили, она впереди шла. Только сказала:- Дунюшка, прости, я убита, милые мои деточки, осталися вы несчастные. И больше я её не слышала. Сразу все упали. Второго Колю:- Мама, я убит. Мама, спасайся ты, у тебя Нюшка с Петей есть! А я обняла его, да и говорю:- Коленька, поползем в канаву, я тебе рану-то перевяжу. И как еще пуля в него попала и мне в руку (а нас били разрывными пулями) он повернулся вверх лицом, а у него и губы посинели. И говорит:- Мама, мне пять минут осталось жить, ты-то спасайся. А пули летели без останова. Одна говорит:- Дуня, я убита. Вторая тоже:- Дуня, я убита. Как будто все со мной прощалися, что я останусь жива. И потом в меня ещё пуля, прямо в живот, пчик. И я сразу же схватилася, тру рукой. А ничего не больно и крови нет, а стукнуло. И я поползла в канаву. Перекрестилася и говорю:- Михаил Архангел, должна я по сну жива остаться. И лежу. Потом подняла голову и гляжу,- одна раненая женщина сидит, а к ней идут два немца. И она их просит:- Убейте меня и моих детей. У ней была девочка грудная, три месяца. А вторая пять лет. Эта девочка подбежала ко мне. Ее ранили в руку, всё пальто разорвало в плече и из рукава-то кровь льется. А у матери пуля в спине. Потом немцы подходят ко мне, а у меня тоже из руки кровь льет. И немец не стал эту женщину убивать и меня. И погнали нас в лес по дороге:- Идите, мама. А я прошу:- Пустите меня, там сын. Не пускают меня. Я опять прошу:- Сын, сестра, пустите. А они:- Никс понимаем, капут. Так меня и не пустили. И повернул меня немец назад, да как даст под зад коленкой, да и выстрелил вверх, если ты мол не понимаешь его слов. И подходит ко мне эта раненая женщина, вся черная. Я и говорю:- Шура,- ты вся чёрная. И она мне тоже говорит:- И ты вся чёрная. Я завязала руку и взяла её ребенка. А она едва шла, и девочка шла.

Пришли мы в Ивановское двое, остальных всех убило. Я повела её в больницу- на Пеллу и говорим:- Нас немцы стреляли и нас выгнали. Потом стоим на улице, подходят к нам русские. Глядят на нас, в чем дело? Мы рассказали. И нам они и посоветовали — Вы идите во вторую больницу, указали куда, да не говорите, что немцы вас били, а говорите — партизаны вас били. Мы так и сделали. Пришли, сказали, что нас партизаны били. Её взяли, а я пошла. А чтобы спросить,- с какого она года и где жила? Ничего не спросила, и ума не было. И сама жить не думала. Жива ли она, ничего я о ней не знаю. Муж у неё был на фронте и у неё была рация, которая всё слышит. Это попало к немцам.

Я пришла в Ивановское, там жили в окопах. Я была голодная. Как говорится пословица, что горе горюй, а хлеба не минуй. Дали мне кусок жмыха да картофину. Я легла спать. Только глаза закрою, и мне уже снится,— идут Паня и Коля. Я сразу же вскакивала и пугала хозяев, где я спала. Только опять засну и опять вижу:- Коля ко мне подходит и говорит:- Мама, не плачь, меня врач хорошо лечит, все раны заживают. И так очень мне часто снился:- Мама, не плачь, мне хорошо. А я по ним три года глаз не осушивала.

Пошла я искать переводчика. Где-то живет в окопе, сказали. Иду я по селу, а дома-то все сожжены, одна Нева. И меня через Неву-то видят наши. Да как начали в меня стрелять, по обе стороны пули летят. А я иду. Вот мне и кричат:- Куда идешь? Нельзя туда идти. Ну я, все же нашла переводчика. Он мне сказал, что скоро будут выселять из Ивановского всех, поживи. И вот, через день приходит староста, немец и переводчик, и говорят:- Послезавтра, в девять утра всем быть на станции Пелла. Это как раз, пятница. Вот я жду. Когда была голодная и в таком горе, и никто ничего не давал. А как сказали, что всех выселять будут, то у всех и всего много оказалося. Они награбили вещей и продуктов и на зиму обеспечилися. Говорят:- Возьми у нас чего надо. А мне ничего не надо, только картофину, голод заморить. Мясо предлагали,- я ничего не взяла. Да я правильно и сделала. Шла так,- пустая. Рука у меня болела. Когда все повезли на санках до станции Пелла, то столь мешков грузили, да еще вёртывалися. Думали их повезут на поезде, а их пешком, да лесом. Саночки ломаются. Вот одна женщина положила на санки четыре мешка добра, а саночки сломалися. И она взяла на плечи один мешок и пошла, а это оставила. А сзади шла немецкая лошадь и немец подбирал вещи. Как там дальше, отдадут-ли или нет, я уже не знаю. Я дошла до той деревни, где нас расстреливали немцы. Сделали перекур. А шли так,- десять человек и один немец. И вот, когда остановилися посередь деревни и я сразу же отошла в сторону, как будто дорогу перешла. Меня и не заметили, никто не крикнул. Так я сразу в сторону. Тут стояли женщины, я заплакала, спросила,- как там лежат тела, хоть бы захоронить. А мне и говорят:- В тот же день всех зарыли в одну яму, но могилу не сделали, так разровняли. Ну я боялася сходить, надо бы посмотреть,- где и как зарыты. Пристрелят и меня. Я пошла домой к ребятам. Прихожу, ровно неделя прошла, в пятницу расстреляли и в пятницу я пришла. Ребята мои грязные, неумытые и полная голова вшей.

Как они плакали от радости. А им сказали, что кто-то жив остался, а кто не знают. Вот, старухи гадали на картах. На меня закинут карты, всё дорога, да слезы. А как на Паню забросят, то всё красная масть. И сказали мужу, что жену и сына расстреляли. и он рехнулся умом и здоровьем. Когда я пришла к нему, он смотрит и не может в себя взойти. Да как заплачет:- Как, ты пришла? Как, ты осталась жива! Мне сказали, что тебя убили. Я плачу по Коле и он плачет, рад, что я жива. Меня уговаривает, что у нас Нюша есть, да Петя. Что же поделаешь, нам бы их спасти. Если бы ты не пришла, то мы бы все погибли. И так он похудал, одни кости у него были и волосы из головы все вылезли.

А моим ребятам предложили соседи, которые там на поселке жили. Мы их не знали и они нас, чужие. Они и говорят им:- Мы вас будем кормить и менять ваши вещи. А Аня не согласилася, всё ждала, может мама приедет. И вот, я поехала на саночках менять вещи ка картофель. У меня мешок был нешитого. Я меняла и кормилася с детьми. И мужу носила передачу. Их плохо кормили. А потом взяла я костюм мужа и понесла к коменданту, чтобы отпустили мужа домой. А он :-  Не гут, не гут. Тогда я взяла десять метров фланели, говорят, что немцы любят теплое и пошла, подаю. И он говорит:- Гут, гут. А потом переводчик сказал, что скоро будет комиссия, здоровым пайка прибавят, а слабых будут отпускать домой.

И вот, я иду через день, подхожу к тому дому, где они жили, и его и ведут два товарища. Он не мог идти. Я его едва довела. Он был в галошах, а валенки не влезали, все ноги распухли. А идти четыре километра, где я жила.. Привела его домой, накормила, вымыла. А у него всё тело в коростах. В войну у многих была чесотка, а у нас пока не было. Я ко врачу, а врач был старостой на поселке. Я ему снесла десять метров коленкору, чтобы чего бы дал полечить мужа. Он взял и дал растирание. Ну и сидел муж дома, а я всё ездила на саночках менять вещи на конину. Картофеля не стало, а конины можно было достать. Была немецкая бойня в Нечерперти деревня. Там и дохлые лошади и раненые. Один раз поехала я со старостой и он хорошо по-немецки говорил. И нам дали целую лошадь дохлую. Лежала она в какой-то избе. Вот, я со старостой давай шкуру снимать и рубить. Он-то взял мягкое место, задние ляшки. А мне сказал,- забирай всё. Ну я и нагрузила санки, едва довезла. Голову и ноги, и шкуру оставила, не довезти. И вот, когда привезла я столь конины, все завидовали на поселке, как она достала столь много.

И стал народ умирать от голода. Каждый день хоронили. И мой зять, Панин муж Михаил, тоже похоронил, девочке три месяца было. Ну эта-то была мала. А Борису три года, здоровый был парень. Он мог бы его спасти. А Минька остался, ему было одиннадцать лет. Вот он забрал хорошие вещи, что мог везти на саночках, и поехал в тыл. А я осталася на посёлке. У меня муж был болен, не могла я ехать. А зять Михаил голода не видел. Он жил в Ивановском и у него яма с картофелем была целая. И они досыта ели картофель и вещи не меняли. А у Пани было два пальто хороших и у него тоже два пальто и другие вещи.

1942 год.

Я уже все-все вещи променяла, осталось барахло. И конины не стало. Стали шкуры из снега выгребать и резать их кусками. И потом палили и варили. Такая студень крепкая получалася, хоть в стену бей и не разлетится. И горячую ели. Я достала шесть лошадиных шкур. За одну шкуру отдала сапоги с галошами. Не давали нам даром-то шкур. Мы выгребли из снега их, а староста пришёл и говорит:- Не смейте даром брать (этому старосте в преисподнию попасть), и мы брали шкуры за вещи. За вторую шкуру я отдала кофту ватную, а за третью — шесть метров ситца. За четвертую- четыре метра сатину, а за пятую — кольцо золотое. Хоть оно тоненькое было, ну не за шкуру бы его отдать. А одна шкура даром досталась.

Приходит и мне конец. Сколь я была не сильная, и то сдалась. Стали ноги пухнуть. А в тыл никого не пропускали. Вот и стали умирать семьями. Вещи все проели. А немец никаких мер не принимает, либо вывез бы из поселка или бы дал работы да паёк хлеба.

И вот, первого марта 1942 года разрешили выезжать, а на станции Саблино не пускали, там патрули стояли. И вот десятого марта разрешили, мы тронулися в тыл. Сколотил муж саночки, положили ведро, кастрюлю, чашку, топор, одеяло, немного белья и пошли в путь. Прошли в первый день двенадцать километров, а во второй день  — четыре. И мой муж умирает, больше идти не может. Он тоже стал пухнуть. Я стала проситься к людям ночевать, что мой муж не может идти. А меня не пускают. Говорит женщина:- Нет-, я не пущу, он помрёт, что я буду делать, идите дальше. Пришлось проситься в другой дом. Купила я ему молока литр — отдала комбине. А за деньги купить молоко, то стоило тридцать рублей литр. А где, у нас таких денег нет. Вот и шли мы каждый день по десять километров, да по восемь километров. Прошли мы от поселка семь дней и спрашиваю,- далеко ли мы отошли от Ленинграда. А нам говорят, шестьдесят километров. Оказывается, мы шли кругом Ленинграда. Наша деревня с Московского вокзала. А мы вышли, где идёт дорога с Варшавского вокзала. А ведь, не знаем,- куда идём. И вот станция, помню, Гатчина, помню Сиверская, Дивинская, Луга. Это всё пешком шли.

А потом нас с большака прогнали немцы. Очень много лежало мёртвых, то парень молодой, то мать с двоими детьми сидит и обоих обняла и замёрзла. Так нам и не разрешили идти по большаку. И вот прошли мы, Лугу и нас влево погнали, идём влево. У нас стали подорожники к концу. Это я в дорогу напекла котлет из жмыха да конины. Кости-то дома огладали. А из мяса-то котлет наделала. Было полное ведро и кастрюля. Спрашивают нас: -Куда едете? А мы не знаем, куда глаза глядят. Только бы до деревни доехать на ночлег. Деревни стали друг от друга рядом. Большаком когда шли, то деревень не было близко. А по просёлочным дорогам деревни стали чаще. Харчи наши все вышли. Пошли мы по миру. Я везу, саночки, а Аня с Петей по одной стороне деревни, а муж по другой стороне. Вот, как проедем деревню, а за деревней отдыхаем.

Кому чего-нибудь дадут. Муж был очень плох, ему подавали. У него была палка с него ростом. Он без палки не мог идти. Его палка поддерживала. Я раз обозлела на него:- Хоть бы ты пошибче шёл, видишь, как мы голодуем. А все говорили, что за Дно уедете, там лучше будет. А нам до Дна-то не добраться, совсем голод. На ночлеге я продала его свитер шерстяной за кастрюлю картофеля. И тут же съели. Вот он мне и говорит: Если бы ты такая была, я бы тебя положил на санки и          повез.         И тебя бы я не оскорбил. А ты меня оскорбила. Оставь меня и поезжай. Мне только надо два метра. А я сказала:- Как я тебя оставлю живого на дороге. Сына на дороге оставила и тебя тоже? Пока жив, пойдем.

И вот, как деревню пройдём, отдыхаем. -Вшей, в голове у всех полно. Погода-то хорошая, март. Дни длинные стали. Как отдыхать, так и вшей искать. Сначала у Ани, потом у Пети и у мужа.- А что подадут, посбираем, то и съедим. Соли подадут с картофелем и хорошо. И вот как мы колесили от Луги, угадали на Дно. Потом Порхов, Ошево, Дедовичи, станция Сушево. И приехали, в Великолукскую область. Там мы были сыты. А вот, когда мы подъехали к станции Дно, в двенадцати км, где мы ночевали, вот налетели самолеты, да и стали бомбить. А хозяева-то все встали и говорят:- Вставайте, бомбят. И они все ушли на улицу. А мы так устали, как легли на пол, так ребята и уснули. Я сказала хозяевам:- Мы не встанем. Что будет,убьют, то пускай убивают всех вместе. И они надо мной дивилися:- Ну и спокойная женщина, таких мы не встречали. А не знают того сколь я уже пережила и всего, видела страху. Вот доехали мы до хлеба и стали искать работы и где бы нам остановиться. Пока в дороге ехали, ведро прогорело и кастрюля прогорела, и топор украли. Осталась одна чашка. И на себя ничего нет. Берегла я три метра ситцу в дорогу, что если муж помрёт, положить не во что будет. Я не думала, что он выживет такую дорогу.

Вот десятого апреля как раз мы дошли до хлеба. А в деревне не прописывают. Как ночуем, так староста бежит и выгоняет — поезжайте дальше. А куда ехать — не знаем. Вот я дала старосте эти три метра и попросилася пожить неделю.

Вот пасха, праздник. Все бани натопили. Где мы ночевали, хозяйка и говорит:- Идите в баню, много зною. Ну по нашему,- жарко. Вот мы и пошли. А там такие бани:- на полу лед замерз, а моются на полках. Я налила воды, Аню помыла, потом Петю. А сама стою на полу на льду. А вверху жарко. Пока я их мыла, все и стояла на льду. Пришла домой, ночевала. А утром хозяйка нам по яйцу сварила и ватрушкой угостила. Добрая женщина, пожелаю ей успеха во всех делах.

Поехали дальше. И вот меня так схватило, сперва знобило, а потом жар, температура. А я ведь никогда и не болела. И мы стали проситься ночевать. Время было мало, нас не пускают. Идите, мол дальше. Ну я не могла. Переночевали ночь. Староста бежит и гонит:- Уезжайте. А я сказала:- Я не могу идти, заболела. Тогда он запряг лошадь, да скорей меня на сани, да в другую деревню. И говорит:- Вас, чертей, я устал хоронить, каждый день сдыхают, много Вас.

Ну у меня так окинуло губу, страсть глядеть, нельзя было открыть лица. И так долго болело, наверное месяц. А мы в бане не были с августа месяца 1941-ого года, девять месяцев. И вот на мое счастье, повстречала я соседку по окопам. Вместе жили в окопах в лесу. У неё трое детей и мать. А муж на фронте. Ей лет мало, не больше 26 лет. И она из леса ушла сразу в тыл и устроилася шить, портнихой заделалася. А мать с ребятами, где по миру походит, а где она заработает. И детей не бросила, мать есть мать. У неё были мальчики,- год, три года, пять лет. Такие все маленькие. Я, когда жила в окопе, у меня была корова — и я им каждый день давала молока. Корова только отелилася перед приходом немца. Таких коров я не спривидывала. Чтоб так много доила. Я пять раз её доила и всё полное ведро. А девать-то некуда. Я и отдавала молоко. Вот я её и повстречала. Она мне сказала:- Ступайте в эту деревню, там моя мама живёт. Вот я туда и уехала. Правда, деревня бедная и небольшая. Вот я пошла искать работу или в поле пастись.

Я пришла в деревню Перхова, большая деревня. Пришла я к старосте:- Может что поработать, семья у меня четверо, муж, двое детей. А он и говорит:- Давай в поле коров паси, а муж у меня поработает. И дочку я к себе в няньки возьму.

Вот мы ушли из той деревни, где жила знакомая. И только пришли в первый дом, а женщина и говорит:- Отдайте девочку мне в няньки. У неё был мальчик. И вот я в этой деревне и пасла скот с Петей. А муж пока не мог работать и его староста стал кормить. А он с голодовки-то ел много. Да и стал пухнуть. Я и говорю:- Как ты хорошо поправляешься, такой стал молодой. А потом гляжу,- он едва дышит, Я тогда ему не давала много есть. Говорю, что ты умрешь, нельзя много есть. А он на меня ещё обиделся, тебе мол чужого хлеба жаль. Ну и прошло, стал худеть и стало ему легче. А потом и поправился. А то он и говорить не смогал. Старый стал, 60 лет вполне дашь или 70, борода длинная, рыжая, редкая, неузнаваемый стал. А мне давали 50 лет, а мне 35-й год. И я тоже чуть-чуть не умерла. Купила четыре килограмма жмыха хорошего и продала Анины платья последние за два литра молока. Так наелися хорошо, досыта. Я и пошла работу-то искать. Пришла я в один дом, а меня старушка спросила:- Откуда вы, беженцы-то? Я сказала:- что от Ленинграда. Она заплакала и говорит:- У меня две дочери в Ленинграде, будут ли живы. Пообедай -мне предложила. Я села, она мне щей жирных налила чашку, потом каши, масляной чашку, потом каши с молоком чашку. Я всё съела и пошла домой, а деревня была недалеко, с горы да в гору. Вот я с горы сошла, а в гору-то не могу. А со мной был Петя. Я сказала:- Петенька, иди за папой, я умираю. Петя побежал и отец идет ко мне. А у меня был пуд картофеля, я на что-то выменяла. В той деревне всего много было и дешево. Если бы пораньше туда уехали, то бы мы не были голодны и голые. Кто ушел сразу-то, дак так обжилися и хлеба себе заработали. А мы такую голодовку перенесли.

Вот, я домой-то пришла, легла, а мне нечем дышать. Я встану, хожу, а как опять лягу и опять умираю. Встала, да все живот-то отглаживаю книзу изо всей-то силы. У меня от жмыха-то разбухла, да и супа-то жирного поела. Вот пришла смерть, я прощалася с детьми:- Милые детушки, я умираю. А муж мне и говорит:- Меня ругала, не давала мне есть, а сама напёрлася. Вот и ходи. А я уж не могу с ним разговаривать. И всё глажу живот мну его, чтобы легче было и я всю ночь не ложилася спать, всё мяла живот, что есть силы. И у меня стали газы выходить. Уйду в коридор, выпушу, и опять хожу по избе. И опять всё глажу вниз. Вот так и от смерти ушла. Ну, я почему так мяла живот? У меня было на факте.

В 1931-ом году у нас было две коровы. Одна отелилася, а вторая нет. Вот у второй коровы вымя стало такое большое, соски стояли. Надо было ее доить, а как доить?- Ещё не отелилася. Ну, стали мы её доить. И первое-то молоко клейкое. И мы его отдали теленку. Вот его с этого-то молока и вздуло. Лежит, едва дышит, сдыхает. Вот, мы взяли пучок соломы, да и давай его растирать книзу что, есть силы. Пока он не оправился, всё его терли. Так получилось и у меня. Жмыха, да суп жирный. Вот также я сама себя и лечила. Ну, дети были малы. Аня и Петя спали. Они этого не помнят, наверное.

Вот лето отпаслася. Нас кормили хорошо, мы поправилися, ели досыта. Ну, слёз у меня река прошла. Во-первых, я плакала по сыну, без поры, безо времени погиб невинный ребенок. А во-вторых, посмотрела-бы моя бабушка,что я в     поле пасусь. У нас и в роду-то не было никого, кто бы в поле пасся. Помню, когда я жила в пастухах, а жила я там, где моя дочь Аня жила в няньках, и вот она идёт ко мне и горько-горько плачет. Я спросила:- Что ты, доченька плачешь? А она слов не выговаривает:- Мама, моя хозяйка сказала, что Нюра, неси пастушке есть. А пастушка-то моя мама. А я ей говорю:- Доченька, не плачь, только бы нам живыми остаться. Мы всех здесь оставим и побирах, и беженцев, и пастушек. И вот моя дочь и пошла домой, успокоила я её. И вот, так летом я паслась в поле с Петей, Аня жила в няньках, а муж стал работать из-за хлеба. Где работал, там и жил. А мы стояли по три дня у одного хозяина, у другого. Кормили нас очень хорошо, деревня сытая. Очень там много вишни, яблоней. Как весной расцвело, не видать-то домов. И жили там — войны не видели. Деревня от большака побольше километра. Немец проехал ходом на Москву. Колхозы все разделили по едокам, хлеб и скот. Ну, мужиков всех забрали на фронт. Сегодня отправили, а на завтра немец пришёл. А староста был, 60 лет ему и сыновья у него — два сына на фронте и два сына с ним — 17 лет и 13 лет. Староста был вор и двор, очень умный,- немцу платил и партизан не выдавал.

Лето мы отпаслися в поле, собрали хлеб и картофель. Нам дали один пуд хлеба с коровы и одну меру картофеля. А было двадцать две коровы. И заработали мы хлеба около 30 пудов и картофеля 30 мер. Осенью дали нам пустую избу. Мы с мужем наделали кирпичу, сложили нам печь и стали жить. Народ там очень добрый. Как придёшь к кому, то уж без обеда не отпустят. Муж заработал шерсти. Я стала зиму прясть, и вязать. Стала я Аню приучать вязать. Связала я мужу свитер чёрный, а себе платок шерстяной. Купили за пуд хлеба матрац, набили соломой. Потом и второй матрац купила. Ещё купила простынь, да пополам, разрезала, и связала, два подзорника. И устроила постель. Какая была радость, мягко на матрасе спать стало. Муж сделал кровать, деревянную, совсем хорошо.

Война идёт. Мне стали говорить, что приходили партизаны и они говорят, что немца от Ленинграда отогнали и северную дорогу освободили. Я ещё больше плакать,- куда мы заехали, на край белого света. Вот начинается тревога,- где партизаны убьют немца, то немцы эту деревню сжигают. А то, вешают. Виноват ли, не виноват, а попался и на виселицу. Много стали расстреливать. Стало как и под Ленинградом, а до этого там жили спокойно.

Наступает 1943-й год. Слышим, у немцев траур. В селе Хряпьево, там был немецкий штаб, и говорят, что много немцев взяли в плен. Они повесили чёрные плакаты, три дня висели. Говорят в народе, что Сталинград наши взяли. Потом сколь немцев нагнали, а потом пленных нагнали дорогу чинить. И вот как они работали. Четверо пленных в телегу впряжен, а трое сзади помогают. А как они все были оборваны. У кого одна нога в ботинке, другая в калоше. А кто в сапогах и пальцы голые. Кто во рваной фуфайке. А у кого пол шинели оторвано. Грязные, голодные. И вот, насмотрелись мы и пошли к пленным поесть дать. Соседи напекли лепёшек, кто гороховых, а кто ржаных. А я наварила ведро картофеля, всю очистила, посолила солью, и пошли. Вот идём по дороге и по сторонам кидаем. А они так и хватают. Кто ловчее, тот больше схватит. Останавливаться нельзя было, а то немец плетью оденет по голове. Вот я ходила два раза и носила картофеля. А потом не стали разрешать.

Я повстречала одного пленного из нашего Чухломского района. Ну, сельсовет разный, а рядом. Спросила я его где попал в плен. Он сказал под Москвой. Я спросила какая семья. Он сказал,- мать, жена и дочь. А вот, жив ли он уже, не знаю. Ну, пленных 43-го года стали лучше кормить. А кто попал в плен в 41-ом году, то тех нет в живых, их уморили голодом. В Саблино был лагерь пленных, 1000 человек, а осталося 100. В скорое время один сбежал и рассказывал, что там очень издевалися. Смогаешь — иди, а упал — тут же пристреливали. Ну, мне много пришлося видеть пленных в лагере, когда я ходила менять конину под Ленинградом, насмотрелася. Раз иду, а пленные поили лошадей. Они не смогли ведро воды поднять, а двое одно ведро несли и то, болтались из стороны в сторону. А немец кричит — раус, раус. Это значит, быстрее идите.

А потом немцы поймали партизан. Один лейтенант был. Его выдала женщина, его забрали и расстреливали. Опять, как нас. Потом пришёл приказ, чтобы всех, беженцев отправить в глубокий тыл. И вот староста всех отправил. А нас, три семьи не хотел отправлять, хорошие были люди. Две семьи были с Вырицы. Ну, ему потом предупредили — если не отправишь, то штрафу получишь. И вот в апреле месяце нас отправил староста на станцию Сущево. А как нам не хотелось трогаться. Привыкли, да и сыты стали и оделися. Купили холста, да по рубахе сшила, да шерсти муж заработал, ему свитер связала. И вот напекла шесть хлебов в дорогу. И у меня всего богатства — два мешка сухарей и ничего было больше не надо, только бы хлеб.

И вот, погрузили нас в товарные вагоны, а куда повезут, не знаем. Кто говорит — В Латвию, кто — в Эстонию. А кто говорит — в Германию. Кто куда, а нам было безразлично. Все так напуганы, не могу сейчас представить. Ну, умирать не хотелося, охота дожить, когда воина кончится. Привезли нас во Псков и там мы стояли всю ночь. Нас заперли в вагонах, сказали,- ссыте и срите, вас не выпустим, пока не придет время. Оказывается бомбили наши аэродром. И мы стояли до света. А рассвело, мы поехали дальше. А за нами шел состав с орудиями. Мы-то проехали, а орудия-то взорвали. Вот была тряска, дома тряслися. Нас привезли в город Остров и высадили. Никуда больше не повезли.

Везде нас было много беженцев, хороших не было. А всё старые да малые. А в Германию увозили молодежь. А куда нас? И вот всех погнали нас в баню, а вещи оставили на платформе. Господи! Подумаю сейчас, прямо не могу. Я оставила дочь Аню в мешках, а нас в баню погнали всех. А баня-то большая, военная. Нас всех, как скотину, в одну баню, мужчин и женщин, и детей, и девушек лет по 18, всех вместе. Девчонки стесняются, а немец ходит с резиновой плетью. Как даст по спине, так и завьешься, вот все и были вместе. А вещи все жарить повезли, будто вшей много. А вещах-то Аня. И как её только немцы не убили.

А сейчас, как вспомню, прямо сердце разрывается. И вот немец включил душ, а дети-то как испугалися, да как рявкнут. А немец держит уши и говорит,- капут, капут,- от шума. Потом все оделися, погнали нас опять на эту же платформу. А евреев всех отдельно, их было пятнадцать семей. Забрали ихние вещи и на расстрел. А нас всех в большое здание в барак. Полный набили, сесть некуда. Вот на второй день нам дали хлеба по триста граммов и поллитра бритки. Это мы в первый раз получили немецкий паек. А вещей-то у меня было всего, два мешка сухарей, да мешок хлеба испекла, и два матраца домотканых. Для меня главное был хлеб и ничего больше не надо. И зачем только я заставила Аню вещи стеречь. И вот три дня мы сидели на своих, мешках и спали сижу, кто как сумел.

Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации . Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.
Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации .
Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.

И вот, воскресенье, месяц апрель, а какое число, мы никто не знали. Числинника нет, газет тоже нет. А месяц сказали апрель. Приехали за нами подводы и повезли нас в заставу, на границу с Латвией. Нас было триста человек. Привезли, стали давать паек, хлеб с бриткой, да свои сухари, можно жить. Нас поселили семнадцать человек в одну комнату, а комната восемнадцать метров. Спали мы ноги к ногам а головы у стены. Постель не постелишь . Кто в чём ходил, в том и спал, не раздевалися. И прожили там семь недель от Пасхи до Троицы. А какого числа была Троица, не знаю. Только помню, нас везли, а народ-то все шли на кладбище и сказали,- сегодня Троица. Да, а я вспомнила Троицу — как я к бабушке в гости ездила. Да как я наплакалася. Лучше бы было умереть, чем так жить. Поглядела бы на меня, бабушка.

Когда мы жили в заставе, приехал волостной к нам и говорит коменданту и завхозу, что хороших людей отбери в нашу волость, а вшивых в Пустошинскую волость. А вшивые-то были от Старой Русы. А нас, ленинградцев, всех в Пальцовскую волость. И нас, три семьи, в деревню Тупицыно направили, а там кого куда. Пожили мы в Тупицыно три месяца и переехали в Пупорево. Муж там работал и попросил волостного, чтобы дал нам отдельный угол. А я осталася в положении, поправилися от голода и сотворили беду.

В Великолукском районе народ очень добрый, а когда нас привезли в Остров, то народ совсем не такой, что звери, такие несознательные, просто идиоты. Это в той деревне, куда мы вначале попали и где прожили всё лето 43-го года. А когда переехали в другую деревню, то там народ добрее в Пупорево. Ну всё равно, мы были чужие, беженцы. Я в этой деревне косила, жала, картофель копала. На работу я была хлесткая.

И вот, в сентябре месяце мы переехали жить в Пупорево в школу. В Пупореве была капитальная школа и очень большая. Когда пришел немец, то школа была не нужна. Свои же и сказали, на что нам школу, раз землю разделили и хлеб. Колхозов не стало, мол будем жить, как раньше жили. И школу нарушили. Все парты растаскали и скамеек наделали. И в 41-ом году там сено валяли вместо сарая. В 42-ом году сделали клуб, танцевали. Правда, зал хороший был. В 43-м году сделали церковь. Выпилили капитальную стену, сделали огромное здание. В одном конце пол подняли, сделали, алтарь. Навозили икон из церквей, на иконы навешали полотенцев, украсили иконы цветами, и нашли попа.

И первую службу я запомнила. Был праздник Кузьма, это было 14-го июля 1943-го года. А я и Аню и Петю взяла с собой и пошли молиться. А мы-то жили тогда в Тупицине. Подхожу я и гляжу — школа, а на крыше крест стоит. Я сразу изумилася, что такое за чудо — в школе и церковь. Я, конечно, любопытная, расспросила — как и почему и когда и кто это сделал и когда что было.

И вот когда я осенью приехала жить, в этой церкви кухня-то школьная была пустая. Но печка разворочена, и задвижки вынуты и стекол в раме нет. Вот мы окно заколотили досками и одно стеклышко, вставили, чтобы свет видеть. И вот, стала служба каждое воскресенье. Ходили молиться много народу, а главное, много беженцев, и все горем убитые. Война, да все без крова.

Вот, один поп послужил, да какая-то суматоха произошла и поп убежал. Вдруг второй приехал, звали его Отец Иоан. Ну и поп. Службу всю знал, ну и пил, и с посестрой жил, это по нашему любовница. Денег подавали на блюдо много. За одну службу получал по семь-восемь тысяч. А деньги-то были красные, тридцать рублей бумажка. А самогонки литр стоил восемьсот рублей или тысяча. И вот он брал этой самогонки и пил. Попу всё несли миряне, кормили его. И мясо, и масло, и яички он не проедал.

Люди там жили очень богато, хлеба у них было много. Скот колхозный разделили по едокам. У кого маленькая семья тому давали одну корову. А у кого большая семья, тем по две коровы. Так и коней. Ну у сытых и мы были сыты. Пошли работать за хлеб. Работы мы не боялися. Ну только очень было обидно. Одни жили и барствовали, а я раба. Куда пошлют, туда и шла. Только бы накормили. Которая хозяйка плевка моего не стоит. А она хозяйка, а я раба, подчиненная.

И вот мы живем на кухне. А поп живёт с посестрой в учительской комнате, когда там школа была. И вот он приходит к нам и говорит мужу:- Павел, ты иди служить ко мне дьячком. А мой муж и говорит:- Нет, я не могу этого делать, может, что другое. А поп настаивает, чтобы шёл. У попа власть была он что хотел, то и делал. А немцы к нему,- пастырь, пастырь. Тогда поп и говорит:- Ты, коммунист, ты богу не веришь. Чисти моего коня. Муж согласился, а то выгонит из комнаты. Потом поп пришёл и опять говорит:- Не пойдешь служить? Муж сказал,- Нет. Тогда я беру сына твоего. А Пете было десять лет, он с 1933-го года, а был 1943-й год. И взял Петю подсвешник носить, да кадило. Ещё он взял, двух мальчиков беженцев. Одному 15 лет, а второму 16. Сшил им ризы. И вот они ходили по церкви. А мужа всё посылал молиться. Как-то муж и его товарищ выпили и пошли в церковь, стоят, а руки поджали к сердцу. А поп увидел их да и бежит с крестом. Молись, говорит. А я только и караулила, чтобы у меня уголья не потухли. Петя бежит:- Мама, давай угли, кадило погасло. Бежит и дрожит от страха, что поп заругает. Я раз пришла в церковь и гляжу как он издевается над ребёнком. А со стороны видят люди и говорят:- У этого ребенка наверное нет родителей. Когда кончилась служба, я сказала не попу, а его посестре:- Я больше не пущу Петю служить, он над ним издевается. Тогда поп стал получше.

1944-й год.

Наступил апрель месяц. Пришла Пасха. Стал поп ездить славить по деревням. И ребят с собой забирал. Те-то большие да и грамотные. Он их петь заставлял. А мой-то мал, только кадило носил.

И вот, вдруг застучал фронт у Пскова, стало слышно удары. Как дадут гостинец, так и дома зажихают. Вот раз поп и рассказывает проповедь. С крестом стоит и говорит:- Православные, помолитеся, враг, наступает. А со мной стояла беженка, мы вместе с ней ехали, и говорит:- Слушай, что поп-то говорит. «Молитися, враг наступает» Ведь мы-то наших ждем. Какой же враг? А остальные все крестятся, плачут. А что поп сказал, поняли или не поняли. А вот крестятся да плачут. Вот всё это истинная правда, нисколько не преувеличиваю.

Вскоре нагнали немцев к нам. Ну что-то не тихо, я думаю. Как в Великолукской области, когда Сталинград взяли наши и нагнали пленных и немцев, так и здесь начинается. Значит гонят, раз стали слышны удары. А нам опять тряска, нет покоя. Вот стали немцы молодежь забирать. Стали прятаться, кто куда. А фронт стучит у Пскова крепко. Вот-вот скоро придут. А я такая стала кляча. Не могла ходить, живот велик. Думаю, если немец погонит, то пускай на месте стреляет. Мне не уйти.

А у Пскова била катюша и давала жару. Как даст, как даст, дома так и жихают. Я стала думать о себе, что-то будет, мне не убежать, ноги как бревна распухли. Пятьдесят метров в день ходила туда и обратно. Смерти я уже не боялася, только бы не мучиться. Я даже с первых дней войны просила бога — или легко бы ранило или убило на смерть. Насмотрелася я на раненых, идти не могут, а помощи нет. Фронт уже ближе подходит к Острову. С Острова эвакуировали всех жителей и больницу к нам в Пальцово, недалеко от Пупорево. А в Пупорево столь нагнали беженцев, по двадцать человек в избу. И на дворе спали и на чердаке. А беженцы-то ото Пскова и Острова, свои уж, соседи.

Месяц май. И вот, пришел срок и мне. Увезли рожать в больницу в двух километрах от дома. А какая больница? Полно, школа. Тут и старухи, тут и врачи живут. Где ж им до нас, кому мы были нужны. Лучше, бы дома с бабушкой родила. Холодина, все забрались в тепло, а меня положили на стол холодный, мне не встать, стол узкий. Так одна я и родила. А как заревел ребенок, услышали и пришли. Не дай Бог такому случаю никому. Я родила двойняшек — сына и дочь. Сына назвала Колей в честь старшего сына, которого немец расстрелял, а дочь — Лидия. Ну, ещё горя больше стало. Не во что было их завернуть. Из больницы привезли их в чужом одеяле. А тут, что хочешь делай. Ну, вот  привезли меня домой.

Ну, фронт очень долго стоял за Островом. Говорили, что крепко немец окопался. Ну, фронт пошел стороной. Связался с партизанским отрядом в стороне от Острова, где Пушгоры, Новоржев. И тем краем и окружили Остров и Псков. Мы ждали по шоссе от Острова, а наши пришли от Острова левой стороной. От Великих Лук до Пушгор вся сторона была, безо власти и была занята партизанами, с левой стороны железной дороги. А по правую сторону были немцы. Тоже тяжело жилось там крестьянам, день — немцы, а ночь — партизаны. Горели деревни каждый день. Конечно, и жертвы были большие.

В 1943-м году много поймали немцы партизан. У них связной была Клава Назарова, она жила в Острове. И тогда этих партизан и Клаву Назарову повесили немцы в самом Острове.  Сейчас там стоит памятник Клаве Назаровой. И вот фронт связался с партизанским отрядом и немца погнали ходом. Бежал без порток в одних трусах, кто в майке, а кто и без майки. 21-го июля нас освободили от немца. А за день до этого, 20 июля 1944-го года была наша разведка. Самолет облетел нашу школу так низко. Я стою и гляжу и лётчик виден. Наклонил самолет-то, вот крышу заденет. И вторая разведка была,- подошел ко мне немец и говорит хорошо по-русски:- Мамаша, брось работу, бесполезен ваш труд, завтра здесь русские будут. А я огурцы полола в огороде. И я спросила:- Куда же нам-то бежать? В лес? И такой молодой парень. А немцы-то едут без конца. А этот-то был наш, только в немецкой одежде из разведки. К вечеру столь наехало вокруг школы лошадей, места нет. К Латвии то одна дорога, а к школе-то с трёх дорог подъезжали, и от деревни Елино, и от Гольнево, и от Шолдино.

Я стала мужу рассказывать, что мне немец сказал, что здесь русские будут. Да и самолет так низко летел. Поедем мы в кусты, здесь страшно. Вот, запрягли мы коня попова, да и в кусты. А добра-то у нас — всего два мешка сухарей, да поповы вещи. Я взяла на руки Колю, а Аня Лиду и пошли. А через реку-то никак не переехать, всё немцы едут без конца и всё гонят лошадей, один на одного наезжают. Такая суматоха поднялася. Я думаю — не переехать нам. А время-то, солнышко садится, уже к вечеру. Ну вот, переехали мост, уехали за деревню. А там не знали — куда ехать? Небольшая дорога. Мы по ей поехали, да и приехали в тупик. Там поля-то низкие и всё канавы нарыты глубокие. Нам не проехать, надо обратно вертыхаться да и ехать по другой дороге. Я видела, где люди-то ехали. Ну мы не знали, я на этом поле ещё не работала и потому не знала. А по нам пули летят. Мы легли под кусты у канавы да и лежим. А пули-то, пчик, пчик, через нас. Ну, никого не ранило. Нас было шесть человек, я со своей семьей, да баба Маша с козой. Век не забуду. Это помнят и Аня и Петя.

Вот утро, пули не летели. Мы вернулися к деревне и поехали куда все ехали,- в пастбище, в кусты. А когда немцы-то отступали, то ходили, по дворам и резали овец. А соседи тоже видят, дело плохо, и тоже давай резать. Одни зарезали корову, а мне кишки отдали. А я из кишок-то наварила мыла. Продавался камень такой, за тысячу рублей — килограмм. Вот я килограмм купила этого камня. Не помню как его называли ну, такой — пальцем потрогаешь и палец обожгёшь до мяса. И я положила пуд кишок и килограмм камня и варила мыла и вышло сорок кусков. А когда я поехала в кусты-то, мыло-то и забыла взять. Вот утром-то, 21-ого июля я послала дочь Аню:- Сходи за мылом, домой. И она дошла до школы и идёт обратно и говорит. Мама, я боюсь, там сколь лошадей набито, сколь немцев убиты. А ночью-то бомбили и как раз вокруг-то школы и упали три бомбы и как раз ко мне в огород, где полола огурцы. А в школе ни одного стекла нет, только ветер полотенца раздувает. Аня-то пришла, и я сама пошла. Я взяла мыло, иду, а мне навстречу три немца бегут голые. Один в майке и трусах, а второй без майки, голый, а штаны оторваны, по колено. Этот и говорит:- Сколь километров Латвия? Я сказала:- Пять километров и показала руку, пять пальцев. Тогда, он просит спичек и показывает мне зажигалку и говорит:- Капут, капут. А они все мокрые, переплывали реку, напрямик бегут. Потом они спросили у женщины, та около дома стояла:- Дай спичек. Женщина пошла за спичками, а они и говорят:- В одиннадцать часов русские будут здесь. А было время семь или восемь утра. И вот, идёт женщина со спичками, он и говорит:- Ёб твою мать, давай скорее. А не то сказать — спасибо. Вот так и бежал немец, ему было не до нас. В одиннадцать часов уже слышим из кустов:- Ура! Ура! Взошли на гору в деревню Шолдино. И вот все побежали встречать, кто ждал.

А многие были за немецкую власть, тем не по душе. А староста сразу рехнулся здоровьем, думал, что его сразу расстреляют. Заболел голос, перехватило от испуга. Его в Ленинград отправили, ну там и умер, рак горла. Ну продажных шкур было там много. Сейчас уже умерли, кого я знала. А за неделю или побольше до наших, попа немцы забрали. Он окровинил свою посестру. Она бежит ко мне, а навстречу немец и говорит, капут. А со стороны и говорят,- пастырь. Тогда немец заявил в пропаганду и пришли и забрали попа. И дня через четыре пришли и взяли его посестру. Ну она, наверное, чувствовала, что её заберут и принесла ко мне мешок с добром, а что в мешке,- я не глядела, и швейную машину. И говорит:- Пусть конь у вас, походите за ним. Вот так и получилося,- я в лес то на коне и поехала. Пока фронт шел, нас домой не пускали, погодите, мол, дня три. Потом все домой приехали, пошла тыловая часть.

И стали всех мужчин на фронт забирать. Приехала я в свой угол где жила. Наехали в школу военные и у каждого по бляди, так называли ПФЖ (так называли прифронтовых жен). И они заняли одну комнату под парикмахерскую, во вторую наставили коек спать. И ко мне пришли две бляди и говорят:- Вы здесь живете? Я сказала:- Да. Вы, пожалуйста, освободите эту комнату пока на время, а вы, хотя, в сарай. А сарай-то был без стены, а у меня четверо детей и при том маленькие. Я им говорю:- Там холодно, как я там с ними буду. Ну они настаивают, чтобы я куда-то ушла. Тогда я около уборной, где была маленькая кладовая в четыре метра и поселилась. Повесила через балку веревку, принесла люльку и положила ребят. А им ровно было два месяца, как родилися. И поставили в угол сухари, а на матрацы сели и сидим. Я качала ребят.

Вот приехал какой-то, вроде офицера, не помню, и пошёл в уборную. А из уборной была щель к нам в кладовку-то. Ему было, конечно, не ловко. Вышел он из уборной и заходит к нам и говорит: -Что здесь такое? Что за люди? А я и говорю:- Здесь целая семья, четверо детей и я с мужем. Он спросил:  А где же вы жили? Я показала:- Вот моя комната, а меня выгнали  вот эти девушки. И он на них как крикнет:- Что такое? Мы идём освобождать, порядки налаживать, а вы мать с четырьмя детьми в туалет выгнали. Ну им, блядям, и дал жару. Как они забегали. И сказал:- Час сроку, чтобы были освобождены помещения. А мне сказал:- Что не в порядке, напишите мне, что если сломали. Ну, правильно, за час они все выкидали. У них было до самого потолка накладено. А мою дочь они послали ещё:- Девочка нарви цветов. Аня бегала и им, блядям, цветы рвала.

Дальше, мужа взяли на фронт. Я осталася одна с ребятами. Началася новая власть. Пришли ко мне две учительницы. Надо открывать школу. И говорят:- Вы здесь живете? Да. -Будете у нас работать техничкой. А у меня ком в горле застрял, я едва ответила:- Буду, только я не умею, что делать надо. Они сказали:- Вот будете белить да мыть. Значит, я буду уборщицей. Да как я наплакалася. Да всё вспомнила. Как говорится, век пережить, не поле перейти. На своем веку наживешься и в меху.

Стала я работать уборщицей в школе с 1-го августа 1944-го года. Стали давать паек хлеба, 200 грамм на ребят, а я 400 грамм получала в Острове. Два раза в месяц оставляла ребят одних и уезжала. А конь попа всё у меня. Его берут работать, началися опять колхозы. А я думаю — продам коня и куплю корову. Я его кормлю, навязываю на траву. На ночь домой запираю, а день в колхозе работает. Стали брать уже не спрося, как так и надо. Я сказала:- Коня больше не дам. У меня нет коровы, а дети малы. А конь не колхозный. Я пошла в сельсовет насчет метриков, ребят надо записать, да насчет коня. Что конь попов, я за ним хожу. А у меня нет коровы, и муж на фронте. Тогда он выслушал мои слова и сказал:- Завтра в колхозе будет собрание, подойдите. Я пришла. Собрание кончилося и вот председатель сельсовета и говорит:- Скажите Вы мне,- что за конь, чей и кто хозяин этому коню. Вот и говорит председатель колхоза, что конь поповский, ну мы на нём работаем. А председатель сельсовета им говорит:- Вот, гражданка Макарова просит за коня корову. У неё четверо детей. А председатель колхоза сказал:- Она не колхозница, мы дать не можем. Тогда сказал председатель сельсовет. Она не колхозница, конь не колхозный. Пускай она сама, что хочет, то и делает. Пусть продает и покупает корову. Так и решили.

Вот я пришла домой, а на утро пошла на конюшню. Коня ко мне приводили, как поработают, а сбрую не приносят. Вот я пришла, взяла хомут и седелку, а возжей и нет, кто-то присвоил. Хожу, поглядываю. Нашла и возжи у Леньки Сергеева, тот парень, гляди. Запрягла я коня, взяла Петю с собой, да Лиду. Ане тяжело с двоими-то водиться. Вот и поехала в Латвию. В первый день не нашла, поехала на второй день и купила корову,  да еще восемь пудов хлеба, да два пуда мяса. Да, выговорила коня сена навозить, когда накошу на корову. И согласился хозяин как я сказала. Как мужа взяли на фронт, все стали говорить:- Ахти тошно, как будет Дуська жить, вот пропала-то.

А как раз был такой старичок, бедный. Его вроде придурком считали, а он был не дурак. Вот он и говорит:- Каждый потужит, чтобы тебе было хуже. Вот я его пословицу и сейчас помню. И всё истинная правда. Меня жалели, а коня надо отобрать. Привела я корову в августе месяце, число не знаю. Пошла, опять в сельсовет и говорю,- как бы покосить на корову, можно по лесу хотя бы. А председатель и говорит, что иди и коси вот туда-то, там мол всё не кошено. Я и пошла туда косить, брала я с собой Петю и Лиду. Петю учила косить, ему был одиннадцатый год. А Лида лежала на кочке. Она была очень плохая маленькая. Накошу травы, да и положу ее. И спит на воздухе-то. Закеркает — посошу и опять спит. А Аня с Колей водилася. Столько я накосила копен и думаю, как бы скорее перевозить. Как увидят, то украдут, пожалеют, как говорил старик. Я скорее в Латвию, взяла коня, да и всё перевозила . Столь много накосила, и на корову и на овцу хватило. Всё в один день доставила сено. Петю научила как воз накладать, а я подавала. Вот так и помогали, пока до школы.

А 1-ого сентября пошли ребята в школу. Аня в 3-й класс, а Петя в 1-й. В войну-то нигде не училися, стали переростки. Три года пропало. Петю скоро перевели во 2-й класс. Когда они училися, то я с ребятами вожуся. Да, работы хватало. Пока была дома, пряла и вязала, а маленькие сидят в кровати. А до этого то ещё лежали в люльке, а потом в кровати-то сидели. А как кончится учение у ребят, то сразу надо в лес за дровами идти, так и помогали. А потом я стала в колхоз ходить прирабатывать трудодней, всё что-нибудь дадут. Уложу их спать, а сама на работу, а Аня с Петей в школе. Уйду, спят и приду — спят, такие были спокойные. А сколь они спали и сколь плакали — контроля не было. А когда стали подрастать, то негде их оставить. На полу холодно, вода в ведрах замерзала. На постели посажу, а сама за водой пойду. Приду домой — Лида сидит на кровати, а Коля на полу. Коля был сильнее Лиды, здоровый, а Лида плохонькая. Тоже все говорили:- умрёт. А вот говорится пословица,- живого мёртвым нельзя назвать. А ещё пословица — были бы кости, а тело будет. Вот и моя Лида, были у ней одни косточки и стала крепче Коли. Коля падал с кровати 12 раз, один раз из окна, один раз с печки, один раз с крыльца (он уже это помнит). И всё Бог миловал, ничего не повредил здоровья. А Лида — один раз с печки и один раз её уронили девочки и повредили носик. Так и остался немного неправильный.

Коля и Лида, росли в бедности, игрушек не было. Пойдём на работу огород копать, дам им по чашке, да по ложке, да насыплю зерна или гороху. Вот, сидят, да перекладывают из чашки в чашку, да тут и уснут. Прихожу посмотреть, как мои ребята играют, а они уже спят. Коля спал всегда на пороге, а Лида головой под кровать и попой кверху. Вот скорее их в теплую тряпку заверну, да в люльку, согреются и долго спят. А мне надо было везде, успеть. Печь истопить, и надо было кусок хлеба заработать, и обшить и обмыть и накормить. Приходилося так работать,- за папу и за маму. Ну время у меня было для сна два часа. Я в час ночи ложилася, а в три часа вставала и бралася за работу. По ночам топила печи в классах и в тоже время катала валенки. Мама и есть слово мама. Ну тем я была счастливая,- никогда я не болела, это самое счастье. А одежды-то у меня не было и на ребят нечего надеть. Получила я пособие, да пошла в город Остров и купила я на барахолке три одеяла солдатских, да шинель немецкую, да простынь. И нашила всего, Пете костюм, себе юбку, Коле и Лиде по одеялу. Одно одеяло фронтовое было, им укутывалися. А из шинели сшила Ане пальто из верху, а из подкладки сшила себе юбку и кофту на вате. А из простыни сшила две кофты себе и Ане. И начали с этого жить.

От мужа получила письмо, что раненый лежит в госпитале. Ну мне было к нему не съездить. Недалеко он лежал, в Латвии. Конечно, каюся я , а тогда мне тяжело было,- ребята малы, да и скотина на дворе. И Аня мала, с двоими-то водиться. А ведь в школу ещё ходили. А муж лежал два месяца, и опять в ту же ногу был ранен. Очень я сейчас каюся. Два раза его спасла от смерти, а тут не сумела. Надо бы взять обоих ребят и Петю, да идти пешком. А Аня была бы одна дома и ходила бы в школу. Я думала об этом, ну решила,- на Бога. У меня было денег две тысячи, деньги были, дешёвые хотя, а может бы его и отпустили домой. Сказать так, я виновата, этого не сделала, не сходила к нему. И посиё время думаю об этом. Ну, не вернёшь.

1945 год.

Получила от мужа письмо. Пригнали их на самый фронт, на Восточную Пруссию. И пишет он:- Думал я с вами свидеться, ну вряд ли придётся. Перед нами стоит боевая задача. Не обижай ребят больших, также и маленьких. Они не виноваты. Письмо было написано 12 января 1945-го года и больше писем я не получала, на этом конец.

Когда кончилась война, кричат:- Мир! Мир! Победа! Ну у меня сердце упало, я не дождуся. И по снам и по приметам сердце не обманешь. Когда началася война, меня дома не было и когда кончилася, тоже дома не было. Была я в Латвии, за поросятами ходили. Ну на меня крепко подействовало, что Победа. Я едва домой дошла. И у меня всё отнялося,- руки, и ноги, и шея не ворочилася. У меня схватил нерв. Лежу и гляжу, ничего не болит, а ничего не шевелится. Вот, Петя пошёл в поликлинику, мол мама заболела. Пришла врач, сделала укол. Ну, что всё равно ничего не владеет. Меня научили хлебом окладаться горячим. Ещё научили солёную ванну делать, в кадке прогреваться. Всё я делала и врач сказала, что сразу отнимай ребят от груди. Вот как раз им был год и Коле и Лиде. Вот лежу я на постели, а Аня и Петя в школе. А Коля и Лида пересралися и перессалися и сидят, да гавно размазывают по полу. А у меня сердце разрывается. Не могу Аню дождаться из школы. Вот та бежит да их прямо в холодную воду замывать жопы ихние, да и в постель. В теплую тряпку завернула и они уснули.

Вот, я плакала по сыну, три года глаз не осушивала, а сейчас по мужу. А как сама то заболела и думаю:- Они-то на своих местах, их не вернешь. А эти-то все есть просят, куда они поспели без матери. Да не стала я больше плакать, ни по сыну, ни по мужу. И сама про себя,- как мне этих-то воспитать? Ну слёз я своих никому не показывала. Спросят:- Как живёшь? -Хорошо. Стала я ходить помаленьку с палкой. Ну не наклониться. Ребята копали огород, Аня и Петя. И навозу наносят. А я приду и покажу где и что сеять. И Аня сеяла морковь и лук, и огурцы. А картофель садить-то, то я не пошла к своему бригадиру в Пупорево. Они были богаты, а богатый бедному не товарищ. Я пошла в соседнюю деревню Мейши, там бригадир был сознательнее. Я взяла палку и пошла помаленьку, попросила его и он прислал старика. А старик такой трудолюбивый. Он мне спахал и заборонил. И говорит ребятам:- Давайте телегу, сейчас навозу навожу. Навозил навозу и говорит: Несите картофель, сейчас посадим. И вот посадили картофель и я была очень им довольна. Они сейчас оба умерли. Ну, царство им небесное за их добро.

Я была без ног шесть недель, потом стала ходить. Не стала я нервничать, и плакать стала воздерживаться. Вот приехала ко мне попова сестра. Сперва не ко мне, а в сельсовет, узнала кто и где живут и насчёт коня. Ей сказал председатель сельсовета:- Иди, та женщина там и живёт. Она пришла, я её встретила по хорошему, всё рассказала, как всё было и стаскиваю с печки её добро и машину. А за швейную машину в то время давали корову в Латвии. А она и не верит, что я всё спасла и говорит:- Я вам очень благодарна, а корова пусть будет у тебя, пусть ребята молоко пьют.

Я всю жизнь прожила, ну чужого капли никогда не брала. А мне Бог помогает, я здоровая, сама всё нажила. Работы я не боялася никакой и ловка была на любое дело. Ну, сколь я была не бедна, ну с худыми не зналася, особо с лодырями. У меня все друзья люди порядочные. И по беседкам я не ходила, каждая минута для меня был урок, то есть задание. Сама я шила, сама я вязала, и валенки катала, и в поле была первая работница.

До войны и после войны никого я никуда не отдала. Говорили:- Отдай в детский дом маленьких. Я и не думала. Картофеля поедим, да все вместе. Мама есть мама. Мой зять, Панин муж, зарабатывал в один вечер по сто рублей (Михаил Ершов), а детей-то никого не воспитал. Это отец. А я зарабатывала в месяц сто пятьдесят рублей и никого не бросила. По сейчасным деньгам пятнадцать рублей, так мало платили в школе. Стали ребятишки подрастать, стали ходить. Коля пошел с годом, а Лида позже пошла. Она была очень маленькая и плохонькая. Всё пока так и живём, ни лучше, ни хуже. А жили то мы на кухне, площадь десять метров всего. Три метра занимала печка русская, четыре метра две кровати, один метр стол и два метра прихожая. А кроватей то не было, а на козлах постлали доски, вот и кровать. Была маленькая скамеечка, для двоих сести. Один сидел у стола на кровати. А Коля и Лида сидели на столе до четырех лет. Ноги калачом и кушали они каждый из своей чашки. Никто не тронь ихнюю чашку и ложку. Так что не на что было сесть, да и не куда поставить лишнюю скамейку.

Коля и Лида жили очень дружно. Если Лиде я налью молока, а она и говорит:- А Коле тоже дай. А если налью Коле, тоже говорит:- А Лиде? И чтобы было поровну обоим. И долго делили всё, до возрасту лет. А они так к этому привыкли, как будто так и должно быть. И сейчас этого придерживаются. А сахар мы не пили с 1941-го по 1951-й год, десять лет. Ну и то давали по выдаче до 1955-го года.

1946 год.

Евдокия Константиновна с детьми. фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с детьми.
фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.

Прибавили мне зарплату, я стала получать двести рублей в месяц. И облигации навешивали, подпишись тоже на двести рублей. Хлеб стоил пуд пятьсот рублей. А я получала двести рублей зарплата, сто пятьдесят рублей пенсию и сто рублей, как многодетная мать должна получать до пятилетнего возраста на Лиду и на Колю. Мне не хватало всех денег на один пуд хлеба. Учителя тоже получали по четыреста рублей, им тоже тяжело было жить. Кто жил? Крестьяне, у кого был хлеб. Я нажимала только на картофель, стола много сажать картофеля.

Вот, выбрали нового бригадира и постановили сделать обыски по домам, у кого что найдут колхозного имущества. И ко мне пришли. Ну это я думаю, по доказу кто-нибудь видел. У меня осталися поповы сани. Я их поставила вместо ясель, корова там ела, очень удобные. Я их околотила заглухо, чтобы корм не валялся. И вот, я ушла в Остров по делам. Аня была дома, а сарай не запирали днём. И вот пришли в сарай бригадир, член правления (был Лёнька Сергеев) и еще не знаю кто. И взяли мои сани и увезли к колхозному двору. Прихожу я с Острова, а дочь Аня плачет:- Мама, у нас сани взяли, пришли, корову привязали к столбу и увезли сани. Я пошла к бригадиру, его нет дома. Он работал на трёх деревнях, где я его буду искать. Пошла я к колхозному двору, вижу сани мои стоят и оглобли ввернули на чеку, только запрягай. В 12 часов ночи я взяла Петю и пошла за санями. Вывернула оглобли и покатила под гору, сами катилися. Лёд был, невозможно пройти. Вот мы их в речку-то скатили, а из речки-то никак не вытащить. Туда-сюда по речке-то ездили, нет сил, Петя то был мал. Ну, наконец, втащили. Поставила я на место корову, привязала, сарай заперла, всё в порядке. Это была пятница.

В субботу я мою классы, грязища в классах. И вот идёт ко мне бригадир и говорит:- Здравствуйте. Я сказала:- Здравствуй, Александр Кузьмич, что скажете? А он был партейный, из себя такого умного строил и говорит:- Да, да. Ну как живёте? А я говорю:- Какая моя жизнь? Вот видишь, какую грязь ворочаю, а что зарабатываю? А у самой пот с лица лил. Вот он и говорит:-Я к вам пришёл по делам. А я:- Пожалуйста, в чем дело? (раз, он так вежливо, и я с ним вежливо) -Вот, у нас в колхозе кража, пропали колхозные сани и говорят, что ты взяла. А я ему в ответ:- Нет, я колхозных саней не брала. А я только свои сани взяла. Я не колхозница и сани не колхозные, а мои. Он говорит:- Сани поповские. А я сказала были поповские, а я у него купила и стали мои. Он опять своё:- Да, да. Нет, надо сани отдать. Тогда я ему говорю:- Александр Кузьмич, неужели вы на моих санях колхоз построите? У меня четверо детей, хлеба нет. Вы спросили как я живу? Муж погиб на фронте, сына убили, дом сгорел. Богатому жаль корабля, а бедному костыля. Я их продам на хлеб, да ребят накормлю. И сама, я не выдержала, заплакала. И вот, он понял, что я ему сказала. Тогда ты говорит:- Да, да. Вы бы мне так всё рассказали, я бы вам сам привёз обратно. Ну мне неудобно от колхозников. А я говорю:- Вы не виноваты, Вы бригадир новый. Виноваты те, кто привёл в сарай Вас.

Вот так и жила я и всегда я вспоминаю этого старика, что говорил «Каждый потужит, чтобы тебе было хуже».

Вот я очень соскучилась по Родине. Посадила я всё в огороде, оставила дочь Аню с Колей и Лидой дома. Да еще золовка была, ко мне приехала Елизавета. А я взяла Петю с собой. И вот так было трудно с билетами, едва я доехала. Приехала я на Родину в Костромскую, ночевала ночь, да и говорю:- Я-то на Родине, а где-то мои дети. Какую даль я их оставила. Ночевала я у тетушки ночь, да у другой ночь, да давай собираться обратно. И думаю,- где ребята, там и Родина. Никуда я больше не поеду и ребят никуда не отправлю. И дай Бог нам доехать обратно.

1947 год.

И с 1946-го года я не была больше на Родине. Теперь-то уже все выросли, ну здоровья не стало. В 1947-ом поду стали деньги менять, стало нам легче жить. Я на зарплату могла купить хлеба четыре пуда. Как получала я двести рублей так и получала. А хлеб стал не пятьсот рублей, а пятьдесят рублей. Вот тогда все служащие стали одеваться получше. Тогда я стала хлеб досыта есть. Тогда я стала брать поросенка выкармливать. Стали и ребята подрастать. Аня начала наряжаться в беседу и начала работать в колхозе. А учиться было невозможно, ни обуви, ни одежды, ни хлеба не было. Окончила она четыре класса и всё. А Петя тоже пошёл в колхоз. Дали ему пару коней, самых-то плохих. Он на них боронил. Чужие мы были и слова заложить некому. Всё перетерпели. Куда бы бригадир не посылал, везде шли безотказно. Ну потом и стал говорить:- Таких работников нет, как школьная Дуська (раз я жила в школе, то нас и стали звать школьными) И как её ребята работают,- куда бы их не пошлёшь, везде и всё выполняют.

Стали мы хлеба зарабатывать в колхозе, а деньги я берегла, надо ребят наряжать. Стали мы больше сена накашивать, и стала я больше овец в племя пускать. У меня стал полный двор скота,- корова, телёнок, четыре матки овец, поросёнок, куры, утки. Спущу весной двенадцать штук овец с ягнятами.

Стала я ездить в Ленинград с мясом. Зарежу трех баранов, да и поеду торговать. Да свои-то деньги подкоплю. И всего накуплю. И стала я наряжать Аню и Петю. Стали говорить:- Вот как школьная стала жить, которые охали «Ахти тошно, как будет Дуська школьная жить». А тут они же по другому стали говорить:- Да что ей не жить, она и в школе получает, она и в колхозе работает, она и пенсию получает. Да она не хуже нашего живёт. Да, действительно,стала я жить хорошо. Ребят я приучил ко всей работе, нигде их из десятка не выкидывали, да на таком почёте стали по работе, на весь колхоз. А маленькие Коля и Лида росли незаметно. Летом бегали босиком, а зимой я им валенки сама скатаю, да калоши куплю. Всю зиму и бегают до тепла.

1948 год.

Стало Коле и Лиде по четыре года. Они стали уже помогать. Каждый вечер загоняли уток домой, это была их обязанность. А когда гонят скот из поля, то помогали ягнят загонять. Они знали какие ягнята наши. Лида очень шибко бегала, худенькая была, а ростом как Коля. Дети у меня хорошие, никогда мне против не говорили и ни от какого дела не отказывалися. Раз я поехала в Ленинград и сказала Ане:- Когда будет время, отреплите лён. Нам из колхозу дали по две связки льну. Я уехала, а они вставали вместе с солнышком, такую рань, выходили на солнышко к сараю и трепали лён. А народ-то видит, ходят мимо их, да и дивятся. А я поеду, всегда неделю пробуду с дорогами. Надо продать, и надо купить. А в магазинах то нет, что надо. Бежишь на барахолку. А там из-под полы спекулянты продавали в два раза дороже. Приезжаю домой, а дома полный порядок. Ждут меня, везде чистота. Аня накопит творогу и сметаны, меня встречают. А у меня не было творогу, что там от одной коровы. Где скопить-то? пять человек семья. Вот Петя обижается:- Мама, она нас голодом морила, молока нам не давала. А Аня говорит:- Мама, не верь, я их кормила. Ну эти, Коля и Лида, малы были.

Как приду со станции, а четыре километра идти да с грузом, всегда два пуда, да три бывает тащу, сяду на лавку и не встать. С меня и сапоги снимают и пальто. Рады без души, что мама приехала. А я так устану за неделю-то, от одного шума городского, от машин голова кружилася. А в деревне один сарай в окно видно. Вот и отдыхаю. А соседи-то все ко мне переходят и говорят:- Ахти тошно, Дуська, как твои-то ребята без тебя лён трепали. Да встанут-то рано. Поглядим, а они лён треплят, оба Аня и Петя. Бывало, показывала что куплю. А потом и пойдут по деревне с завистью:- Вот она знает, куда ехать, а мы-то вот дураки-то, не знаем где Ленинград. А она-то всё знает. А одна старушка и говорит:- У ней голова-то сталинская , у Сталина голова-то большая и ума много, лоб большой. Так и у школьной, тоже лоб большой и ума много. С тех пор и стали называть, что сталинская голова. Ну я не сердилася, а всё в шутку принимала. Ведь в каждой деревне свои обычаи. А я-то пожила везде и многих видывала, и где чем дышат лучше всего ни с кем не ругаться.

Раз был праздник.

(Потеряно сколько то текста)

Сажала по шесть грядок. Три грядки продам, а три на зиму. Второй раз с огурцами съезжу. Потом осенью два раза с баранами. Зарежу трёх баранов, свезу. Потом, ещё трёх. А зимой валенок накатаю пар двадцать, да опять в Ленинград. Я так нарядила Аню и Петю, были изо всего клуба наряднее. Я в то время не понимала устали. Спала я два, да три часа в сутки. Горе я своё стала забывать, о сыне и о муже. У меня такая была радость, что дети выросли, да хорошие. Только и слышу:- Ну у школьной и ребята. Нас не стали звать беженцами, а школьная Нюра и школьный Петя. У Пети было три костюма, а у Ани было пять платьев шерстяных — черное, тёмно-синее, зелёное, вишнёвое, коричневое, и платье шёлковое и крепжержет синее. И костюм бастоновый за тысячу рублей купила стального цвета, и крепдешиновое оранжевое светлое. Она была у меня как кукла одетая. Мне было радостно на неё смотреть. Нисколь я не преувеличиваю, всё правду пишу.

А платья-то шила самая лучшая портниха. Она жила  на станции Гольнево и её звали Дуся, тёзка моя. Она на Аню шила без примерки, уже на её знала как шить. Когда бы я не принесла, всегда сошьёт без очереди. Но и я для неё, что ей надо купить в Ленинграде, всегда куплю. Только тогда не куплю, когда нет. Да, раз торфу для неё делала вместе с Аней. Как говорится пословица:- Вперёд бросишь, а сзади найдёшь.

А в 1947 году купила я швейную машину за тысячу рублей. После реформы сразу накопила денег. А то все ночи шила руками. А ведь пять человек. По рубахе пять, а по две — десять. Вот, раз я пришла в правление колхоза деньги получать по трудодням. Я получила восемьсот рублей, по рублю на трудодень давали. А тут сидел председатель колхоза и говорит :- Вот это я понимаю, вот это работник, не колхозница. Получал ли столь колхозник? Нет! А наш бригадир и говорит:- Таких нет у нас людей, как школьная семья. И на всё правление. Я прослезилася от радости, какая я счастливая, столь я пережила трудностей. А счастье моё — здоровая была. Никакое горе меня не сломило. Всё пережила и детей не бросила и всех воспитала и всех нарядила.

Ну была я очень строгая во всём. Это жизнь заставила такой быть. Забыла описать, что в 1945-ом году меня наградили медалью «Мать-героиня» за пятерых детей. Убитого Колю тоже посчитали. И вот, получила я столь денег-то и на эти деньги я купила Пете костюм. Очень хороший, как на его шитый. А ведь брала без размера. Сказала продавцам,- вот подберите на этого паренька, стоял молодой человек в магазине. Спросили,- какой надо размер, а я не знаю какой. Ну удачный был костюм. Спросите сейчас Петю и Аню. Я думаю, они и сами уже помнят всё. И как наряжала, и как они гуляли, особо в Накатах. Это им запомнится на всю жизнь. Эта девочка в красненьких платьицах, эта милая детка моя. Один паренёк за ней ухаживал. Ну эту историю Аня добавит. Гремели мы на весь район. Я стала стесняться в Острове валенки продавать и возила в Ленинград.

1949 год.

Аню назначили на лесозаготовки, и очень далеко, за Ленинград в Оятский район. И назначили трёх девчёнок из колхоза. А полна деревня мужиков. Так было обидно, опять сиротская доля. Проводила я Аню, слёз пролила я по ней. Ну одна была она там с октября месяца 1949-го года по апрель 1950-го года. Приехала по воде, весь снег растаял. В клубе зиму никого не было. Петя ходил в клуб, придёт домой и говорит:- Нашей Нюрки нет, и в клубе три крестом.

Когда она приехала, да как собралися у школы народу. Все, стар и мал. Четыре деревни. И она так поправилася да загорела. Как будто с курорта приехала. Ели они досыта, работали на воздухе. А года-то, в самом соку, 18 лет. План она выполнила, получила премию шестьсот рублей, привезла домой. Тогда я её проводила в гости в Ленинград:- Погости, да сфотографируйся в таком возрасте, дорого будет посмотреть. А на свою премию, я сказала, купи чего хочешь. И она купила себе патефон и пластинок. Тогда у нашей школы, так было весело. Даже в будний день собирался народ послушать пластинки. Потом мы делали торф для топлива. Во Псковской лесу нет и делают торф, и сушат, и топят печь. Вот мы сели отдыхать, а дочь Аня и говорит:- Мама, я сейчас думаю, как сон вижу,- ехала бы я на новом велосипеде и в новых туфлях, и на руке часы. А я говорю:- Давайте продадим корову, да и купим. А у нас была корова да нетель. А нетель-то молодая и отелилася. А не разрешали двух коров держать. Нам надо продавать какую-нибудь. Вот и повели с Петей на базар в мае месяце. Продали за тысячу рублей. Да своих накопила денег, зарплата да пенсия. И поехала в июне месяце в Ленинград. И купила Пете велосипед за восемьсот рублей, а дочери часы за четыреста рублей, да цепочка 50 рублей. Не хватило коровы, добавила. Ну было радости-то. А кататься Аня уже научилася. Потом Пете купила гармонь, тоже очень хотел. Вот стало у Пети велосипед да гармошка. А у Ани патефон да часы. Это сверх всего наряда. А ребят то сколь за Аней гонялося. Все её были, выходи замуж за любого. Ну она мне сказала:- Не хочу я здесь жить. Как мы чужие-то, всегда будем чужие, да при том беженцы. Сколь в деревне мужиков, а меня назначили одну на лесозаготовки. Да. Она была права.

Стали только все завидовать, стало больше ненависти. Учителя, с которыми я долго работала, уволились. Одна вышла замуж, а вторая уехала в Гатчину. А к нам прислали такую шлёпу. Ленивая, ничего у ней нет. Стала по народу говорить, что уборщица живёт богаче чем учитель. У неё как птицетрест, сколь кур да уток. И правда, куры, да цыплята, да утки, да всегда было три гуся. Да голубей было много. Да как все вместе-то.

1950 год.

Стала нас учительница притеснять в огороде. Сказала, что я возьму подопытный участок. Стала притеснять и в сарае. У неё была корова, ну горе, а не корова, за скотом тоже надо уход.

В конце 1950-го года стал к Ане свататься парень, в Ленинграде жил. А сам родом из Чухломского района, деревни рядом были. У него своя комната, мать, сестра. Ну и решила моя дочь выйти замуж в Ленинград. 3-го февраля 1951-го года я сделала свадьбу. Жених приехал, в деревню и в сельсовете записалися. Надо бы в Ленинграде записываться-то. Ну ей паспорта не давали. А когда записалася, то выдали паспорт. И оставила она всех ухажеров во Псковской. Ну по сиё время у нас дружба, со Псковской. И сейчас гостимся в деревне Пупорево. И приходится вспоминать свою тяжёлую жизнь.

А свадьбу то я сделала на славу. Говорили:- Ну у школьной и свадьба, таких мы не можем сделать. Водки много было, да я браги наделала. И позвала я одну молодежь. Так плясали, досыта.

1951-й год.

Выдала я дочь замуж. Сын Петя на тракториста выучился. Я раз пришла в свой магазин, а меня из соседней деревни женщина спрашивает: — Ну как ты живёшь-то, только с маленькими осталася? А я говорю:- Сын ещё большой. Разве у тебя сын ещё есть? А учительница из другой школы ей и говорит:- Разве ты не знаешь её сына? Что нарядней и красивей и степеннее. Нет таких ребят в клубе, как её сын. А со мной стояла наша соседка, та слушает. А у неё тоже сын, ровесник Пети. Мне неудобно стало, что моего так хвалили, а еённого нет.

Потом пришла весна. Снова учительница начинает отбирать огород. И если пошла такая зависть, то лучше уйти с работы. Пете дали в эМТээСе комнату, в деревне Федосино. Я решила туда уехать, место хорошее. А мне в сельсовете не советовали уезжать. Секретарь сказала:- Тётя Дуся, потерпи. Её скоро снимут с работы — только доучит учебный год. Ну я поспешила,- май месяц, надо огород садить, а то без картофеля останешься, годовое дело. И я переехала за семь километров в МТээС деревню Федосино. Ну там комната была большая.

А со скотом моим горе у меня было. Корова, нетель, теленок, поросенок, четыре матки овец и восемь ягнят и куры. Как я привела такое-то стадо, так все глаза и выпучили:- Вот так и вдова! без мужа, а такое хозяйство имеет. А там живут жёны, одна коровка. Сидят весь день у магазина и лясы точат, а мужавья в эМТээСе работают. Вот дали мне угол, где корову поставить, да овец. А поросенок да нетель в другом хлеве. А кур девать некуда. Я загнала их к одной соседке, а яйца уже не спрашивала. Даст, так даст, а что и нет.

Пришёл сенокос. Кому покосу дали хорошего? Директору, помощнику директора, замполиту да таким головкам. А нам, рабочим, не покос, а горе. Ну я и думаю,- это не житьё. Я только накосила на одну овцу. Корову надо продавать. А без коровы в деревне не житьё.

Пришла осень 1951-го года. Петю взяли в армию. А что я с такими малышами буду делать. Поехала я в Ленинград, посоветуюся с дочерью — в колхоз вступать или в Ленинград ехать. В Ленинграде с пропиской было плохо, только дворников прописывали, да в школу уборщиц. Я поузнала, приехала домой. А ребят то оставила у соседки — Колю и Лиду, им было по шесть лет. Я продала корову и нетель. Стала я резать баранов и возить мясо в Ленинград. А корову и нетель в Острове на племя взяли. Кур я рубила с лёта, всё равно бесполезно было держать. Как я стала резать овец маток, у меня сердце разрывалося от жалости. У двух по двоим ягнятам оказалося и у двух по тройне. Такое было, горе, такой переворот получился в жизни. А вот все говорили:- Не к добру, когда корова двойню принесёт. Вот у меня так и получилося. Когда я выдала дочь замуж, в феврале, а в марте корова принесла двойню и обе телки. Четыре овцы объягнилися и всё попарки и всё овечки. Поросенка купила, свинка и нетель была взята от хорошего племя. И когда я уезжала в 1941-ом году с родины, тоже корова двойню принесла, тоже на перевод. Продала я всю скотину и собрала ребят и поехала в Ленинград.

Надо мной охали все:- Ну и женщина смелая, ну ка с такими ребятами поехала. Одиночки ездили, да обратно приехали. Как она рисково живёт. А я сказала:- Трусы в карты не играют. Приехала я не к дочери. Куда там мешать, не сама она хозяйка. А я въехала к знакомой и пошла искать работу. И как-то скоро нашла. Иду, а мне знакомая говорит:- Ты не нашла работу? А я сказала,- Нет. Она и говорит,- пойдем, я видела на двери записку:- Требуется техничка и предоставляется жилплощадь. Вот я и пошла с ней. И меня сразу взяли. Ну жильё было — горе. В такую комнату привёл завхоз, не войти, везде насрано.

Завхоз был пьяница и порядка в школе не было. Я конечно, согласилася. Я бы была одна, а то ведь двое детей, да маленькие. Пошла я за ребятами. Привезла. Рада и этому углу. Ну я так похудела с тоски, как нарушила хозяйство. Вроде крепилася, не давала себя в обиду, ну сердце и нервы не выдерживали. Я так похудала, одни кости были. Сейчас есть фотокарточка, какая я была в 1951-ом году. Ну я не каюся. И не каялася и тогда, что нарушила хозяйство. Там была чужая крыша и здесь чужая. Ну хоть здесь хлеб был хороший. Приехала я в Ленинград в ноябре месяце 1951-ого года. А школа-то была мальчиков, и мой Коля  1-го декабря пошёл в школу добровольцем не записанный, уж больно хотел учиться. А я их не хотела отдавать, они из двойни были маленькие. А Коля так и стал учиться.

Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

1952 год.

Петю угнали служить на Дальний Восток. Письма шли целый месяц, едва дождешься письма. И дочь, когда выдала, тоже так тосковала, нигде места не находила. Да еще хозяйство нарушила. Сейчас я не представляю, как я всё пережила. Ну я стала работать в школе. Мне работа была знакомая. Я себя и здесь показала. Кто бы по моему этажу не прошел, везде был порядок. Ко мне на этаж и врачи не стали ходить, махнут рукой и пошли дальше. Доверие было до всего. Ребятам наказывала, чтобы нигде и ничего не дотрагиваться. Я была очень строгая. Я боялася, что без отца растут. Ну никто и никогда не сказал,- вот твои ребята что-то натворили. Когда Петя и Аня были тоже маленькие, и никто ка них тоже не обижался. Сейчас стали Лида и Коля тоже самое, примерные ребята. Дай Бог всем матерям таких детей, как у меня.

Прожила я в школе с 1951-ого года до 1966-ого года. В школах платили мало, по двести рублей в месяц, по сейчасным деньгам двадцать рублей. Как надо было жить? Двадцать рублей на одной работе, да двадцать рублей по совместительству, да пятнадцать рублей пенсия. Да вязала я по ночам жакетки. Как месяц, так и жакет связывала за десять рублей. А надо купить и пальто, и форму, и платье, и ботинки. И в пионерский лагерь тоже надо и сандалии, и майки, и трусы, всего надо. И мне приходилося питаться на один рубль в день троим. Я покупала с получки один килограмм сахара и один килограмм песку и до следующей получки. Если хватало, то пили воду, а чай-то я и не покупала. А батон тоже с получки, а то брала самую дешёвую булку. Ну я была очень рада, что хлеб был досыта. Да притом хороший. А каких фруктов я никогда не покупала, ни яблок, ни ягод, ничего. Пока своя дача не стала.

1953-1954 года.

Живу помаленьку. Взялася я работать по совместительству в Доме Пионеров. И вот, расскажу случай. Там завхозом была эстонка. Везде она меня посылала по магазинам и по школам. В Доме Пионеров были разные кружки. Кто на баяне играл, кто на рояле, кто акробаты, кто в духовом оркестре. И был балет. Я всё знала, как что называть. И вот раз меня послала завхоз в магазин, за багетом. А я никогда этого слова не слыхала и не видывала, что такое багет. Завхоз научила меня расписываться за неё. Я приехала в магазин, ещё с одной уборщицей. Вот, мне заведующий магазина и говорит:- А как вы повезете двое? Вам не увезти. А я ещё и не знаю, что везти и сказала:- Увезём. Пошла я получать этот багет и гляжу — как же мы повезём, не знаю. Завхоз-то нас послала на трамвае. А тогда по проспекту Стачек ходил 22-й трамвай, а время-то пять часов вечера, все с работы едут. Вот мне заведующий магазина и говорит:- Вы садитесь на троллейбус и поезжайте до Московского вокзала, и возьмите там грузотакси.

Я поехала к Московскому вокзалу, подхожу я к большой машине. А машина-то ЗИМ. А я не понимала, что такое ЗИМ и что такое грузотакси. Подошла я и спрашиваю шофера:- Ваше грузотакси?. Шофер поглядел на меня и наверное подумал, что бабка-то дура. И он говорит:- Да, да. Моё грузотакси. А что вам надо? А я и говорю:- Мне надо балет везти. А он спрашивает:- А куда? Я сказала:- В Кировский район, в Дом Пионеров. Тогда шофёр спрашивает:- А поместится в машину? А я говорю:- Поместится и окидываю глазами машину-то. А он опять спрашивает:- А сколько их? А я говорю:- Не так много, как длинные. А он:- А как длинные? А я и говорю;- Да побольше двух метров. Да как он захохочет надо мной. Тут подошло других шоферов много, кругом машины обступили меня. А я и говорю:- Чего вы зубы скалите? Я же с ним самостоятельно разговариваю. А они опять захохотали. И мой-то шофёр тоже не может терпеть, смеётся. А мне-то не до смеха, я стараюся договориться. Тогда мне шофер и говорит, что наша машина дорогая. И я опросила:- А сколь стоит? А он мне и говорит:- До Нарвских ворот тридцать рублей. А я говорю:- А там одна остановка, я уплачу. У шоферов глаза на лоб, что мол бабка-то нищая, а так деньгами кидается. А я была в шубе, на голове вязаный платок, сапоги с калошами, а пятки голые. Потом шофер спросил:- Где ваш балет находится? А я говорю:- На Невском, угол Литейного. И он меня понял тогда и говорит:- У вас не балет, а багет, наверное? А я тогда:- Да, да, багет. Ну к лешему, перепутаешь. Вот сели мы и поехали. Пока погрузили, да доехали до Дома Пионеров, и начикало на пятьдесят рублей. Подъезжаем, выходят директор и завхоз и плечами жмутся:- Вот так Макарова! на чём подъехала. Ну и заплатили пятьдесят рублей. А насмешила-то я на все сто рублей.

Вот так и приходилося всё переживать.

Ну я потом рассказала, как я машину нанимала. И даже просили рассказать ещё раз. Ну и все смеялися досыта. А я — что? Во-первых, я неграмотная. А во-вторых, в городе я не жила и многих слов не знала. А вот похоже балет и багет. А ещё контрабас и колумбус. Ещё типография и фотография. Тоже похожи. Ну хоть я и посмешила ну, зато, много я узнала в Ленинграде, не каюся. Всё сошло. И проработала я в Доме пионеров три года по совместительству. А в школе, где жила, была одна смена, ребят после войны было мало. А потом я стала в школе две смены работать, да и три.

Стали мои ребята подрастать. Надо обоим пальто и форму в школу, ходят оба. Так и тянула их. Ну ходили в школу в хорошей форме, худую не покупала, невыгодно тряпки.

1955 год.

2-го января пришёл Петя из армии домой к маме. Когда его брали в армию, мы жили во Псковской области. А закон такой,- где призывался, туда и домой направляли. А я-то переехала в Ленинград. И вот, пошёл Петя прописаться в райисполком, в военкомат, в милицию. Везде отказ. Только и говорят, где призывался, туда и поезжай. Все его заявления насмарку.

А как отпустить сына одного в чужую сторону? И вот, я написала сама, своей рукой, заявление на райисполком и пошла. Заняла я очередь в семь часов утра, а приём был в семь часов вечера. Вся переболела за это время. Что-то скажут,- отказ или разрешат? Я описала всё, что сумела. И что дом не раз горел, и про войну. И что сына немцы расстреляли, муж погиб на фронте. И что я жила во Псковской области беженкой. У меня там нет ничего. И поэтому прошу прописать сына ко мне. И вот пришла наша очередь. Захожу я с Петей в кабинет в райисполкоме. Он нас принял вежливо. Сказал:- Садитесь и что скажите? Я подаю заявление, а у самой руки трясутся. Он стал читать, а у меня слезы градом. Когда он прочитал и говорит:- А какая у Вас площадь? Я сказала:- четырнадцать метров. А он сказал:- Да, площадь-то мала. А я стала просить:- Не оставьте без внимания, куда я отправлю его одного? И тогда он стал писать резолюцию на разрешение. И Петю прописали на казённую площадь ко мне в школу. И только тогда, он пошёл искать работу. И устроился сперва плотником. А он у меня тракторист и мог бы машину водить,- ну мало грамоты, четыре класса. И вот Петя пошел в вечернюю школу, окончил семь классов. А потом перешел работать столяром-краснодеревцем. И работу освоил хорошо. И в скорое время дали ему 6-й разряд. А в 1960-ом году дали ему комнату, как хорошему рабочему. Никаких замечаньев за ним не было, только всё отлично. Вот и проводила я Петю в свою комнату 16.10.60-го года. А в 1962-см году женила.

Так и жила я в школе безизменно. В 1958-ом году я в первый раз собралась к братке, Ивану Константиновичу Клюеву, в Ялту вместе с сыном Колей и сестричкой Веренией. А Лида с Петей ездили на следующий год.

А в 1959-ом году уже который раз я от смерти ушла. Мыла окна в школе, на третьем этаже. А рамы были слабо вставлены. После ремонта рамы перепутали и неправильно вставлены. Я держалася двумя пальчиками за косяк и протирала среднюю раму. А рамы должны открываться вовнутрь. А эта-то рама пошла вниз, наружу. Я и не знаю, как я устояла. Меня качнуло туда-сюда. Ну только верю судьбе. Сейчас я не представляю, как я шатнулася в эту сторону, в класс. А был случай в этом же году женщина упала и насмерть. И вот, как услыхали как упала рама, завхоз и бежит. Испугался, ему бы попало, он незаконно нас заставлял мыть окна. А окна-то высокие. На подоконник стул ставили и только тогда доставали до верха. Ну я очень напугалася и не могла больше мыть так. А стала канат привязывать к батарее и на себя, и если упаду, канат сдержит. Вот, всё же есть судьба у человека.

Дети росли, училися. Младший сын Коля окончил семь классов и пошел в техникум, четыре года учился. А потом в институт, шесть лет отучился. А сейчас работает инженером.

Дочь Лида окончила семь классов и пошла в ПТУ на продавца учиться. И работала хорошо два года. Ну перешла на радиозавод намотчицей работать. В магазине не было выходных дней и в воскресенье работала. Из-за этого и ушла. А потом, вскоре, воскресенья стали выходными.

Старшая дочь Аня работает на Ленфильме много годов, не знаю с какого года, рабочей. У неё тоже мало грамоты. Война всё наделала. Училася она хорошо, до войны было окончено три класса, но тут война, голодовка. Школ не было четыре года. Бедность, сиротчество. Пошла работать. Да и не одна она, а большинство её ровесников все работать пошли, не до учения, разруха кругом. Сейчас у Ани два сына. Старший сын с 1951-ого года, а младший с 1960 года рождения. А у Пети сын с 1963-го года.

В 1960-ом году поставили меня на очередь на жилплощадь. Очередной номер был пять тысяч. И прожила я в школе до 1966-го года и получила квартиру. Благодарю всех руководителей и рабочую силу и всё наше советское правительство. Хотя сколь я настрадалася и наскиталася по чужим крышам, а под старость я отдыхаю. 1966-й год был у меня радостным. Я кончила работать, взяла расчёт, на пенсию пошла. А летом я ездила в Ялту к брату и Боря мой внук, был со мной. 17-ого сентября я приехала домой, а 24-го справили новоселье в тот же день, народа было десять  человек. А было холодно, окна были не заделаны, газ не включен, замерзали ночью. Ну утром взялися за работу. Николай, зять и Петя помогали — заделали окна, приколотили карнизы, в шкафу полки сделали. Всего поработали хорошо. А потом я сделала настоящее новоселье. Всех гостей созвали, было тридцать человек. И как-то всего хватало, все были довольные. А мебель справляли по деньгам, не сразу.

1967 — 1977 годы.

1967-й год тоже был хороший, в сентябре месяце дочь Аня получила квартиру. Тоже была большая радость. 4-го декабря 1970-го года Лида вышла замуж. Свадьба была шикарная, гостей было много, гуляли три дня. В августе 1971-го года Коля женился. А 5-го октября 1971-го года Лида родила сына — Костю. В 1972-ом году у Коли родилася дочь Аня. Делали крестины.

Живут все хорошо.

В 1975-ом году Лида купила телевизор цветной за 650 рублей.

Ну живу, как в сказке и тепло, и светло, жить, не изжиться. Да только болеть стала часто и серьезно.

31-го января 1976-го года я отмечала юбилей. У меня должна была быть золотая свадьба. Ну а как золотого нет, я справила Евдокию-Великую мученицу и пятьдесят лет моей трудовой и семейной жизни. Собрала всех моих землячек по Костромской, всю свою родню. Коля стихи мне посвятил. И наплакалася я и посмеяться было над чем. Прошло всё хорошо. В общем, дети у меня все женатые, все живут хорошо. У меня шесть внуков и внучка. У Коли кроме дочери еще сын Павлик с декабря 1977 года рождения. А у Лиды второй сын Коля и тоже с декабря 1977 года. И я на этом кончаю писать. Потому что стала стара, стало нечего писать. Живу хорошо, слава Богу. Надо уже умирать.

Дальше пишите сами.

Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой). Бывший деревенский пруд. Фото Михаила Шейко, 2012 год.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой).
Бывший деревенский пруд.
Фото Михаила Шейко, 2012 год.

Елюнино-Введенское-карта

Чернопенье

В.Б. Комаров

Материалы для истории села

ЧернопеньеПредуведомление

Эта книга родилась из желания узнать, кто же были мои прадеды, жившие в селе Чернопенье. Помню, как маленьким мальчиком вместе с мамой на стареньком пароходике «Крестьянка», или как все называли её «Люся кособокая», мы добирались до Чернопенья. Там заходили в большой кирпичный дом на берегу Волги. В комнате на первом этаже мама разговаривала с нашей родственницей, казавшейся мне совсем старой женщиной. Но мне было скучно в этой полутёмной комнате с висевшими на стене старыми иконами. Хотелось на солнце, на берег Волги.

Потом мы шли к пристани, переходили по мостику через овраг, иногда заходили в магазин, находившийся на втором этаже большого краснокирпичного дома. Суда ходили часто, почти через каждый час, и больше всего запомнилось ожидание очередного парохода, возвращающегося от села Красного-на-Волге в Кострому. Сначала надо было взойти по скрипучим мосткам на пристань, а потом можно было пройти на её край к поручням и смотреть, как плещутся о борт волны, или сесть на чугунный кнехт, от которого уходили в воду канаты, крепившие пристань к берегу. У пристани были привязаны несколько лодок, но большая часть их располагалась рядом, в небольшом заливчике. С лодок, а иногда и с борта пристани, всегда кто-то ловил рыбу. Но вот показывался пароход. Из шкиперской каюты пристани выходил мужчина в кителе и форменной фуражке речника. Он здоровался с мамой, и о чём-то они разговаривали. Это тоже был наш родственник. Потом надо было отойти от борта, пароход был совсем близко. Он проходил чуть дальше пристани и сдавал назад.

«Подать швартовы», — в латунный рупор с мостика отдавал команду капитан. Шкипер накидывал сначала кормовую, а потом носовую чалки на кнехты, матрос на пароходе выбирал и закреплял их. Последний раз вспенивалась вода под колёсами парохода, и снова раздавалась команда с капитанского мостика: «Подать трап». Шкипер откидывал поручень и подавал трап на борт парохода.

Многочисленные пассажиры стремились быстрей пройти на пароход и занять лучшие места на палубе, чтобы любоваться волжскими берегами. При подходе к Костроме пассажиры начинали готовиться к выходу, при этом « Крестьянка» накренялась набок (отсюда и название «Люся кособокая»), и капитан в рупор просил пассажиров отойти от правого борта для выравнивания крена.

Вот уже и мамы нет, только остался пист из школьной тетради с написанными её рукой словами: «Мясниковы, Козыревы. Родственники: Красильниковы, Филипповы, Шварёвы, Широковы…» Кто они? Не успел расспросить…

Эта книга не научный труд. Она основана на рассказах родственников бывших жителей села Чернопенье. Одни из них ещё приезжают в дома своих дедов и родителей, ставшие дачами. Многие живут в Костроме и в разных волжских городах. Кроме того, в книге использованы материалы из документов, хранящихся в Государственном архиве Костромской области (ГАКО) и Государственном архиве новейшей истории Костромской области (ГАНИКО). Но я сознательно не стал наполнять текст многочисленными сносками, хотя при необходимости можно было их сделать.

В этой книге мне хотелось поделиться с читателями, родственниками бывших чернопенцев, сведениями об их родных, на основании которых можно составить семейные родословные, поэтому в ней так много дат рождения и смерти их предков. Конечно, книга не содержит всех сведений о семьях, живших в селе. Но, может быть, некоторые читатели сообщат мне новые данные о чернопенских волгарях, а также исправят неточности в тексте. И тогда мы вместе создадим ещё одну книгу о нашем родном замечательном волжском селе Чернопенье.

Чернопенье
Ирина Ивановна Комарова (Мясникова) на мостках пристани села Чернопенье

В то же время некоторые сведения, возможно, послужат материалом для научных изысканий по истории волжского судоходства или жизни крестьян приволжских сел и деревень.

Чернопенье

Введение

ЧЕРНОПЕНЬЕ — село, расположенное на правом берегу реки Волги, в 20 километрах ниже Костромы. О происхождении названия села сохранилось несколько легенд, но неизвестно, насколько они достоверны. Ранее село называлось сельцо Пенье. Из документов ГАКО известно, что в 1773 году происходит межевание земель сельца Пенье, принадлежавших статскому советнику князю Фёдору Никитичу Жирово-Засекину и его соседям. Часть сельца Пенье принадлежала ротмистру Николаю Фёдоровичу Овцину. С запада земли принадлежали статскому советнику Николаю Кондратьевичу Коптеву, а с востока располагалась деревенька Богданово (Харламов взвоз тожъ), принадлежавшая премьер-майору Петру Ивановичу Унковскому.

По купчей 1778 года имение Фёдора Никитича Жирово-Засекина перешло к его дочери Анне Фёдоровне, которая была замужем за премьер-майором Александром Андреевичем Языковым. Детей у Александра Андреевича и Анны Фёдоровны не было, и их имение в сельце Пенье перешло их родственникам Мещерским.

Б 1795 году крестьянами, проживавшими в Чернопенье, владели девица княжна Анна Борисовна и её сестра Наталья Борисовна Мещерские. Четыре крестьянские семьи принадлежали Н. Ф. Овцину. Наталья Борисовна Мещерская была замужем за Алексеем Александровичем Яковлевым. Б 1811 году ему принадлежали все крестьяне сельца Чернопенье (54 мужские души и 74 женские). Кроме того, в Чернопенье жила одна семья дворовых А. А. Яковлева (вероятно, у А. А. Яковлева в сельце имелся усадебный дом). Кроме того, Алексей Александрович владел тремя крестьянскими семьями в деревне Сурмино. Н. Ф. Овцин свою землю в Чернопенье к этому времени продал, а крестьян перевёл в деревню Сурмино, где у него до этого также жили крестьяне. От Алексея Александровича Яковлева крестьяне сельца Чернопенье перешли во владение его сыновей Льва и Ивана Алексевичей Яковлевых и капи-танши Елизаветы Семёновны Синявиной (урождённой Мещерской). По духовному завещанию отца, сыновья А. А. Яковлева передали свою часть имения двоюродному брату Павлу Ивановичу Голохвастову. Вдова Елизавета Семёновна Синявина в 1843 году продала свою часть имения коллежскому асессору Измаилу Михайловичу Захарову.

К 1858 году в сельце Чернопенье земпи и крестьяне принадлежали:

—    титулярному советнику Константину Павловичу Дмитриеву, владевшему 36 семьями крестьян и 1 семьёй дворовых. Это имение он получил в наследство от своего отца Павла Прокофьевича Дмитриева, в свою очередь купившего его у вдовы Павла Ивановича Голохвастова — Надежды Владимировны;

—    Вере Измаиловне Дмитриевой, жене Константина Павловича, получившей 31 января 1855 года по дарственной от своего отца Измаила Михайловича Захарова 17 крестьянских семей в Чернопенье,

1 семью в деревне Сурмино и 2 семьи в деревне Пыщёво (в Пыщёво проживала также одна дворовая семья В. И. Дмитриевой);

—    коллежскому асессору Михаилу Семёновичу Унковскому, внуку Петра Ивановича Унковского, принадлежало имение с 11 крестьянскими семьями в деревне Богданово, территориально фактически объединившейся с сельцом Чернопенье;

—    костромским мещанам, проживавшим в Чернопенье, принадлежала часть земли, которую, возможно, они выкупили у наследников Н. Ф. Овцина.

Чернопенские крестьяне на земле не работали, а платили помещикам оброк. Основным источником их доходов была работа на Волге. Для многих бурлачество было основой их благосостояния. Хорошо изучив Волгу, чернопенцы становились водоливами (шкиперами), лоцманами, а некоторые из них приобретали суда и занимались перевозкой грузов.

Почему же чернопенцы шли в бурлаки? Конечно же, сказалось географическое расположения села. Да и земли у чернопенских крестьян было немного, а платить оброчные деньги помещикам было надо. Сами же помещики в Чернопенье не жили. Унковские были калужскими дворянами, Жирово-Засекины, Языковы, Мещерские, Яковлевы и Синявины — московскими и петербургскими. В их имениях распоряжались управляющие.

В 1858 году К. П. Дмитриев заполнил ведомость, в которой указал подробные сведения о своём имении в сельце Чернопенье, деревне Сурминке и деревне Пыщёво. В частности по сельцу Чернопенье:

Дворов крестьянских -31, душ мужского пола — 92, женского — 95, число оброчных — 41 .<…>

Сельцо Чернопенье на берегу реки Волги в 17 верстах от Костромы и имеет пристань, постоялый двор и пекарный курень… рыбные ловли по Волге.<…>

Крестьянский дом, заключающийся из жилой избы, а у многих из двух, и комнаты, служащей помещением в летнее время, двора, где помещается скот, хозяйственных построек, амбар, погреб, баня и гумно с овином… имения преимущественно отличаются хорошей постройкой, от выгодного промысла на реке Волге. Ведь по большинству крестьяне лоцмана, одни из лучших по судоходству и по получаемому жалованию до 30 рублей серебром в месяц, которых выходит по 6-ти в год, они мало занимаются хлебопашеством и не имеют почти лошадей, кроме крестьян деревни Пыщёвой и частью Сурминой, которые, обработав свою землю, обрабатывают участки крестьян сельца Чернопенье.<…>

Под усадьбою каждый крестьянин имеет около 800 саженей квадратных земли… Постройки производятся крестьянами на свой собственный доход. В случае надобности владелец (К. П. Дмитриев) помогает деньгами, так, например, после пожара в 1847 году дана была льгота на целый год и крестьяне избавлены были от оброчного годичного оклада.

Оклад тягла производится по назначению помещика: 16-летние в полтягла, в полное тягло по женитьбе или оставшиеся холостыми после 20-летнего возраста. В 55 или 60 лет тягло слагается. Вдовы и девки после 20-ти летнего возраста платят от 4-6 рублей серебром. Тягловый регистр составляется на 1-ое января, оброк собирается два раза в год, первая половина на 29 июня, Петров день, а вторая — на Рождество Христово — 25-го декабря, по 18 рублей серебром с тягла в год.

Крестьяне же сельца Чернопенье, занимающиеся судоходством, нанимаются за хорошую цену лоцманами, и они мало обращают внимания на земледелие и отдают полевую работу крестьянам деревень Лыщёво и Сурмино, сами же отправляются с началом весны при открытии навигации и возвращаются в октябре или ноябре месяце домой, а некоторые остаются в качестве приказчиков, присматривая за судами хозяев и своими собственными…

Число промышленных ремесленников: в сельце Чернопенье лоцманов 30, водоливов 15, остальные по деревням Лыщёвой и частью и Сурминой занимаются хлебопашеством.

Грамотных при имении находится 16 человек; имеется хлебный запасный магазин с достаточным количеством хлеба».

Если сравнить количество работающих на Волге по ведомости помещика К. П. Дмитриева — 45 человек (30 + 15) и количество взрослых крестьян того же помещика по Ревизской сказке за 1858 год — 45 человек (всего 92 души мужского пола, за минусом 47 мальчиков до 14 лет), то видно, что все взрослые мужчины были или лоцманами, или водоливами. По всей видимости, и остальные крестьяне сельца Чернопенье, принадлежавшие В. И. Дмитриевой и М. С. Унковскому, были речниками.

В 1861 году произошло выделение земель, принадлежавших К. П. Дмитриеву, крестьянам сельца Чернопенье и деревни Сурмино (по одной уставной грамоте). На 74 ревизские души поступило в надел 216 десятин удобной земли (4 десятины под усадьбами, 124 десятины — пашня, 33 десятины — луга, 5 десятин — леса, 50 десятин — выгон) и 50 десятин 1 680 квадратных сажени неудобной земли. При н ом общественные пахотные угодья сельца Чернопенье и деревни Сурмино разделены на 77 душевых наделов. Из 77 наделов земли крестьянами были досрочно выкуплены 5 душевых наделов, а 72 надела позже были закреплялены в собственности крестьян согласно закону Российской Империи «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении » от 14 июня 1910 года.

По акту земельного устройства крестьяне титулярной советницы Веры Измайловны Дмитриевой получили землю в надел на 53 ревизские души. Из 89 десятин 25 квадратных саженей удобной и луговой земли им было передано 83 десятины и 38,25 квадратные сажени. Эти земли были закреплены в собственности 36 домохозяев (120 человек мужского пола).

Чернопенские лоцманы. Слева направо стоят: И. И. Кремнёв, В. В. Семёнов; сидят: А. А. Бушуев, А. М. Широков, Л .В. Денисов, Ф. Н. Мясников и А. В. Чистов
Чернопенские лоцманы. Слева направо стоят: И. И. Кремнёв, В. В. Семёнов; сидят: А. А. Бушуев, А. М. Широков, Л .В. Денисов, Ф. Н. Мясников и А. В. Чистов

Подлинный расцвет Чернопенья начинается с 60-х годов XIX века. Для проводки паровых судов (на Волге их было в 1855 году — 108, в 1869 году — 337, в 1884 году — 624) требуются люди, хорошо знающие фарватер и особенности течения реки. И хозяева пароходов стали нанимать на службу чернопенцев в качестве лоцманов.

Вот что писал Я. Крживоблоцкий в книге «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Костромская губерния»: «Лоцмана большею частью бывают из помещечьих крестьян Юрьевецкого уезда, а также из деревни «Чёрной Пенье», находящейся на берегу Волги в 17 верстах от Костромы; последние преимущественно берутся на пароходы, как лоцмана, отлично знающие своё депо». И там же: «Лоцман, который есть гпавное лицо на судне, получал двойную плату против простого бурпака и притом хозяйские харчи. На пароходах ппата доходила до 300 и даже 500 рублей серебром в лето».

Уроженцы Чернопенья Н. П. Мясников (сидит слева второй) и И. П. Мясников (сидит справа второй) среди служащих Кинишемского участка реки Волги Казанского округа Министерства путей сообщения
Уроженцы Чернопенья Н. П. Мясников (сидит слева второй) и И. П. Мясников (сидит справа второй) среди служащих Кинишемского участка реки Волги Казанского округа Министерства путей сообщения
Старообрядческая церковь
Старообрядческая церковь во имя Святителя Николая Чудотворца в селе Чернопенье

Дети чернопенцев работали на судах с 12-14 лет, начиная зачастую мойщиками посуды в буфетах пароходов, а затем становились матросами, штурвальными и лоцманами. С открытием в 1887 году в Нижнем Новгороде речного училища многие из чернопенцев учились там, становясь впоследствии капитанами (или, как тогда их называли, командирами) пароходов и речными служащими. С ростом благосостояния чернопенцев изменилось и село. Вместо крытых соломой домов выстроили каменные и полукаменные дома, зачастую в два этажа. Чернопенье несколько раз горело. Последний большой пожар был 16 августа 1894 года. В 1907 году в селе насчитывалось 166 хозяйств, в которых проживало 7 10 жителей. В селе были: пристань; врачебно-наблюдательный пункт, который обслуживал жителей Ильинской, Пушкинской и Гридинской вопостей; двухклассное Министерства народного просвещения училище, работавшее с 1899 года.

Б 1914 году началось строительство каменного храма во имя Святителя Николая, освящение которого состоялось в декабре 1916 года. Б конце 1929 года храм был закрыт. Последним священником Никольской церкви был Епифаний Красильников. Б 1930 году храм переоборудовали под колхозный склад, а с 1954 по 1979 год использовали под клуб, в котором устраивали просмотры фильмов, танцы и прочие развлекающие мероприятия. Б 1993 году церковь была возвращена старообрядческой общине.

Ниже Чернопенья по течению Волги располагается деревня Сурмино (Сурмина). Б 1907 году в деревне было 23 двора, в которых жили 88 человек.

Выше Чернопенья по течению Волги располагалась усадьба Перебор, в которой проживали 24 человека. Принадлежала усадьба потомственной дворянке Ольге Матвеевне Добрыниной. В 1913 году в её владении было 325 десятин земли, а в совместном с детьми владении ещё 233 десятины. После революции 1917 года владельцев и членов их семей выселили из усадьбы. В усадьбе был образован совхоз «Перебор».

Документы Чернопенского сельсовета с 1918 по 1951 год не сохранились. После Октябрьской революции многие семьи чернопенцев покинули село. Одни — опасаясь преследований, другие переехали в поволжские города ближе к месту своей работы. Часть домов продали, а другие разобрали и перевезли в другие места. B связи с переселением из затопляемых мест Костромской низины, в Чернопенье поселились несколько семей из деревни Ведёрки. В настоящее время их потомки, а также несколько семей коренных жителей живут в селе постоянно. Остальные дома являются дачами. В 1960-х годах некоторые чернопенцы, жившие к этому времени в основном в Костроме, работали на пристани Кострома. Начальником пристани был чернопенец Константин Фёдорович Мясников.

Чернопение на фотографиях
Чернопение на фотографиях

В этой книге приведены сведения о проживавших в Чернопенье жителях. За основу взят список крестьян Ильинской волости Костромского уезда, живших в селе в 1913 году. Главы о персоналиях располагаются в алфавитном порядке. Многие разделы по персоналиям включают в себя рассказы потомков чернопенцев, другие содержат только краткие биографические сведения о семьях. В приложении приведены материалы, так или иначе связанные с историей села Чернопенья.

 

Чернопенье. Материалы для истории села/В.Б. Комаров. Кострома: Костромаиздат.  2013. -192 с.

ISBN 978-5-98295-058-1

Сайт автора книги http://vbkomarov.narod.ru/

Заповедные места

 

ЗАПОВЕДНЫЙ КРАЙ

На просторах России найдётся немало уникальных, необычайно красивых заповедных уголков, которые хочется воспевать снова и снова. Есть такие места и в Чухлом­ском районе. Взять хотя бы Святое болото.

Этот государственный природный заказ­ник площадью более шести тысяч гекта­ров -один из самых крупных в Костромской области. Обширный комплекс отличается разнообразием ландшафтного сочетания болот верхового и низинного типов, озёр, еловых, сосновых, берёзово-осиновых лесов и лугового разнообразия. Святое болото уникально тем, что образует единую гидро­логическую систему с Чухломским озером, оно является истоком реки Святицы, кото­рая несёт свои воды в озеро и питает его. В незапамятные времена места эти не были болотом, здесь так же плескалось обширное озеро, вероятно, более древнее, чем Чух­ломское. В материалах переписи населения 1615 года часть болота называется Свято- Озеро, а на восточном, высоком, его берегу стоит деревня Езерниково. Так на древнесла­вянский лад произносилось слово озеро, то есть е-ето (это) зеро, что значит зрак, ноль — круглый глаз. Вот вам и разгадка теперешне­го, испорченного произношением названия бывшей приозёрной деревни Озарниково. И  с этим фактом не поспоришь. Святица — река родниковая, а родники и ключики сла­вяне ласково называли святиками. От них и река и болото получили своё имя.

Учёные подсчитали, что на образование слоя торфа толщиной один  метр требуется около тысячи лет. Следовательно, запасы торфа на Святом болоте слоем десять мет­ров начали образовываться в то время, ког­да на берегу Чухломского озера появились первые стоянки времён неолита в седьмом тысячелетии до нашей эры. Кстати, бере­га речушек, впадающих в Святое болото, должны представлять большой интерес для современных археологов. Здесь наверняка есть поселения древних людей, промыш­лявших рыбной ловлей и охотой. Ещё не­сколько лет назад костромские археологи планировали начать раскопки на берегах болота,  но недостаток финансирования сдерживает их порывы.

 

Никольская церковь на Острову.
Никольская церковь на Острову.

НИКОЛО-ОСТРОВ

Высокий участок суши в северной час­ти Святого болота  площадью более сотни гектаров давно покрыт густым сосновым лесом. Вырос он за последние семьдесят лет, после расселения по сталинскому ука­зу деревни Гора. До 1940 года на самой высокой точке острова стояла небольшая, в восемь домов, деревенька, а вокруг тесни­лись распаханные поля, сенокосные угодья, да у подножия  острова плескалось неболь­шое озерцо, богатое рыбой.

Остров на болоте — явление уникальное, тем более, что здесь в 1825 году на месте ветхой  деревянной построили крестьяне каменную Никольскую церковь с четырёхъярусной колокольней. Строили всем миром из кирпича, изготовленного тут же, на берегу Святого болота, богатого глинами высокого качества. Сейчас церковь с трудом мож­но отыскать в лесных зарослях, а когда-то остров соединялся с  Князьково  мостом протяженностью один километр, да с цилимовским берегом его соединял настил длиной восемьсот метров. Был он широким (две повозки свободно могли разъехаться), многослой­ным: состоял из продольных и попереч­ных брёвен, связанных между собой зарубами и скобами, а сверху лежал настил из толстых досок, по которому легко катились колёса тарантасов. В XIX веке князья Шелешпанские из усадьбы Астафьево са­дились в нарядный экипаж и ехали к за­утрене в Никольский храм, без труда попа­дая на остров. По берегам болота и сейчас стоят семь церквей, пришедших в полное разорение. А когда-то в церковные праздни­ки плыл общий благовест, эхом он  разно­сился по дальним лесам и тогда над боло­том стоял то сплошной гул колоколов, а то поочерёдный, весёлый перезвон.

Было так благостно, торжественно и празднично, особенно  по вечерам, когда солнце садилось за лесом, и слёзы не­вольно наворачивались на глаза.

Уроженец тех мест врач-хирург Алек­сандр Козлов, награждённый орденом Мужества за участие в ликвидации Чернобыль­ской аварии, вспоминает:

«Помню, как-то зимой была гроза с мол­ниями и громом. Мороз, мы катаемся с горки на санках, и вдруг гроза. Очень чёрная туча надвигалась со стороны болота. Такого явле­ния я никогда больше в жизни не встречал. А ещё рассказывали, что однажды соседская семья собралась за столом, пили чай из са­мовара, и вдруг в открытое окно влетела шаровая молния, смахнула всё со стола вместе с самоваром, никого из домочадцев не задела и через дымоход вылетела в трубу».

Следует отметить, что наш земляк с 1995 года приезжает из Ростова-на-Дону сюда, на малую родину. И обязательно вес­ной, чтобы вдоволь отведать подснежной целебной клюквы, послушать пение птиц, ощутив своё единение с пробуждающей­ся природой, или ближе к осени, на грибы и ягоды. Таким образом он поддерживает своё здоровье, оставленное в Чернобыле. Живёт он на поляне посреди леса, построив четырёхметровую вышку, куда забирается на ночь от непогоды и зверья. Вокруг бо­лота бродят медведи, волки, кабаны, лоси, не считая мелкого зверья и очень опасной для человека росомахи, следы которой не спутаешь с другими по длине когтей, несоразмерными с подошвой.

Не зря клюква со Святого болота испокон веков считается самой-самой целительной. Бывало, когда этой ягодой торговали жители приболотных деревень на чухлом­ском базаре, ценители клюквы сразу же узнавали её по неповторимому вкусу и говорили: «А вот и клюква со Святого болота! Эту я беру». Неслучайно метрические книги местных церквей свидетельствуют, что са­мое большое количество крестьян, перешагнувших столетний рубеж, проживало в деревнях вокруг Святого болота.

Наверное, в память о священнослужи­телях и тружениках здешнего края, что покоятся на старинном кладбище, лет восемь назад и поставлен монахом Авраамиево-Городецкого монастыря Никоном поклонный крест. Недалеко от главного входа в быв­шую церковную ограду высится восьмико­нечный семиметровый деревянный крест в память о тех, кто жил на этой земле, лю­бил и хранил её.

ЖУРАВЛИНЫЕ МЕСТА

Святое болото как место гнездования серого журавля занесено в Красную книгу ЮНЕСКО. Надо признать, что журавли, ти­пичные обитатели чухломских болот, встречаются здесь всё реже. Осушение болот, бесконтрольная вырубка лесов, почти стопроцентное уменьшение пахотных полей, занятых зерновыми, сказались на численности серого журавля. Помнится, ещё в 70-е годы прошлого века журавли, готовясь к от­лёту, почти полностью закрывали крыльями небо над селом Мироханово, и многие сот­ни голенастых  птиц кормились остатками с убранных  полей на Верхотине, по дороге от деревни Жар к Святому болоту.

Кормятся в болоте стаи мигрирующих гусей, обитает здесь редкая белая куропат­ка, большой кроншнеп, филин, бородатая неясыть.

Весной вся поверхность болота кажет­ся белой от цветущего горького багульни­ка, подбела и андромеды. В приболотье вас встретят жёлтые разливы калужницы, розового дербенника, вахты трёхлистной. Позднее распустит свои бордовые, словно

вырезанные из барханной бумаги, цветы сабельник болотный, известный  в народе как декоп, декопий, настойка которого по­могает при ревматизме и радикулите.

sheiko_photo_0190А уж когда поспеет морошка, жёлтая, медовая и такая крупная, какой нет ни в одном другом месте, оживёт болото, за­говорят, начнут аукаться на его просторах многочисленные ягодники. Затем начнётся долгий сезон сбора клюквы, и тут у каждо­го ягодника есть свои заветные, наиболее любимые места. Кто-то спустится в болото с цилимовской стороны, иные пойдут от Се­ливанова, от деревни Горка, с Никитинских канав или от бывшего села Мироханово, у каждого свои возможности и маршрут, но никто ещё не возвращался с болота с пу­стыми корзинами. Так, особо прилежный человек за сезон в состоянии набрать более тонны целебных ягод. А какое удовольствие собирать блестящие, круглые или веретено­образные, сочные ягодки!

Мокрую, мягкую проседь
Мхов и болотных осок
Клюквой заполнила осень,
Точно большой туесок.
Кланяюсь острой осоке,
Горький багульник не мну.
В небе высоком-высоком
Клин журавлей утонул.

Неисчерпаемы богатства Святого боло­та, но мало кто знает, что в 60-е годы прошлого века существовал  проект осушения его территории. Изыскания проводились специалистами одного научного института, которые предложили всю воду из Глухого озера, являющегося частью болота, спу­стить в Чухломское озеро, прорыв глубокий канал. Однако затея не удалась. При прове­дении замеров на местности выяснилось, что чаша чухломского водоёма располо­жена гораздо выше над уровнем моря, чем Глухое озеро, и вода Чухломского озера обязательно затопит Святое болото, слу­чится не осушение, а потоп. От проекта при­шлось отказаться, и мы до сих пор в любое время года можем любоваться неоглядной чашей Святого болота в обрамлении изум­рудной зелени лета, серебра снегов или зо­лота осенних лесов.

ЗДЕСЬ ОСТАВЛЕНО СЕРДЦЕ МОЁ

Под этими словами подпишется каж­дый, кто родился на берегах Святого бо­лота, кто всей душой полюбил замечатель­ные чухломские места. По осени огромная чаша болота в оправе  золотых лесов заво­раживает обилием клюквы. Какой только ягоды не встретишь на высоких мшистых кочках: тут и ярко-красная, круглая, глян­цевитая; и фиолетовая, словно мукой при­сыпанная; и тёмно-вишнёвая, в форме капельки или веретёнца. Бери, не ленись! Крепким духом багульников да запахом тёмной, настоянной на тысячелетнем тор­фе, воды встретят ягодника необъятные болотные просторы.

sheiko_photo_0189Болото, но почему «Святое», за  что наши предки дали такое необычное назва­ние топкому месту? Ответ прост. В старину русский народ ласково называл студёные ключи и родники святиками. Они и сейчас наполняют своей водой болото, являющее­ся истоком реки Святицы. Если посмотреть на карту Костромской области, найдёшь сразу три реки Святицы, питаемые подзем­ными ключами. Одна течёт в Солигаличском районе и впадает в Кострому, исток другой находится в соседней Вологодской области, и впадает та Святица в нашу речку Иду, а третья вытекает из Святого болота и несёт свои воды в Чухломское озеро. Вот такая интересная география получается.

Кстати, народная легенда гласит, что в незапамятные времена два монаха переправлялись на лодке через озеро, которое впоследствии и стало болотом, внезапно налетела буря, лодка перевернулась, мона­хи утонули. С тех пор, якобы, и называется болото Святым. Дозорная книга 1615 года гласит: «А сена по реке, по Святице, сверху вниз, до Свята озера 60 копен».

ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ

С незапамятных  времён жили люди на высоких берегах заболоченного озера. Водное зеркало и сейчас существует рядом с Большой Святицей, а у бывшей деревни Никитино есть небольшие окна чистой во­ды глубиной до 19 метров, сюда прилета­ют на отдых  гуси и лебеди. Однажды, рассказывают  местные жители, бежал по болоту крупный лось, впопыхах угодил в одно из таких окон и мгновенно утонул в холодной глубине. Напротив Николо-Острова эти озерки затянулись совсем недав­но, отчаянные любители крупной клюквы на широких охотничьих лыжах и сейчас безбоязненно преодолевают болотную топь в поисках необыкновенных россыпей спе­лых ягод. Во время Великой Отечественной войны местные рыбаки закидывали с бере­га невод и ловили здесь золотистых кара­сей, окуней  и щук, но болото постепенно поглотило остатки рыбьего царства. Глухое озеро, пожалуй, последнее свидетельство принадлежности болота к большим водоё­мам. Старожилы помнят, что накопившийся на дне озера метан поднимался вверх, на­дувая в середине озера большой водяной пузырь, и тот лопался со страшной силой, будто из пушки выстреливали. Услышав раскатистый грохот, особенно в сенокос, крестьяне знали — завтра пойдёт дождь, и спешили в луга сгребать сено, прогноз был точным и всегда сбывался. Много раз­ных тайн, поверий и преданий хранит Свя­тое болото.

Бытует легенда, что один барин, заяд­лый охотник, трое суток плутал по боло­ту — не иначе как  чёрт водил его в густом тумане. Устал, промок и взмолился: «Госпо­ди, помоги! Если спасусь, построю церковь во Славу Тебе!» Только произнёс эти сло­ва, слышит вдалеке собачий лай — это кре­стьяне вышли на поиски своего господина. Выполнил помещик своё обещание, по­ставил церковь в честь святителя Николая посреди высокого острова, на который и выбрался горе-охотник.

Другая легенда рассказывает, что бога­тый сластолюбивый помещик время от времени приказывал приводить к нему молодых красивых девушек. Натешившись, отпускал бедняжек домой, но те, не перенеся позора, топились в тёмных болотных водах.

После войны работал механиком в МТС Андрей Филиппов, а Иван Игнатов председа­тельствовал в Мирохановском сельсовете. Однажды идёт Андрей по Николо-Острову, вот и церковь миновал, видит, сидит на пеньке закадычный друг Ванька. Ну как тут не выпить! Разлили по стаканам водочку, и Андрей, прежде чем выпить, произнёс: «Ну, Господи, благослови!» . И  в тот же миг все  пропало: ни Ивана, ни водки в руке, а вместо нее — кусок лошадиного навоза.

Чудилась всякая чертовщина и в ручье между Гоголевом и  Князьковом, местечко то называлось Полушкино. С припозднив­шимися людьми происходили разные чу­деса: то баба огромного роста с цигаркой во рту преследовала путника, то внезапно сбивался он с дороги, а очнувшись от на­важдения, не понимал, как оказался в по­ле за Полушкином и без обуви на ногах. И люди, и скот в разные времена пропадали в болоте, и оно никогда не возвращало свои жертвы, вот  и  мерещилось.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ

К  берегам  болота  примыкали приходы восьми церквей: Троицкой села Мироханово, Николо-Жуковской, Николаевской на Острову, Воскресенской села Валуево, Богородицкой села Озорниково, Богородицкой в Лаврентьевском, Вознесенской и Варваринской. Только на самом  краешке болота теснились три десятка деревень, не считая дальних, а в самых красивых  местах стояли  барские усадьбы. Инженер-поручик, владелец усадьбы Селиваново, согнал своих крепостных  на строительство через болото мощёной дороги длиной шесть вёрст. Пре­дание гласит, что многие местные крестья­не погибли при копке осушительных канав и укладке настила толщиной  в несколько накатов. В настоящее время та прямая, как стрела,  дорога  покрыта зарослями мелкого сосняка и называется Никитинская Грива.

В северной части болота раскинулся остров в 107 гектаров, стоит на нём белокаменная  церковь постройки 1825 года, а рядом, на самой высокой точке, была деревня с незатейливым названием Гора. Как же попасть на этот остров с коренного берега? Раньше люди ходили по рукотвор­ному мосту длиной восемьсот метров «аки посуху»,  а князья Шелешпанские из усадь­бы Астафьево ездили к заутрене в каретах по специально проложенной лежневке. Её остатки и сейчас прекрасно сохранились в болотной воде. Шла дорога от деревни Князьково, ориентируясь на высокую цер­ковную колокольню. Болото между Василисовым и  Гоголевым звали Журавлихой, а болотный  рукав за деревней Князьково народ метко окрестил Сапог, ягод в этом Сапоге нагребали мешками. Каждый кре­стьянский покос в окрестностях  болота но­сил своё название — Рябинки, Муравейник, Лбовский ручей, Дресвище, Холмец, Чирки. Кстати, в Чирках стояла  когда-то барская усадьба господ Болсуновых. Этот род более 130 лет посвятил служению  военно-морскому флоту Российской империи. В усадьбе Деменьково жил капитан-лейтенант флота Василий Шулепников, а в Погожеве — капи­тан флота  Яков Сальков. Служили Родине братья Кузьмины из  усадьбы Лаврентьев­ское и генерал-майор Пётр Мамаев, владе­лец старинной усадьбы Вякалово.

Славу Святому болоту принесли не толь­ко сыны Отечества, но и его необыкновенная клюква, она имеет статус самой вкусной и целебной, не потому ли в XIX — начале XX века сторона славилась количеством долгожителей,  перешагнувших столетний рубеж. Есть вокруг болота и  несколько свя­тых источников, верующие во главе со священниками  совершали сюда крестные ходы, а больные и немощные исцелялись, испив водицы. Прошли  десятилетия, но и сейчас люди не забывают тропы к заветным клю­чикам.

Жителей деревни Гора сселили  в 1940 году, церковь на острове закрыли ещё раньше, но рассказывают, что на старом Ни­кольском погосте ещё долгое время видели плиту с необычными словами: «Прохожий, плюнь на мою могилу, здесь лежит великий грешник!»

На мирохановском кладбище чудом со­хранился памятник местному  священнику Ивану Васильевичу Арсеньеву с эпитафией от благодарного сына его, статского со­ветника Константина Арсеньева. Село Мироханово — родина этого замечательного сына России, а в селе Озарниково в семье тамошнего священника родился Николай Андреевич Софийский – будущий  экзарх Грузии, в монашестве Никон.

Велико Святое болото и велики богат­ства его. Крепкий дух болотный, настоян­ный на горьком багульнике, мхах и осоках, бодрит и придает силы. Хорошо шагать по мягкой болотной подстилке и  смотреть в небо, по-осеннему голубое, где прощаль­но кружат стаи журавлей. Весной они обя­зательно вернутся  сюда, чтобы клевать сладкую подснежную клюкву  и радостно трубить гимн родному краю.

Татьяна Байкова.

 

Воскресенский храм села Валуево.
Воскресенский храм села Валуево.
Богородский храм села Озорниково.
Богородский храм села Озорниково.
Храм Рождества Богородицы села Лавретьевское
Храм Рождества Богородицы
села Лавретьевское
примерное место Святого болота, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

Осташово

чухломской край

Памятники деревянного зодчества

ДОМ САЗОНОВЫХ

За лесами и полями в прихо­де Ризоположенского храма села Озерки была когда-то деревня Осташево, не мала, не велика, да красива. До войны 27 добротных домов стояли на высокой горе. История возникновения де­ревни теряется в веках, но в пись­менных источниках она упомина­ется в материалах первой пере­писи населения уже в 1615 году. В начале XIX века, а точнее в 1820 году родился здесь в семье государственных крестьян сын Созонт Марков, т.е. сын Марков. А фамилия? — спросите Вы. Фа­милия неизвестна. Дело в том, что до отмены крепостного пра­ва ни один крестьянин не имел фамилии, только уличное прозви­ще, которое не считалось офици­альным. Позже фамилии вписы­вали во временный паспорт, да и то, если крестьянин уезжал в город на заработки, а невыезд­ные до конца XIX века остава­лись бесфамильными. Первая жена Созонта — Ека­терина Авдеевна умерла от ча­хотки, а в 1869 году он, 49-летний вдовец, женился на моло­денькой крестьянке из деревни Костино Дарье Дмитриевне. К тому времени его старший сын от первого брака Мартьян был уже семь лет, как женат на дочери крестьянина из д. Фалелеево Анне Андреевне. Сестру Мартьяна — Акулину выдали за­муж в большое Коровье за Кон­стантина Каллистратовича Аль­бова, сына солдата царской ар­мии Каллистрата Осиева, а брат Андрей взял в д. Соколово 17­летнюю Анну Емельяновну. Во втором браке у главы семейства Созонта Маркова родились еще несколько детей. Из многочисленной семьи Со­зонта Маркова самым удачливым трудолюбивым и хватким оказал­ся старший сын — Мартьян Созонтович Сазонов, взявший фами­лию по имени отца. О нем и пой­дет мой рассказ. Очевидный факт — в Санкт- Петербурге Мартьян получил профессию столяра-краснодеревщика, а затем самостоятель­но начал брать строительные подряды. В его семье родились пятеро детей: Анастасия, Иван, Екатерина, Сергей, Любовь, но четко жизненный путь прослежи­вается лишь у троих. Рассказывают, что сестра Мартьяна Созонтовича вместе с ним уехала в Питер и устрои­лась горничной у какого-то бо­гатого фабриканта. Тот умер у нее на руках, а до этого примет­ливая девица увидела, что хо­зяин кладет в комод какие-то разноцветные бумажки. Сгреб­ла их в фартук, да и принесла брату. Скорее всего, это были различные закладные векселя на предъявителя. С той поры, как утверждает молва, Мартьян и пошел в гору. В первую оче­редь он пожертвовал деньги на храм и построил в селе Введен­ском каменную сторожку у цер­кви. Думаю, тогда же и решил новоиспеченный богач поста­вить в родной деревне Осташе­во большой, великолепный дом.

Осташовский терем в досоветский период

На закладку фундамента приехали все его друзья из Пи­тера, накидали в шляпу золо­тых монет, чтобы заложить под фундамент… и началось стро­ительство. Построен дом при­мерно в конце XIX века для мо­лодой жены. Первая супруга Мартьяна Созонтовича умерла в 52 года от сыпного тифа и тог­да он через положенное время обвенчался в родном Ризоположенском храме села Озерки с 21-летней дочерью дьякона соседней Ильинской церкви, что в Великой Пустыни — Ели­заветой Алексеевной Добро­вольской. Было это в 1895 году. Кто создавал проект дома, нам неизвестно. А первый этап строительства выглядел так: в лесу Мартьян присмотрел ог­ромную 37-метровую сосну и нанял деревенских мужиков срубить понравившееся дерево и принести на плечах ничуть не повредив, к месту стройки. Не­сли ее 35 человек, а рядом на лошади везли бочку пива, на ходу наливая усталым, выдох­шимся мужикам для бодрости. Наконец огромную сосну прита­щили и поставили в основание башни. Она, по всей видимос­ти, и является главным элемен­том конструкции, вокруг которой построен огромный, двухэтаж­ный восьмиугольный дом с уди­вительным декором. Как рассказывали старожи­лы, каждое бревно дома пред­варительно пропитывали вос­ком, а половицы сделали стан­дартными размером 60 см и по­догнали так плотно, что щели не заметишь. Рамы в окнах креплись винтами и открывались внутрь, а система отопления в доме сделана уникально. Печи большие, в красивых изразцах, а круглые обложены гофрирован­ным железом. Дымоходы шли вдоль стен, под полом, по потол­ку и как говорят, дым из печей после того, как затопят, появлял­ся над трубами только через не­сколько часов. Теплым коридо­ром дом соединялся с домом уп­равляющего, под коридором рас­полагались глубокие погреба- ледники, где хранили все припа­сы. Окна в верандах и светелке украшали цветное стеклянные витражи и стекла с травленым матовым рисунком. Общее впечатление от созер­цания дома — восторг и удивле­ние.Издали похож он на сказоч­ный терем из сказки Пушкина “О золотом петушке». Весь в резных узорах, плавно обегающих фрон­тон, резьба, то сужаясь, то рас­ширяясь, подчеркивает необыч­ность восьмиугольной конструк­ции дома, дома со шпилем-све­телкой. Когда-то на высоком шпи­ле затейливой башни красова­лось огромное декоративное ко­лесо, обитое листами позолоты, оно горело и искрилось на солн­це и дом Сазоновых был виден жителям всех соседних дере­вень. И не только. Те, кто ехали или шли по старой дороге из д. Тимошино в с. Ильинское принимали виднеющийся из-за леса шпиль за церковный и осеняли себя крестным знаменем. Перед домом тогда же был выкопан большой пруд, дно и края которого выложили вязкой глиной, а в пруду плавали лебе­ди. На старинной фотографии дом четко отражается в спокой­ной глади пруда.Около дома яб­лоневый сад, липовая аллея, а за домом колодец, глубиной 80 са­жень, и еще два пруда. Водонос­ный слой на горе оказался дале­ко, но хозяин все равно приказал выкопать колодец головокружи­тельной глубины, интересно кто его копал? Портрет Мартьяна Созонтовича, написанный масляными красками, висел в доме еще в начале войны, хотя сам хозяин к тому времени давно умер. Случи­лось это 9 сентября 1914 года. 72-летний строитель –подрядчик, создатель своего неповторимого дома похоронен на Чухломском кладбище. Где его могила,  никто не знает, а похоронен он рядом с сыном Иваном, умершим годом ранее в 48 лет от туберкулеза. Жил Иван Мартьянович на ули­це  Никольской (Ленина, 20). Естественно, раскулачивание не обошло стороной  и семью Са­зоновых.  Елизавету Алексеевну  из дома выселили и она  жила в Ильинском, скорее  всего у род­ственников Добровольских,  пото­му что общих детей  у них с Мартьяном  не было, а дети  Сазоно­ва от первого брака давно  жили своими семьями и были  далеко не молоды. Часть мебели, сундуки с бе­льем,  посудой, фотографии и документы  перенесли в большой амбар, ключи  от которого храни­лись у Елизаветы  Порошковой. Кое-что  забрали приехавшие из Ленинграда родственники,  а по­том мебель и прочий   скарб про­давали с торгов.  В войну  Елиза­вета Алексеевна, уже постарев­шая и больная  ходила в гости  по большим религиозным праздни­кам  к своей падчерице  Анаста­сии Мартьяновне  Смирновой в Чухлому.  Та с семьей жила на  ул. М. Горького в  полукаменном доме и была старше мачехи  на 12 лет. А дом в д. Осташеве  занял сельский Совет, клуб, библиоте­ка,  медпункт. Всем хватило  ме­ста в большом особняке.  Во вре­мя  войны самодеятельные арти­сты из  Чухломы, в том числе и В. Н. Бахвалов,  ходили на лы­жах в Осташево  и  выступали  в клубе  с  концертами.

Терем в советский период

Жизнь продолжалась, а вме­сте с ней  старел и бывший дом Сазоновых.  Лишившись хозяйс­кого догляда, испортилась хитро­умная система отопления и в комнатах  поставили простые круглые печки, портившие инте­рьер. С течением времени сокра­тилось население  округи и Иль­инский сельсовет  слился с Пет­ровским, закрылась  контора отделения совхоза, а лет  шесть тому назад последний житель  Валентина Николаевна Штукатурова оставила этот мир и деревня  Осташево окончательно осиротела. Лишь  дом Мартьяна Сазоно­ва, заросший  тополями, липа­ми, да березами стыдливо  прячет за зеленой стеной  де­ревьев свое обезображенное временем и людьми  лицо. Давно  выбиты разноцветные стеклянные витражи,  содраны старинная резьба и железо  с крыши, увезены в Чухлому  из­разцы с печей, но потолок в доме так крепко  сплочен, что дождевая вода и сейчас  не протекает внутрь. Умели  де­лать добротно наши прадеды, а уж  как красиво — слов не по­добрать.  Но сколько чудесных и неповторимых  домов уже навсегда исчезло с лица  зем­ли! Живет в деревне Митюково   Краснонивского сельсове­та правнучка Мартьяна  Сазонова, внучка его старшей  до­чери Анастасии — Нина Ива­новна  Смирнова, да в Санкт- Петербурге  проживают внуки и правнуки  младшей дочери Любови Мартьяновны  Смирновой. А далеко-далеко,  за ле­сами и полями,  взаброшеной  деревне Осташево более сот­ни  лет стоит ДОМ, место  ко­торому в музее деревянного  зодчества. Но… даже  после передачи Костромского теле­видения  об осташевском доме никто не  заинтересовался судьбой уникального творения  русских мастеров. А  жаль!

Т. БАЙКОВА

Газета «Вперед» от 28 мая 2002 года.

Продолжаются работы по востановлению дома Мартьяна Сазонова в д. Осташово. фото М.Шейко. 27 июля 2013 года.
Продолжаются работы
по востановлению дома Мартьяна Сазонова в д. Осташово.
фото М.Шейко. 27 июля 2013 года.

День деревни Осташово

Работы по востановлению дома Мартьяна Сазонова в деревне Осташово продолжаются. Основные работы планируется завершить в 2015 году. Несмотря на незаконченное востановление дома сегодня 2 августа 2014 года в Осташове прошел праздник «День деревни». Гостям праздника сегодня разрешалось пройтись по комнатам дома,забраться по рабочим лестницам на различные этажи здания.Хозяева праздника угощали гостей ухой, шашлыками, чаем с пирогами. Играл старинный патефон и ему на смену местные гармонисты играли наигрыши. Желающие гости выходили в круг пели частуши и плясали.

Дорога в Осташово. фото Михаила Шейко
Дорога в Осташово.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
Дорога в Осташово. Храм Ильи Пророка в Ильинском 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
Дорога в Осташово.
Храм Ильи Пророка в Ильинском
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
Дорога в Осташово. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
Дорога в Осташово.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. Играет старинный патефон. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
Играет старинный патефон.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. Гости гуляют, а работы продолжаются. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
Гости гуляют, а работы продолжаются.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко
На празднике деревни. 2 августа 2014 года. фото Михаила Шейко
На празднике деревни.
2 августа 2014 года.
фото Михаила Шейко

Фоторепортаж Михаила Шейко

Осташово на теле и киноэкранах

ТЕРЕМ ТЕРЕМ «ОК!»

корреспондент: Юрий КРАСИЛЬНИКОВ
оператор: Игорь САДОВНИКОВ
режиссер: Мария ДОГМАРОВА

телеканал «Россия», 2012 год.

[youtube]http://youtu.be/DysbGuZFGzI[/youtube]

Документальный фильм из серии передач «ВСЯ РОССИЯ» ВГТРК

Осташово — 2015 год

Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.

 

Осташово в день проводов зимы. 21 февраля 2015 года.
Осташово в день проводов зимы.
21 февраля 2015 года.

 

Праздник «Снятие лесов»

В осенний прохладный день, 17 октября 2015 года, в Осташово был праздник – снятие лесов. На праздник приехали гости из Москвы, Нижнего Новгорода, Вологды, Костромы, Галича, Чухломы, других городов нашей необъятной России и окрестных деревень и сел.

С 2010 года шли работы по восстановлению дома Мартьяна Сазонова и многие присутствующие были те люди, которые участвовали в восстановительных работах. За прошедшие года проделана большая колоссальная работа по восстановлению архитектурного памятника и наступил момент, когда массивные деревянные строительные леса стали уже не нужны.

После небольших речей была команда- «Снять леса»

Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Снятие лесов.
Осташово. Часть снятых лесов распиливаются для костра.
Осташово. Часть снятых лесов распиливаются для костра.

Для гостей праздника была подготовлена концертная программа МКУ ЦД «Шанс»

Осташово. Выступает вокальная группа "Сударушки" МКУ ЦД "Шанс" с.Введенское.
Осташово. Выступает вокальная группа «Сударушки»
МКУ ЦД «Шанс» с.Введенское.
Осташово. Выступает Татьяна Аргандейкина. МКУ ЦД "Шанс" с.Введенское.
Осташово. Выступает Татьяна Аргандейкина.
МКУ ЦД «Шанс» с.Введенское.
Осташово. Выступает Михаил Кириллов. МКУ ЦД "Шанс" с.Введенское.
Осташово. Выступает Михаил Кириллов.
МКУ ЦД «Шанс» с.Введенское.

Все желающие могли приобрести на празднике соленые грузди, мед, варенье из морошки, сувениры и книгу краеведа Чухломского района Татьяны Николаевны Байковой «На земле благословенной».

Осташово. Соленые грузди ждут своих покупателей.
Осташово. Соленые грузди ждут своих покупателей.
Осташово. Мед натуральный.
Осташово. Мед натуральный.
Осташово. Книга Т.Н.Байковой.
Осташово. Книга Т.Н.Байковой.
Осташово. Праздничная торговля.
Осташово. Праздничная торговля.
Осташово. Праздничная торговля.
Осташово. Праздничная торговля.

Гостям праздника вручались буклетики и им предлагалось покушать грибной суп, отварной картофель с бараниной и попить горячего чая.

Осташово. Буклет о истории терема и его будущем.
Осташово. Буклет о истории терема и его будущем.
Осташово. Буклет об истории терема и его будущем.
Осташово. Буклет об истории терема и его будущем.
Осташово.Отварной картофель с бараниной для тех кто проголодался.
Осташово.Отварной картофель с бараниной для тех кто проголодался.
Осташово.На импровизированной кухне под открытым небом.
Осташово.На импровизированной кухне под открытым небом.
Осташово.Гости подкрепляются.
Осташово.Гости подкрепляются.

Гости праздника могли совершить экскурсию по дому и на Озерки с посещением руин Ризрположенского  храма. На этом месте был первый небольшой мужской монастырь, основанный  Авраамием  на чухломской земле.

Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому. Русская печь.
Осташово.Экскурсия по дому. Русская печь.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.
Осташово.Экскурсия по дому.Старый конек экспонат будущего музея.
Осташово.Экскурсия по дому.Старый конек экспонат будущего музея.
Осташово.Экскурсия по дому. Вид сверху на пруды и часовню.
Осташово.Экскурсия по дому. Вид сверху на пруды и часовню.

Впереди предстоит большая работа по внутренней отделки и частичной отделки фасада дома. Но и сейчас, несмотря на не полностью завершенные работы на фасаде, дом без строительных лесов радует глаз.

Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.Дом без строительных лесов.
Осташово.На празднике "Снятие лесов"
Осташово.На празднике «Снятие лесов»
Осташово.На празднике "Снятие лесов"
Осташово.На празднике «Снятие лесов»
Осташово.На празднике "Снятие лесов"
Осташово.На празднике «Снятие лесов»
Осташово.На празднике "Снятие лесов"
Осташово.На празднике «Снятие лесов»

На лето 2016 год запланировано официальное открытие дома.На первом этаже будет гостиница для туристов, с номерами «четыре звезды». Второй этаж будет музем.

Михаил Шейко.

 

 чухломской край

деревня Осташово, Россия, Костромская область, Чухломский район

Этапы большого пути

Тема: Родное Поветлужье

Не всякий город в России может соперничать необычностью и древностью своего названия с небольшим городком (по современным меркам) северо-востока Костромской области под названием ШАРЬЯ. А одна страничка биографии его, уж точно, не встречается ни у одного населенного пункта дореволюционной и нынешней страны!

Начиналось всё, как-будто обыденно и почти «случайно» (как проговариваются некоторые известные и малознакомые историки и краеведы): чья-то рука на проекте будущей железной дороги прочертила её не через Кологрив (где уже и о помещении под вокзал была договорённость с местным купцом), а через местность, густо усыпанную множеством деревенек, больших и малых, ничем особенным тогда не славившимися (о семьях Репниных, Мстиславских, Волконских и Лугининых написано много интересного. Думаю, последние косвенно могли поспособствовать выбору варианта).

Но была существенная «изюминка»: достаточно равнинная поверхность и близость мощной водной артерии в лице реки Ветлуги, как элемента транспортной логистики (говоря языком современной экономики, хотя мне самому более по нраву «связи» или «соединения» в единое целое). Значительно удешевляло строительство и дальнейшую эксплуатацию такого серьёзного объекта, как ж/д станция, наличие реки Шарья и озера Шарское.

И царь-батюшка согласился с предложенным, поставив свою подпись под проектом. Работа закипела, и в 1906-ом году через станцию ШАРЬЯ началось регулярное движение составов. А далее – развитие пристанционного посёлка, а вместе с ним и близлежащих деревень, революция, гражданская война, становление мирной жизни и … резкое изменение статуса не многим известного тогда населённого пункта.

17 апреля 1925 года при укрупнении волостей Нижегородской губернии  в Ветлужском уезде вместо Николо-Шангской стала значиться ШАРЬИНСКАЯ волость. А дальнейшие реформы образовали ШАРЬИНСКИЙ район «…из Вохомской, Шарьинской волостей, части селений Одоевской и Шангско-Городищенской волости Ветлужского уезда. В составе Шарьинского района стали числиться сельсоветы: Бусыгинский, Бородинский, Варакинский, Головинский, Горловский, Гудковский, Заболотский, Кривячский, Корегинский, Клюкинский, Луптюжский, Мундырский, Нюрюгский, Павловский, Уткинский, Пищевский, Матвеевский».

С очередной реформой 10 июля 1929 года появился ШАРЬИНСКИЙ округ, в состав которого входили 13 районов современных трех областей и Республики Мари Эл :  Пыщугский, Шарьинский, Рождественский, Ветлужский, Белышевский, Хмелевицкий, Уренский, Тонкинский, Мантуровский, Кологривский, Межевской, Шабалинский, Черновский. А Шарья получила статус рабочего посёлка. Просуществовав до 15 августа 1930 года, округ был «разукрупнён» (в угоду, наверное всесильным уже тогда, бюрократам-управленцам). И Шарья, из столицы всего Поветлужья (!), вернулась управлять ШАРЬИНСКИМ районом.

Не правда ли, очень примечательная страничка из биографии «случайно» появившегося населённого пункта?

Пусть ему не 200 и не 1000 лет. Но не всякому малому поселению дано было за неполных 30 (!) лет пройти путь от «закладки» (первого колышка в 1902 году под водокачку на озере ШАРСКОМ) до окружного центра, величиной со всё ПОВЕТЛУЖЬЕ!

Просто краевед

Контактные данные автора: тлф  +7 915 9121693; Email: gramotejka1@gmail.com или V260949@yandex.ru

Приезжайте в Нерехту сегодня и завтра

Наталия Суслова

Boт что сказал мне Исайя:
ИЛИ СПАСЁШЬСЯ СПАСАЯ,
ИЛИ ПОГИБНЕШЬ ГУБЯ.

Владимир Леонович

Нина Петровна Родионова
Нина Петровна Родионова. Нерехтский краеведческий музей. 2003 г.

На Святой неделе над Нерехтой плыл благовест — и к матушке Алексии в Троицу, и к матушке Вере в Тетеринское, и к отцу Анатолию к изящной кладбищенской Крестовоздвиженской церковке, мужественно крестившей и отпевавшей нерехтчан в годы долгой российской невзгоды. Вдруг благовест сменился трезвоном, покатившимся по гулким городским улочкам к реке с тем же названием Нерехта. Это вездесущие мальчишки забрались на колокольню и в забаву трезвонят что есть мочи. Возродился-таки в Нерехте стародавний русский обычай — любому и каждому звонить на Святой, так просто и трогательно описанный в «Лете Господнем» тосковавшим на чужбине по утраченной родине Иваном Шмелёвым. Это можно считать настоящим чудом, ибо не прошло и полувека с той поры, когда и помечтать о колокольных звонах в Нерехте было невозможно.

В начале шестидесятых годов прошлого века я училась в Горьковском государственном университете, ныне Нижегородском. Прямого сообщения между городами в ту пору не было, пересадка — в Нерехте. Времени до поезда бывало вполне достаточно для неспешной прогулки по городу. На мой вопрос, как пройти к музею, я никак не могла получить вразумительного ответа, пока мне однажды не объяснили, что музея в городе нет, но что вроде какой-то чудик вместе с пионерами собирает черепки и старые деревяшки и оттаскивает всё в Дом пионеров. «Да только кому это нужно?» И таким тёмным невежеством повеяло от этой фразы, что растянувшийся в низинке деревянный городок с полностью разрушенными храмами показался приземлённой глухой провинцией, где обыватели живут только хлебом насущным. Не верилось, что когда-то В.В. Розанов отмечал, что-де только ещё в Москве и Романове-Борисоглебске есть такие прекрасные церкви, как в Нерехте, да не знает он, сравнятся ли с ними московские. «Нет, тут провинциальный наш вкус, тот милый вкус, который дал кружево и аромат таким приволжским созданиям, как, например, “Обрыв” Гончарова или тургеневские “Записки охотника”», — писал он.

Прошло около двадцати лет. Я работала в Костромском технологическом институте, ныне это государственный технологический университет. Случилась в ту пору у нас научная конференция, на которой слово для очередного доклада было предоставлено Нине Петровне Родионовой, директору музея г. Нерехты.

Изящная, экстравагантная женщина с красивой пышной прической раскладывала материалы на кафедре, предполагая использовать их в сообщении. С первых же слов стало понятно, что докладчик — человек неординарный, любящий самозабвенно свою милую Нерехту не на красивых словах, а на деле, прекрасно владеющий материалом и словом, что говорило о хорошем образовании и широкой эрудиции. Она увлеклась рассказом настолько, что так ни разу и не заглянула в подготовленные листочки. Когда Нина Петровна с горящими глазами и неколебимой верой, что всё именно так и будет, говорила о планах реставрации Нерехты, в неё было невозможно не влюбиться.

В перерыве мы познакомились поближе. Она рассказала, что весной 1975 г. в Нерехте официально открыт музей — филиал Костромского историко-архитектурного музея-заповедника «Ипатьевский монастырь». Расположился он в центре города по адресу: ул. Володарского, дом № 9 — в миниатюрном здании бывшей частной аптеки, построенном в стиле «модерн» на рубеже веков. В музее всего лишь два небольших зальчика для экспозиции и крохотный кабинетик директора. Очень тепло отзывалась об отдавших годы жизни музею первом директоре Елизавете Васильевне Ерофеевой и о смотрителях, сплошь бывших учительницах-пенсионерках — Нине Фёдоровне Во¬робьёвой, Нине Павловне Егеревой, Евгении Васильевне Лазаревой, Варваре Павловне Таловой. «Директор я молодой, без их помощи и поддержки, а порой и доброй воркотни, я бы пропала». С гордостью за своих земляков сообщила, что нерехтчане приняли активное участие в сборе экспонатов. Так, Игорем Георгиевичем Большаковым вместе с ребятишками было собрано и передано музею несколько сот предметов крестьянского и городского быта. Особенно он гордился реликвиями Великой Отечественной войны. Поэтому не случайно первой выставкой музея была экспозиция, посвящённая 30-летию Победы. Впервые тогда эта дата торжественно отмечалась всей страной, и маленькая провинциальная Нерехта не осталась в стороне — достойно помянула поименно своих погибших земляков и поздравила живых.

Немало способствовал устроению музея краевед Леонид Алексеевич Невский, на терпеливых и скрупулёзных научных наблюдениях за природой Нерехтского края которого был издан Академией наук фенологический календарь. Нерехтчанин Анатолий Михайлович Белоглазов подарил свою рукопись о льнокомбинате и кинокамеру. Мария Фёдоровна Ступина передала музею рукоделие — шитьё, ковры. Список всех дарителей, бескорыстно передающих ценные исторические предметы, велик, и всех не перечислишь. Замечу лишь, что сейчас фонд Нерехтского филиала насчитывает более 10 тысяч единиц хранения. Есть здесь и уникальные экспонаты — например, полный комплект образцов полотняных тканей фабрики Брюханова, интересные коллекции платков, гончарных изделий, старопечатных книг.

Поведала Нина Петровна и о том, что дождалась-таки Нерехта своего Барановского. Им суждено было стать историку по основному образованию и умному, тонкому реставратору Сергею Васильевичу Демидову — главному архитектору Центральных научно-реставрационных проектных мастерских Министерства культуры и массовых коммуникаций Российской Федерации. На волне движения восстановления малых городов в семидесятые годы в Нерехте был создан реставрационный участок, преобразо¬ванный вскоре попечением его руководителя Юрия Михайловича Татауровского в реставрационные мастерские. И работа закипела… «Приезжайте к нам лет этак через двадцать. Будут в Нерехте и церкви с куполами и крестами, и колокольни с колоколами, — приглашала Нина Петровна. — И росписи отреставрируем. Обещал сам Александр Михайлович Малафеев с бригадой художников-реставраторов Костромских реставрационных мастерских помочь».

С тех пор я внимательно следила за успехами нерехтчан и искренне радовалась каждой их маленькой победе. Да простят меня именитые мужчины, но осмелюсь утверждать, что реставрационные работы длились бы гораздо дольше и были бы не так успешны, если бы не ринулась в это дело со всей своей неуёмной энергией Нина Петровна Родионова.

Есть у Нины Петровны фотография, на которой она бьёт в колокол. Фотомастер Сергей Калинин угадал сущность этой миловидной хрупкой женщины и выразил в фотографии суть известного выражения «бить в набат», созывая людей на общее дело, не терпящее отлагательств. Расчищать ли завалы, убирать ли мусор, рыть ли траншеи, собирать ли деньги на колокола — к каждой работе привлекала Нина Петровна школьников, военнослужащих, интеллигенцию, жителей. Неисправимый романтик, одна из лучших представителей поколения «шестидесятников», она писала воззвания, выступала на страницах местной печати и по радио, в рабочих коллективах, в учебных заведениях. В приёмных разного уровня где логикой и умными аргументами, где лестью и женской хитростью, где обаянием добивалась того, что все вопросы решались.

Казалось бы, что человеку надо? Под шумок «тяни одеяло на себя» — строй новое здание музея, благо деньги можно «выбить», диссертации пиши. И не сокрушалась бы сейчас о гибнущей Брюхановской больнице, где вольготно мог бы расположиться нерехтский музей, или о тихо разрушающемся соседе Никольского храма — «домике в три окошечка», запасливо прикупленном фондом «Преображение» и брошенном на полное бесхозяйство. Так нет ведь! Тогда уже Нина Петровна интуитивно понимала, что восстановленные храмы и уникальные городские постройки гораздо важнее, чем самая превосходная её диссертация. И новый музей легче построить, чем восстановить храм. Более чем кто-либо заслужила Нина Петровна Родионова звание Почётного гражданина г. Нерехты. И я не упускаю случая привезти в Нерехту своих студентов, чтобы познакомить с таким ярким, незаурядным, блистательным человеком. Не теряю надежды, что это знакомство заставит многих из них задуматься о своём месте в жизни, о долге перед малой родиной.

По мере восстановления отошли в ведение музея Воскресенская (Варваринская) церковь и Богоявленская церковь, более известная в народе как Никольская (по одноимённому приделу). Это позволило существенно расширить выставочные площади, разнообразить тематику экспозиций, обогатить формы работы.

И вот, как и приглашала Нина Петровна, через двадцать лет с нашей первой встречи я получила возможность подробно ознакомиться с работой музея г. Нерехты. Всё, о чём когда-то так ярко и заразительно говорила Нина Петровна и что казалось неосуществимым, я увидела воочию. Восстановлены, отреставрированы храмы, наиболее значимые гражданкие постройки, колокольни с колоколами. Музей активно и интересно работает. Коллектив его невелик. Кроме директора, есть два научных сотрудника — Нина Гавриловна Никишина и Ольга Михайловна Майорова — и четыре смотрителя. А какую огромную работу они ведут! Много интересного можно увидеть на выставках и экспозициях музея.

Приходится удивляться тому такту, с каким используются выставочные площади, расположенные в храмах. Чтобы не оскорблять чувства верующих, в Никольской церкви проводится целый цикл мероприятий под названием «Дорога к храму». Это и беседы об уникальной фресковой живописи, что украшает церкви города, и интересные выставки церковного облачения, старопечатной книги и икон, и тематические выставки «Святые земли Костромской», «Под покровом Богородицы», «Церковь в годы репрессий», «Ко Ангелу-Хранителю» и многое-многое другое. Находится место и для соответствующих передвижных выставок, выставок фотографий, рукоделия.

Отдел природы, что расположен на первом этаже в зимней великомученицы Варвары церкви, — маленький памятник замечательному костромскому таксидермисту Владимиру Андреевичу Тяку. Экспозиция полно отражает флору и фауну Нерехтского района. В летней Воскресенской церкви (второй этаж) представлена выставка, посвящённая великим двунадесятым церковным праздникам и особенностям их празднования в Нерехтском районе. У гостеприимных хозяек всегда на разговение най¬дутся и мёд, и яблоки, и орехи на радость экскурсантам-ребятишкам. Нельзя не отметить тонкий вкус и выдумку устроителей выставок. Например, экспонируется девичий свадебный наряд: красивый сарафан, белая парчовая душегрея, разукрашенный кокошник, а рядом — веточка рябины, которая, по местной примете, оберегала молодых от сглаза. И таких оригинальных милых находок, трогающих сердце человека неравнодушного, множество. Здесь — царство смотрительницы Риммы Вениаминовны Семёновой. Она не только примечательным нерехтским говорком расскажет об экспозиции, но и угостит собственноручно испечёнными преснушками-веточками с сюрпризом. Если достанется вам орешек, жизнь ваша будет крепка и здорова, если денежка — богата, если ягодка — сладка.

Светская жизнь Нерехты тоже не забыта. Часто меняются экспозиции в основном здании музея. Как же интересно было рассматривать старинные фотографии, одежду, предметы быта, изделия мастеров самых разных ремёсел, дошедшие до нас через века, на выставке «Нерехтский край XIX—XX веков». Представлены и годы советской власти, и подвиг сограждан в Великой Отечественной войне. Все вехи истории честно отражает экспозиция.

 

Особого внимания заслуживает нерехтская персоналия. Она содержит замечательные имена. Найдёте вы здесь географа и мореплавателя, исследователя Сахалина и Дальнего Востока Николая Константиновича Бошняка, и архитектора Степана Андреевича Воротилова, и известного краеведа, историка и этнографа протоиерея Михаила Яковлевича Диева, и публициста, писательницу, автора уникального дневника Елизавету Александровну Дьяконову, и поборника российского просвещения, автора «Букваря для совместного обучения чтению и письму», по которому начинало постигать грамоту не одно поколение россиян, Дмитрия Ивановича Тихомирова и многих-многих других. «Непочатый край работы! — сокрушается Нина Петровна. — Ах, какие проекты можно осуществить под каждое имя!» И пусть у Нерехты останется красивая легенда о первом русском воздухоплавателе подьячем Иване Крякутном, которую так заманчиво связать со знаменитым Главным маршалом авиации, дважды Героем Советского Союза Новиковым Александром Александровичем, тоже уроженцем нерехтской земли. Поди ж ты — земля болотистая, низинная, а в небо так и тянет!

Музей проводит большую культурно-просветительскую работу. И музыкальный салон, и клуб «Подвиг», и вечера из серии «Встреча нескольких поколений» — «дело рук» небольшого музейного коллектива. А празднования Масленицы, Пасхи, Троицы, организованные музейщиками, превращаются в народные гуляния.

Ведётся в музее и серьёзная научно-исследовательская работа. Диву даёшься: и когда только успевают милые дамы заниматься кропотливой краеведческой работой? Они печатают в специальных изданиях интересные статьи о своих находках и исследованиях, выступают на научных конференциях с докладами, сами организуют встречи различных уровней. Становятся в Нерехте традиционными Диевские чтения. В 2002 году совместно с Нерехтской центральной библиотекой имени М.Я. Диева и с Межрегиональным научным центром по изучению и сохранению творческого наследия В.В. Розанова и П.А. Флоренского Костромского государственного университета имени Н.А. Некрасова музей стал организатором очередных районных краеведческих чтений памяти отца Павла Флоренского. На этот раз нерехтчане нашли оригинальную форму их проведения в виде научно-практической конференции по изучению творчества отца Пав¬ла в учебных заведениях с показом открытого урока в нерехтской школе-гимназии.

А день памяти Елизаветы Дьяконовой?! Разве забудут нерехтчане и гости открытие мемориальной доски на доме, где она жила; торжественного освящения беломраморного креста, когда-то разрушенного вандалами и ныне восстановленного на ее могиле; трогательный спектакль о Лизоньке Дьяконовой по сценарию известной нерехтской писательницы и поэтессы Надежды Власовой. Позже спектакль был с успехом показан в литературном музее г. Костромы. И это при известной скудости финансовой! Как только удаётся всё осуществлять?! А тут ещё трубы ржавеют, крыши текут, дурные мальчишки стёкла в музее периодически бьют. И на всё нужны деньги, деньги, деньги…

Как могут, пытаются сотрудники музея зарабатывать. Так, прослышали они об очередном российском конкурсе и решили поучаствовать в нём. Какую же титаническую работу пришлось им проделать, сколько времени, сил, выдумки потратить на подготовку проекта «Нерехта. Одна из многих…»?! Хорошо, что великий труд не пропал даром. Среди 135 проектов лучшим оказался именно проект нерехтчан. Он был оценен следующим образом: «Уникальный, инновационный, раскрывающий образ Нерехты, являющейся воротами въездного туризма Костромской области, как жемчужины провинциальной России». Уместно здесь привести и запись из книги отзывов: «Огромное спасибо за вашу работу. Пока существуют люди, настолько преданные своему делу, любые напасти будут временными. Дай Бог вам, дорогие, здоровья, жизнерадостности и понимания вашего великого труда согражданами».

Сейчас основному зданию музея необходим срочный ремонт. И опять нужны деньги. Опыт сбора «с миру по нитке» у нерехтских музейщиков богатый. В который раз Нина Петровна снова «бьёт в набат»: собрала экстренное заседание Совета директоров с одним-единственным вопросом — дайте кто сколько может! Выступая на Совете, его председатель, директор ФГУП «Нерехтский механический завод», Вячеслав Борисович Затрубщиков сказал: «Кто же, если не мы?» — и выделил деньги, краску, материалы для строительства забора. Идеально проделали свою работу представители МУП «Нерехта-теплосеть», его директор — Василий Васильевич Пономарёв. Отделочные работы пол¬ностью взяло на себя ОАО «СМУ-8» (директор Пётр Николаевич Евсеев). Свои заверения в оказании всяческой помощи и софинансировании высказала и глава местной ад¬министрации Надежда Николаевна Соколова.

Что может быть в помещении, где производится ремонт? Леса, лестницы, вёдра с краской, рулоны линолеума, кисти и т. д. Но у Нины Петровны посреди ремонтируемого музея стоит ещё и чистенький письменный стол, телефон, сменная обувь — сапоги на случай дождливой погоды, на вешалке — плащ. Ни дать ни взять — капитанский мостик. У входа в музей — плакат: «Ремонт музея! Помогите!» И помогают! «Недавно зашёл успешный предприниматель, одноклассник дочери, просил не называть его фамилию и дал деньги на два листа железа. Вчера другой предприниматель, тоже просил фамилию не называть, дал три тысячи, — рассказывает Нина Петровна. — Я не люблю слово “спонсор”, — продолжает она, — вместо него я употреблю слова “помощник”, “благодетель”. Видите эту толстую папку — здесь все движения человеческих душ запечатлены. Я всё записываю, кто что дал. Для потомков. И очень немногие унизили себя отказом». Уместно здесь ещё раз подчеркнуть такт нерехтских музейщиков. В каждом музейном помещении на самом видном месте представлен список фамилий людей, чьими трудами и пожертвованиями восстановлено это помещение.

Как же нужно любить свою работу, чтобы, стоя с протянутой рукой, не потерять человеческое достоинство! О компьютере с современным цветным принтером, сканере, копировальной технике, выходе в Интернет музейные работники даже в приватных беседах не заикаются. Очевидно, что в настоящее время в музейном деле без хорошей оргтехники не обойтись. А я льщу себя надеждой, что, может, попадётся этот очерк на глаза уроженцам Нерехты, преуспевшим в делах нынешних, вдруг да и «отстегнут» они малую толику от результатов трудов своих праведных музею родного города. Или не про нас писано: «спасёшься — спасая, погибнешь — губя»?..

Что до людей малоимущих, то можно не звонкою монетою, а посильными трудами своими спасти то, что ещё не до конца разрушено. Начать с малого — убрать всё вокруг себя, а то стыдно гостю Нерехту показать — не ухожено всё, что «не моё». И деревьев поломанных, и мусорных свалок хватает; улицы грязны, беспризорны, посадки запущены. Сами золото в пыль втаптываем, не хотим ни руки, ни голову приложить, чтобы жить достойно. И опять Родионова «бежит впереди паровоза», и опять готова «бить в набат». На сей раз намерена она написать письмо самому президенту — В.В. Путину. Имеющие трезвую голову урезонивают, что де не дойдёт письмо до адресата. А она своё твердит: «Неужели никому, облечённому большой властью, нет дела до несчастливой судьбы провинциальной России? Я напишу, а передадут — не передадут, ответит — не ответит — не моей совести дело».

Мечты у людей бывают разные. У кого — жене шубу купить и решётки на окна поставить, у кого — такую иномарку, чтобы все соседи «позеленели». А у Нины Петровны — чтобы милая её Нерехта стала городом-музеем, где в лавке «суворовский» калач и «ерофеича» продаст приказчик в плисовых штанах. На «фурвине», то бишь воздушном шаре, наполненном «дымом поганым», чистенькую опрятную Нерехту с высоты птичьего полёта покажут. В купеческом доме дородный глава семейства с бородой лопатой откушать чем Бог послал предложит. А для людей степенных и к учению усердных в гости к протоиерею Михаилу Диеву или отцу Павлу Флоренскому для усладительной беседы пригласят. Уж если Родионова об этом мечтает, то так тому и быть! Приезжайте в Нерехту через двадцать лет, сами увидите.

P. S.

Со времени написания статьи в Нерехте произошли следующие события.

С Божией и людской помощью насобирал музей нужную сумму для ремонта и смены экспозиции. В главном здании расположилась, не побоюсь этого банального слова, уникальная экспозиция «Нерехта. Одна из многих…». Уникальность её в том, что она раскрывает быт и нравы не только провинциального города, но и всей страны через восприятие молодой нерехтчанки XIX века Елизаветы Дьяконовой по страницам её дневника. Его первое издание, предпринятое усилиями брата Александра — увы, после трагической гибели автора, — произвело на современников необычайно сильное впечатление. К слову, «Дневник русской женщины» совсем недавно фрагментарно опубликован в издательстве «Захаров». Замыслу экспозиции, художественному вкусу и такту его воплощения может позавидовать любой столичный музей.

Наконец-то после долгих и унизительных просьб передали музею ставшее совсем непригодным к эксплуатации здание Брюхановской больницы. И опять Нине Петровне «бить в колокола», стоять с протянутой рукой, мыть, красить, белить… А в голове уже новые планы.

«Столько средств, сколько вложено в реставрацию Нерехты, не вложено ни в один провинциальный город, — говорит она. — Нужно, чтобы всё воссозданное служило людям».

Библиополе. — 2005. — № 6. — С. 190—195.

См. также:

Туруково

Чухломской край

Деревенька на семи ветрах

Два порядка домов на высоком берегу озера, а далеко внизу на километр, а то и больше тянется топкое, заросшее мелколесьем и богатое дичью приболотье. Вокруг – красота и приволье, широкие поля, луговые тропинки в море васильков и ромашек, дальние перелески, гладь озёрная да высокое небо, где звенят жаворонки.

Галина Лимонова и Зинаида Федотова (Кукина) фото из личного архива Г.И.Буториной
на снимке
Галина Лимонова и
Зинаида Федотова (Кукина)
фото из личного архива Г.И.Буториной

Такой помнят свою деревню Туруково те, для кого она была и остаётся малой родиной, самым дорогим местом на земле. Пока жива память – жива и деревня, хотя и нет её давно.

Немного истории

Архив Чухломской воеводской канцелярии 1773 года гласит, что знаменитый Архангелогородский торговый тракт проходил от границ Галичского уезда и шёл по чухломской земле через деревни Шубино, Белово, Нигородцево, Брилино,  Гусельниково, село Понизье. Здесь дорога пересекала Вёксу и дальше тянулась по правому берегу реки через деревни Лукино, Фоминское, пустошь Канино, что под усадьбой Аксёново, до Дора почтового и далее уходила в Солигаличский уезд. Немного в стороне от тракта, ближе к озеру и стояла деревня Туруково, название которой звучит загадочно для русского человека.

Слово «турук» в современных тюркских языках означает населённое место, стоянка, этим же словом называли себя и древние тюрки. Ближайшими представителями этой народности являются булгары, с царством которых средневековая Русь граничила по рекам Меже и Ветлуге. Наверняка первым поселенцем этого привольного места и стал человек по прозвищу Турук, отсюда и пошло название деревни. Чья? – Турукова. Турук, Нелид, Крусан, Казарин, Турдей – всё это собственные дохристианские имена наших с вами прапредков. В именах основателей и сокрыты тайны названия деревень Нелидово, Казариново, Крусаново, Турдеево.

Накануне революции в 20 домах деревни проживали 93 человека. По традиции мужчины работали, как бы сейчас сказали, вахтовым методом в Москве и Питере, а женщины занимались детьми и сельским хозяйством. Деревня жила мирной, размеренной жизнью, подчинённой временам года и православным праздникам. Наиболее шумно шестого мая отмечали крестьяне праздник святого Георгия. В Егорьев день нарядный народ собирался в деревенской часовне, где батюшка служил литургию, а после, во главе со священником верующие совершали крестный ход вокруг деревни. Молились о будущем урожае, сохранении и преумножении скота.

Кстати, большая деревянная часовня стояла у пруда, между двумя Гусевыми домами, мужики за водоёмом ухаживали и ежегодно чистили его. В том пруду водились караси, а на берегу второго, более глубокого пруда у Иванова дома росла раскидистая рябина, что придавало особую прелесть деревенскому пейзажу. Из второго пруда обычно поили лошадей, и сейчас он не зарос, ориентиром для поиска служит сосна. Во время грозы деревенские жители связывали все ценные вещи в узлы и бежали прятаться в часовню, под защиту святых икон. Сильных гроз очень боялись, особенно если молния ударяла в чей-нибудь дом, и он загорался. В советское время в часовне, уже после её разорения, поставили пожарный насос, там же хранили нехитрый противопожарный инвентарь на случай беды. Часовня в деревне, несмотря на антирелигиозный дурман в головах народа, сохранялась долго, ещё в 50-е годы прошлого века из нероновской церкви приезжал дьякон и служил молебен в часовне в другой деревенский праздник – девятое воскресенье по Пасхе.

А вокруг – красота…..

Недалеко от деревни ближе к Харломову стояла барская усадьба Гусельниково. Принадлежала она потомственному дворянину  Николаю Макаровичу Лундышеву. У кого приобрёл недвижимость приезжий господин – неизвестно. Инженер по образованию, Николай Лундышев руководил строительством церквей в Солигаличе и Ножкине. Ему же принадлежала и небольшая усадьба с оригинальным названием «Собственная», которую он выстроил недалеко от Гусельникова по своему проекту. Умер инженер в 1850 году, а где – неизвестно и кто после жил в усадьбах история тоже умалчивает. Однако старожилы тех мест помнят огромные липы и белые крупные колокольчики на месте Гусельникова. Зелёное великолепие росло до тех пор, пока здесь не поработали мелиораторы. Они стёрли с лица земли самые замечательные уголки природы нашего края. А толку?  Более 300 гектаров полей вокруг Турукова и Нелидова давно заросли бурьяном и мелколесьем. Но вернёмся к старине….

Из воспоминаний Виктора Налётова, уроженца Турукова: — В деревне не было колодцев, воду брали из ключа, что бил под горой. Туда ходили с вёдрами, а чаще всего ездили на лошадях и набирали в бочку чистейшей, вкусной воды, которая никогда не кончалась в этом ключе. Ниже стояли деревенские бани и топились они «по-чёрному».

Особенно преображалась деревня к праздникам. Накануне все старались обиходить свои дома и территории, чтобы выглядеть не хуже соседей. Жили дружно и весело, во всём помогая друг другу. Деревня наша чистая, сухая, вокруг огорожена, на въезде и выезде ворота.

Между деревнями Туруково и Нелидово протекала речка Чернавка, с очень глубокими бочагами. В них мужики бреднями ловили щук и карасей. Вокруг деревни – четыре клюквенных болотца, ягод росло столько, что не знали куда девать. Здесь же гнездились тетерева, их весеннее бормотание на токах придавало особый колорит деревне. В период половодья всё приболотье до самых бань заполнялось талыми водами, и от домов было видно, как плещется рыба в воде, летают утки, хлопоча о потомстве. А зимой стаи белых куропаток, до сотни особей, жили в болотцах и мы, подростки, катаясь на лыжах, поднимали их из-под снега. Птицы с шумом разлетались прямо из-под ног. После стараний мелиораторов в 80-е годы пропали речка Сидоровка и Чернавка, исчезли любимые нами болотца. Остались лишь воспоминания….

Братья Тимофеевы, в центре Иван Анисимов. фото из личного архива Г.И.Буториной
на снимке Павел Тимофеев,
Иван Анисимов,Василий Тимофеев.
фото из личного архива Г.И.Буториной

Главное богатство – люди

В XIX веке жили в Турукове два брата – Петр Сергеевич и Павел Сергеевич Гусевы. Они и стали продолжателями большого клана Гусевых, чьи потомки разлетелись по всей стране.

Вспоминает учитель Галина Ивановна Буторина: — Пётр Сергеевич – мой дед по материнской линии. Мама Апполинария Гусева родилась в Турукове в 1913 году и для меня эта деревня связана с самыми лучшими воспоминаниями детства. За ягодами мы бегали на Зады, в той стороне стояли конюшня и зерноток, а купались в бочагах, один, самый мелкий, мы звали «Поросячий». Я и сейчас помню, кто в каком доме жил, как тяжело приходилось работать в войну и после, но туруковские жители не голодали, выручала людей рыба. Помню эвакуированных из блокадного Ленинграда, худые, измождённые, но не сломленные духом.  Одну семью поселили и в нашей зимовке. Они рассказывали, что хорошо знали знаменитого оперного певца Сергея Лемешева. Иван Иванович Аникин защищал Ленинград от врага, но ему удалось через Ладогу выбраться из осаждённого города. Он часто сидел на завалинке, грелся на солнышке, а мы, дети, смотрели на этого заросшего щетиной, очень исхудавшего молчаливого человека. Немного поправившись на деревенских харчах, он снова вернулся в город на Неве и погиб от вражеской пули.

Племянник моей матери — Павел Николаевич Гусев с 1966 года возглавил в Серапихе совхоз «Чухломский» и вывел его в передовые. При нём хозяйство пошло в гору и стало процветающим.

Зинаида Васильевна Кукина, уроженка Турукова: — Мы, маленькие, бегали за земляникой на Михорову гору, в сторону Фёдоровского. Там археологи вели раскопки, нашли предметы быта и скелеты древних людей. А ещё помню, на горе были каменные ступени, но сделаны они искусственно или это естественное образование – не знаю. За клюквой ходили в Паново болотечко, Дальнее и Ближнее, так мы их называли. Родилась я в военном 1941 году, мой отец Василий Федотов воевал с фашистами, вернулся по ранению, а многие мужчины не пришли с фронта.

Были на войне и защищали Родину туруковские девушки Мария Лебедева, Анна Лапкина, Нина Иванова-Налётова и Валентина Тихомирова. Кстати, Валентина попала в плен, в немецкий концлагерь, выжила в этом аду и после освобождения долго служила в Германии. Высокая, статная, она приезжала домой к матери и брату Николаю, который вернулся после тяжёлого ранения и стал инвалидом. Много лет она отправляла из Восточной Германии в Туруково посылки с разными вещами. Какова её дальнейшая судьба – не знаю.

Наш сосед Сергей Иванович Байков молоденьким двадцатилетним парнем  ушёл на фронт, вскоре тоже оказался в окружении и в плену. Он часто рассказывал, как бежал через границу необычным способом — в ассенизационной бочке. Весь в дерьме, зато на свободе!

Свёкор мой — Павел Иванович Кукин по льду замёрзшей Ладоги подвозил на лошадях снаряды для осаждённого Ленинграда вместе с другом из деревни Коробовское Иваном Александровичем Ершовым. Оба пропали без вести в ноябре 1941 года. Под Ленинградом же погиб сын священника Василия Ювенского – Владимир.

Мама рассказывала, что в Андреевском жила семья Цыгановых. Во время войны мужчина из Солигалича попросился переночевать и отдохнуть в их доме, а вёз он на лошади несколько мешков муки для городской пекарни. Хозяина видно бес попутал, ночью он убил спящего возчика, муку спрятал, а жеребца отвёл в болото, там тоже убил, тушу разрубил и потихоньку таскал домой куски мяса. Естественно, солигаличанина вскоре хватились, стали искать, и кровавая история всплыла наружу. Муку и мясо нашли при обыске, преступника арестовали. Сыновья его — Николай и Александр в это время воевали с фашистами, и как же неприятно было им узнать о преступлении отца.

"Туроковские мужики" Бригадир и механизатор фото из личного архива Г.И.Буториной
«Туроковские мужики»
Бригадир и механизатор
фото из личного архива Г.И.Буториной

Конечно, старожилы тех мест могли бы рассказать десятки интересных историй из жизни деревни, но иных уж нет, а те далече…

В XX веке исчезли с лица земли 22 деревни, а в них 261 двор бывшего Нелидовского сельсовета. Накануне Великой Отечественной войны здесь проживало 1153 человека. Сейчас – ни одного. Последней, четверть века назад уехала из Турукова Анна Иванова, с той поры деревня опустела, но жила ещё какое-то время за счёт дачников.

А в 1974 году только в Понизовской школе училась сотня детей. Как ручейки к большой реке сбегались они сюда из соседних деревень. Туруковские ребята ежедневно за три километра по лесной дороге ходили в село Понизье, где рядом с заброшенной Никольской церковью стояла двухэтажная каменная школа, доставшаяся советской власти в наследство от царского правительства. Статистика говорит, что в XIX веке в приходе Николаевской церкви села Понизье проживали около трёх тысяч человек. Кто же теперь поверит в эту истину?

Татьяна Байкова,

газета «ВПЕРЕД», 27 марта 2014 года.

Галина Лимонова и Зинаида Федотова (Кукина) фото из личного архива Г.И.Буториной
на снимке
Галина Лимонова и Зинаида Федотова (Кукина)
фото из личного архива Г.И.Буториной

 

Забытая усадьба Левино

Чухломской край

На берегу небольшой речки Пенки, что вытекает из Афанасовского болота и впадает в Мелшу, рядом с деревней Романовское стояла барская усадьба с многочисленными хозяйствен­ными постройками. Когда и кем обустраивалось Левино, история умалчивает. Известно только, что в XVIII веке жил здесь известный флотоводец, капитан второго ранга Петр Борноволоков. Родился он в 1736 году в Галичском уезде, закончил Морскую академию в Санкт-Петербурге и служил на флоте. Женился молодой офицер на Марфе Григорьевне, урождённой Бартеневой, а после выхода в отставку поселились Борноволоковы в далёком, окружённом лесами Левине.

 Послужной список флотоводца

Пётр Андреевич — первый помощник и соратник извест­ного адмирала Василия Яков­левича Чичагова. Вместе с на­шим земляком совершил он два Северных похода во льдах Арктики. Борноволоков и Чича­гов давно знали друг друга, по­тому что долгое время плава­ли на корабле «Святая Екате­рина» в водах Балтики.

Цель, так называемой сек­ретной, экспедиции — пройти из Архангельского порта вокруг материка и уже на Дальнем Востоке воссоединиться с дру­гой эскадрой, плававшей в Охотском и Беринговом морях. Однако после двух труднейших лет Василий Чичагов понял, что его отважные моряки на построенных поморами судах не в силах преодолеть сплош­ные, непроходимые льды се­верных морей, и приказал по­вернуть обратно. 21 сентября 1766 года эскадра благополуч­но пришвартовалась в Архан­гельске, не потеряв в плавании ни одного человека. По воз­вращении Пётр Борноволоков получил чин капитана второго ранга, награды и вечный пан­сион в размере 150 рублей.

Провинциальная жизнь

В Левине размеренно по­текли дни за днями в семье небогатого сельского барина. Лишь изредка судьба раскра­шивала её яркими событиями. Лишь изредка судьба раскра­шивала её яркими событиями. Привыкнув к морским просто­рам и корабельному быту, Пётр Андреевич мало вникал в текущие хозяйственные дела, всем заправляла жена. Вскоре у четы Борноволоковых родились две дочери: Алексан­дра и Наталия. Надо заметить, что хозяин дома отличался благочестием, любил бывать на службе в своём приходском храме и пользовался большим уважением и авторитетом у местных дворян. Начиная с 1792 года, они неоднократно избирали Петра Андреевича чухломским уездным предво­дителем дворянства. Прошли годы, дочери под­росли, заневестились, Алексан­дру выдали замуж в Чухлому, а Наталия обвенчалась с гвардии прапорщиком Василием Дмит­риевичем Бекорюковым. Брак этот не был долгим, в 1803 году, вскоре после рождения сына Геннадия, Наталия Бекорюкова умерла, а спустя три года скончалась и её мать Марфа Григорьевна, похороненная около церкви Илии Пророка в Великой Пустыни. Сам Борно­волоков дожил до глубокой ста­рости, умер морской капитан в возрасте 83 лет и покоится ря­дом с супругой.

Наследники

В 1820 году Дворянская опе­ка произвела опись имения, которое по праву наследования должно принадлежать внуку Борноволоковых, малолетнему Геннадию, и назначила опеку­номего отца Василия Дмитри­евича Бекорюкова. Из описи видно, что к тому времени хо­зяйство в Левине пришло в упа­док. Господский одноэтажный дом небольшого размера силь­но обветшал Двенадцать дво­ровых людей содержали в име­нии 14 коров, четырех лошадей, гусей, уток и индюшек. Кое-ка­кое хозяйское добро ещё оста­валось и в барских покоях. Вскоре Геннадий поступил в военную службу и удачно же­нился на Александре Арсеньев­не из знаменитой флотоводчес­кой династии Волженских. Её братья Арсений и Иван, оба ка­питаны второго ранга, владели обширными имениями в Макарьевском уезде. Известно, что Геннадий Ва­сильевич дослужился до чина штабс-капитана и по выходе в отставку приехал в родные ме­ста. По его распоряжению мас­тера-плотники построили в усадьбе большой господский дом в два этажа, с мезонином и флигелями, обшитыми тёсом. В этом богатом доме было мно­го икон, шкафы с книгами, орган и фортепьяно, коллекция хо­лодного оружия, клетки с пев­чими птицами, 24 картины, пор­трет самого хозяина, царских особ и архиерея. Кроме того, хозяин слыл заядлым охотни­ком, имел собак, подзорную трубу, ружья и содержал ручно­го медвежонка на цепи. В де­ревне Елюнино находилось пи­тейное заведение Бекорюковых и шатровая мельница, они приносили помещику немалый доход. Шло время, хозяева соста­рились и умерли, в сентябре 1866 года скончалась Алексан­дра Арсеньевна, а в августе сле­дующего — Геннадий Василье­вич. Наследником имения стал единственный правнук «морс­кого волка» Борноволокова Геннадий Геннадьевич Бекорюков, родившийся в 1838 году. Неслужащий дворянин, не имевший чина и семьи, был болен туберкулёзом и прожи­вал в усадьбе Петряево Ветлужского уезда. В Левино он перебрался в 1870 году, а всего через два года умер от чахотки. Кто купил и дальше владел имением, неизвестно.

Елюнино - Введенское (карта)

Продолжение истории

Недавно в редакции газе