Архив метки: история

История края, как части России

Что имеем – не храним, а потеряв – не плачем, или Нужен ли костромичам Музей деревянного зодчества?

Церковь Преображения на территории Ипатьевского монастыря
Церковь Преображения погоста Спас-Вёжи на территории Ипатьевского монастыря

В Костромской музей деревянного зодчества «Костромская слобода» пришла беда. Памятники деревянного зодчества, которые в течение почти полувека музейные сотрудники и реставраторы прежних лет со многими трудами свозили в Кострому и здесь восстанавливали, гибнут – на глазах руководства и сотрудников Музея деревянного зодчества «Костромская слобода», руководства департамента культуры и многочисленных его чиновников, чиновников разного ранга в Инспекции по охране объектов культурного наследия Костромской области и её подразделений и посетителей музея – костромичей.

Водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района
Водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района

И уже есть погибшие – к памятникам, которых музей лишился в прошлые десятилетия – древняя церковь Преображения погоста Спас-Вёжи Костромского района, водяная мельница из деревни Нюрюг Шарьинского района, ветряная мельница «на избушке» из деревни Малое Токарево Солигаличского района, – уже в наши дни добавилась часовня из деревни Юркино Чухломского района (на музейной аннотации почему-то район назван Костромским – «странное сближение»!).

Юркино
Часовня из деревни Юркино Чухломского района. Сентябрь 2017 г.

Уже не играет никакой роли – федерального или местного значения эти памятники: «значение» никак не спасает памятники от разрушения или полной утраты.

Посмотрите на дом крестьянина Ершова из деревни Портюг Межевского района.

Вот таким он был в 1978 году.

Изба крестьянина Ершова из деревни Портюг Межевского района. 1970-е гг.

Таким вы увидите его сейчас, если не боитесь сердечного приступа.

Дом Ершова, 2017 г.
Дом Ершова. Боковой фасад. Ноябрь 2017 г.
Дом Ершова
Крыльцо дома Ершова. Ноябрь 2017 г.

Гнилые водотечники на домах старообрядца Скобёлкина из Стрельникова, начала гнить кровля, на кровле лишайник[1].

Дом Скобёлкина
Кровля и водотечники на доме Скобёлкина из деревни Стрельниково Костромского района. Октябрь 2017 г.

И многие кровли домов и хозяйственных построек покрыты мхом или лишайником, а летом иные из них – весёлой зелёной травкой. (Конечно, из дома на улице Советской увидеть всё это «царство зелени» проблематично — тем более с окнами, вечно закрытыми ставнями.)

Овин
Овин из деревни Пустынь Костромского района. Июль 2017 г.
Кровля житницы
Кровля житницы из деревни Мухино Вохомского района. Июль 2017 г.

Разрушены водотечники у чёрной избы из Вохомского района (дом Тарасова), нижние брёвна у крыльца сгнили, протекает кровля зимней избы и хозяйственного двора (повити), в половицах в избе дыры.

Потолок чёрной избы
Плесень и потёки на потолке чёрной избы из деревни Мухино Костромского района. Ноябрь 2017 г.
Повить чёрной избы
Хозяйственный двор (повить) чёрной избы из деревни Мухино Вохомского района. Октябрь 2017 г.

Ужасные водотечники у дома Ципелёва из Шарьинского района. Кровля протекает.

А если разрушены водотечники, то значит – гниение срубу обеспечено: вода стекает по срубу, заливает врубку брёвен, доски и бересту гидроизоляционной прокладки между нижним венцом сруба и кирпичным фундаментом.

Практически все хозяйственные постройки в музее пришли в негодность: частично утрачена кровля и видна обрешётка, на оставшейся части кровли – мох.

Амбары
Амбары из деревни Собакино Нерехтского района. Июль 2017 г.

Все три ветряные мельницы стоят без крыльев!!! Утрачены и другие важные конструктивные детали (большие деревянные вилки, лестницы). У мельницы на столбах — столбы гнилые.

Ветряные мельницы из Солигаличского района
Ветряные мельницы на столбах из деревень Солигаличского района и ветряная шатровая мельница из села Спас Нерехтского района. Ноябрь 2017 г.
Столб-опора ветряной мельницы
Столб-опора ветряной мельницы из Солигаличского района. Сентябрь 2017 г.

Бани на сваях из Костромского района покрыты только остатками дранки, заросшими мхом; обрешётка оголена, в одной из бань обрушившаяся печь проломила пол.

Бани на сваях, 2017 г.
Бани на сваях из Костромского района. Ноябрь 2017 г.

А ведь когда-то они радовали глаз.

Бани на сваях, 1978 г.
Бани на сваях из Костромского района. 1978 г.

Ведь это же позор! Позор, «на фоне» которого 14 ноября 2017 года глава города Костромы в Государственном академическом Большом театре торжественно принимает свидетельство участника Национального туристического проекта «Золотое кольцо России».

Сайт музея-заповедника «Костромская слобода» гордо и с большим пиететом сообщает: «В мероприятии приняли участие представители северной столицы Золотого кольца – Костромы. В состав официальной делегации вошли директор департамента культуры Костромской области Елена Журина, начальник Управления культуры Администрации города Костромы Татьяна Гачина, директор туристической компании «Водолей» Лариса Пухачева, заместитель директора Музея-заповедника «Костромская слобода» Сергей Пиляк. <…> Глава Костромы Юрий Журин в ответной речи отметил огромную ответственность, которую налагает высокий статус города-участника маршрута «Золотое кольцо». Участие в проекте даёт дополнительные возможности привлечения иногородних туристов и развития внутреннего туризма»[2].

И не догадываются члены «официальной делегации», что ждёт нас печальный итог: ещё несколько лет – и, кроме новых белых мостов и «свадебной поляны» да бурьянов, здесь ничего не останется. И одно действительно привлекательное и познавательное место – для любых туристов – канет в небытие.

Новый мост
Один из двух новых мостов. Фото с сайта http://smi44.ru/

На другой странице сайта «Костромской слободы» – кстати, сайта совершенно неинтересного, «равнодушного» – помещено благостное сообщение о достижениях музея-заповедника, в котором всё просто замечательно:

«Одной из самых популярных и самых посещаемых точек всей Костромской области является «Костромская слобода», наш Музей деревянного зодчества, Музей под открытым небом.

Более 115 тысяч посетителей принял музей-заповедник «Костромская слобода» в 2016 году. Примерно половина наших посетителей – гости из других регионов РФ (Москвы и Московской области, Санкт-Петербурга, Ярославля, Иваново, Владимира), из зарубежных стран (Франции, Германии, Великобритании, Чехии, Китая…). В это же время «Костромская слобода» является самой популярной точкой для проведения массовых мероприятий для жителей города Костромы. Именно здесь проводится яркая Масленица, зелёная Троица, спектакли Театра под открытым небом и многое другое.

Тысячи и тысячи гостей встречает «Костромская слобода» круглый год, без выходных дней: летом, осенью, зимой, весной»[3].

Бедные-бедные гости «из зарубежных стран»! Какую поразительную картину они здесь видят и что они о нас и о нашей стране думают! Впрочем, об этом несложно догадаться…

Мельница на избушке
Бывшая мельница на избушке из деревни Малое Токарево Солигаличского района. Сентябрь 2017 г.
Баня с провалившимся полом
Фрагмент бани с провалившимся полом и обрушившейся печью. Сентябрь 2017 г.

Не только памятники деревянной русской архитектуры – здесь всё вопиет о равнодушии, небрежении, отсутствии заботы и сколько-нибудь серьёзной деятельности.

Но какая-никакая деятельность всё же есть: для развлечения «публики» имеется «Тридевятое царство» со сказочными скульптурами, но место ли тут ему – это большой вопрос.

Больша′я часть территории не ухожена, заросла бурьяном, который закрывает прекрасный вид на Ипатьевский монастырь и посреди которого стоят бани и ветряные мельницы. По грязной дороге, ведущей к «Тридевятому царству» и далее, к погибшей часовни из Юркина, сейчас пройти довольно сложно.

В начале сентября на территории музея прошёл праздник казачьей культуры, как сказано на сайте департамента культуры, при поддержке ОГБУК «Костромской архитектурно-этнографический и ландшафтный музей-заповедник “Костромская слобода”». О празднике рассказывает очевидица по имени Ирина:

«Мне очень понравился праздник. Но: площадка для показа конной выездки была выбрана неудачно, и – не преувеличиваю – совсем не подготовлена. Кочка-яма, яма-кочка. Было страшно смотреть на лошадей, на всадников. В завершение всего один из них упал. Хоть и там были голоса, что казаки скачут везде, где поле, и что полей ровных не бывает, но тут кажется, что такие экстремальные условия для выездки можно было исключить, хотя бы на праздник. Вообще, Слобода вся такая заросшая, некошеная, поверхность вся в каких-то ямах. На празднике было много пожилых людей, отойдя немного дальше от деревянных дорожек – по пути к угощениям, – они постоянно спотыкались, скользили. Костромичи выступали в самом конце, но из-за того, что ни лавочек, ни стульев практически не было, долго там никто не мог задерживаться, сесть было почти негде. А жаль, концерт вплоть до самого конца был изумительный»[4].

И почему-то на «деревенской» улице на видном месте установлен камень. Надпись на нём гласит: «Музей-заповедник “Костромская слобода” был восстановлен в 2008 году губернатором Костромской области И.Н. Слюняевым». Думается, данное утверждение мало соответствует действительности и к тому же не совсем этично при живом герое этой надписи.

Слюняевский камень
Памятный камень с текстом о заслугах губернатора
И.Н. Слюняева. Сентябрь 2017 г.

Я поделилась здесь своими наблюдениями и соображениями как рядовая посетительница музея.

А вот как видит современное состояние памятников музея-заповедника и что о нём думает известный архитектор-реставратор Иосиф Шефтелевич Шевелёв, по проектам которого и под его неукоснительным наблюдением были отреставрированы дом Ершова и церковь Спаса из села Фоминского[5]:

«Гибнет на глазах у нас собрание бесценных памятников народного деревянного зодчества Золотого кольца России, одного из первых в России музеев-заповедников. Кровли многих объектов в “Костромской слободе” текут, крыши повреждены, стены поражены грибком, лишайником и плесенью. Сквозь сказочные ветряные мельницы на столбах и избушках проросла берёзовая роща, мельницы лишились крыльев. Крыльца домов рушатся. Великое плотничное искусство народа, так ярко представленное ещё 10 лет назад, безвозвратно исчезает. Слава и гордость Костромы становится её позором. Устрашает равнодушие и духовная слепота сегодняшних владельцев Музея и бездействие государственных служб, призванных не только развлекать туристов, но прежде всего – сберечь сокровища Золотого кольца России.

Иосиф Шевелев.

Ведущий архитектор КСНРПМ с 1953 по 1970 год
Заслуженный архитектор РФ, Почётный академик Российской Академии АСН
Почётный гражданин г. Костромы.
Лауреат муниципальной премии им. академика Д.С. Лихачева
Участник ВОВ 1941-45гг.».

Звучит как приговор.

[1] Не может не вызвать удивления, что в течение многих лет, прошедших после реставрации, дом Скобёлкина (XVIII в.) не открыт для посетителей – до сих пор не представлена в нём обстановка семьи крестьян-старообрядцев. А ведь во многих уездах Костромской губернии жило немало старообрядцев – и, слава богу, продолжают жить и поныне. В наши дни, когда в стране внимание к старообрядчеству заметно возросло, серьёзная экспозиция в доме (обстановка всех помещений дома) и рассказ о жизни и культуре костромских старообрядцев непременно заинтересовали бы туристов. К тому же рядом стоит ещё один дом старообрядцев – из Вохомского района: можно показать общее и отличия в жизни старообрядцев под Костромой и в далёком Вохомском районе, до революции относящемся к Вологодской губернии.

[2] URL: http://kostrsloboda.ru/982-kostroma-ofitsialno-voshla-v-zolotoe-koltso-rossii.html

[3] URL: http://kostrsloboda.ru/726-turpotok-v-kostromu-vyros-za-аgod-pochti-do-milliona-chelovek.html

[4] URL: http://ko44.ru/news/cultura/item/17291-v-kostrome-proshel-bolshoy-prazdnik-kazachey-kulturyi.html

[5] Дом Ершова Иосиф Шефтелевич и выявил во время экспедиции в Межевском районе. По рассказам первого директора Костромского историко-архитектурного музея-заповедника, М.М. Ореховой, И.Ш. Шевелёв был «самым активным архитектором на начальном этапе строительства музея».

А.В. Соловьёва,
научный сотрудник Костромского музея народной архитектуры и быта в 1970-е гг.

Фотографии И. Герасимова, М. Матиас, Я. Субботиной

Битва за Кремлевский холм, не попавшая в историю Костромы

И. Ш. Шевелев [*]

Ансамбль соборов Костромского кремля
Ансамбль соборов Костромского кремля (вид с запада). Слева – Богоявленский собор, справа – Успенский. Фото В.Н. Кларк. Около 1910-х гг.
В НАЧАЛЕ

Я хочу рассказать правду о Кремлевском холме. Об истории воссоздания здесь соборов и колокольни. Приходится начать издалека. В 1971 году костромской обком КПСС возглавил Баландин Юрий Николаевич, выходец из аппарата ЦК, вскоре ставший членом ЦК. Восходящая звезда потому и звезда, что блещет внезапными инициативами. На двухэтажной в недалеком прошлом главной улице города, Советской, по его воле возникла коробка кондитерской фабрики: панель и стекло, и ее гигантская, от самой земли труба с дымком. И вот его осенила мысль, что главному зданию Костромы, обкому КПСС, расположенному в бывшем епархиальном женском училище («Красный дом» на Муравьевке постройки 1904-06 гг.) недостает величия. И Костромагражданпроект в середине 70-х получает задание спроектировать новое здание обкома, не где-нибудь, а на месте соборов Успенского и Богоявленского, взорванных в 30-е годы – на самой высокой точке центра старого города, на Кремлевском холме. Это логично: свято место пусто не бывает. Контора Облпроект в начале 50-х. уже предлагала именно здесь, на месте соборов Успенского и Богоявленского поставить Дом Советов и, заодно, снести историческую застройку центра города[1]. Это было в середине 50-х. Мысль Ю. Н. Баландина оказалась не оригинальна.

[*] См. «Губернский Дом». № 5-6. 2005, стр 103 и 43. Макет на стр. 41 здесь не Обком (конец 70-х, институт Костромагражданпроект) а Дом Советов в «Новом паркае», сметающий историческую застройку от улицы Советская до Волги (середина 50-х, контора Облпроект).

Обстоятельства, позволившие в 70-е годы сохранить Кремлевский холм не застроенным, наперекор железной воле властей, мне известны детально. Я в Костроме с 1953 года. 17 лет, с момента окончания Киевского инженерно строительного института я занимался реставрацией памятников архитектуры Костромы и области и созданием Костромского музея народного деревянного зодчества. А в августе 1970 г. перешел на работу в Костромагражданпроект. Директор института Петр Петрович Щербинин – мы одно поколение, – знал мои работы и доверял проекты в историческом центре, в охранной зоне. Работы парадоксальные мне доставались нередко. Вслушайтесь. Здание Управления внутренних дел построено и смотрит сегодня сверху вниз на весь наш город. Его крыло на главной улице – следственный изолятор, проще сказать, это – тюрьма на улице Советская! Или: ликеро-водочный завод и при нем часовня Святого Бонифация. Это угол улиц Ленина и Князева. Владелец водочного завода и строитель часовни – отставной секретарь обкома КПСС. Фантастические словосочетания!
Проект башни Щербинин поручает мне, главному архитектору проектов, и руководителю группы Леониду Константиновичу Постникову. Леня родом из Сургута. Приехал, защитив диплом архитектора в Ленинградской академии художеств. Мы уже работаем вместе. Проектируем и строим крытые павильоны внутри Мучных рядов. Это Центральный рынок, центр города. Новая задача: установить вертикаль административного здания на месте соборов и колокольни на Кремлевском холме, как бы хороша башня ни оказалось – деяние глубоко порочное. Исполнителям, мне и Постникову, это было ясно.
«Сердцем Костромы был ее Кремль. <…> Обращенная к Волге, видимая за десятки верст, соборная группа определяла внешнюю панораму города. Ее величавая колокольня служила своеобразным маяком проплывающим судам. Кремль был славой Костромы, гордостью ее жителей.» – писал архитектор Леонид Васильев. Поставить точку в его уничтожении был акт темный. Подобный взрыву, уничтожившему исторический образ города Костромы в 1934 году. Очередной и последний шаг.

Стройная колокольня Богоявленского сбора, завершенная необычно, придавала архитектурное единство ансамблю, его храмам и площади. Ее пластика человечна. Она масштабна торговым рядам, с их своеобразными пилонами, арками и колоннами.
И теми, что на главной площади, и теми, что внутри рядов. И рядам, что вдоль Молочной горы плавно спадают к Волге. Мы предчувствовали, что высотное административное здание сотрет самобытность исторической Костромы. Его форма и сугубо современная функция, службы и транспортные развязки не смогут органично войти в существующее окружение. Единственно возможным считали мы не трогать холм, не прикасаться к фундаментам соборов, в надежде на будущее их восстановление.
И здесь обнаружилось еще одно важное обстоятельство. В конце 70-х я работал с группой петербургских архитекторов над проектом реставрации кровель Меншикова дворца. Это набережная Невы. Консультантом-искусствоведом был замечательный знаток архитектуры Юрий Михайлович Денисов. Показывая мне свою прекрасную библиотеку, он неожиданно сказал мне: «Взорванная колокольня костромского Кремля почти буквально повторила надвратную колокольню Смольного монастыря в Санкт-Петербурге. Проект, созданный Растрелли в 1748 году и отклоненный императрицей Екатериной II. Чертеж этот хранится в библиотеке музея Альбертина в Вене». Эти слова Юрия Денисова (не Ю. Данилова, как ошибочно значится в костромских монографиях) произвели на меня впечатление сильнейшее. Вскоре Денисов подарил мне эту драгоценную фотографию. Копию ее я тотчас передал Леониду Сергеевичу Васильеву, в ту пору увлеченно работавшему над проектом восстановления Богоявленского собора.

Сложилась уникальная ситуация. Стало ясно, что мастер-строитель и крупный подрядчик из посада Большие Соли под Костромой Степан Воротилов, несомненно бывая в столице, видел и держал в руках чертежи Растрелли и осуществил в 1790 г. в камне образ, поразивший его красотой и ставший со временем впечатляющим символом Костромы. Воротилов воспроизвел общий силуэт, структуру и порядок ярусов, форму карнизов и оригинальное барочное завершение колокольни Растрелли – насколько это возможно и нужно было в иной ситуации, в масштабе провинцильного города. 145 лет стояла над Волгой эта колокольня: образ, задуманный Растрелли и воплощенный иным талантливым мастером. Использовать идею другого мастера так, как это сделал Воротилов,– чтобы «обокраденный» ничего бы не терял, а напротив, умножил славу свою – святое дело. Угадать и перенести образ, способный объединить и осветить все вокруг – нужен великий художественный дар. Нужно прикипеть сердцем к тому, что заимствуешь. Это – сопереживание, радость, любовь, вдохновенный труд, – это искусство. Это творчество. Так складываются стили и традиции. Так создаются история и культура.
Итак, 1930-е годы стерли с лица земли – казалось бы навсегда – соборную группу зданий Кремлевского холма. Воссоздать этот уничтоженный памятник архитектуры почти пол века спустя взялся по личной инициативе архитектор Л.С. Васильев. В столичном архиве сохранились чертежи: копия первого авторского варианта Богоявленского собора начала XIX века; проект его реконструкции, выполненный в середине XIX века. И обмер, выполненный накануне взрыва собора московскими художниками Чудаковым и Чижовым. Он – единственное свидетельство о размерах и пропорциях колокольни реально существовавшей. Если не считать множество фотографий. Но обмер этот выполнялся в условиях неприемлемых. С лестниц-стремянок, которыми пользовались подрывники, уже сверлящие отверстия для закладки динамита. Выполнялся наспех, говорят, за три дня. И он местами явно противоречив, не точен.
«Критерием истины были натурные фотографии, снятые с разных уровней, с разных точек удаления. …Корректирующим началом была та система мер, что применялась строителями старых времен, – писал Л. Васильев,– проект условно назван эскизным. По степени разработки он приближается к рабочему,. Наша цель – облегчить работу будущим реставраторам.» Задачу воссоздания ансамбля Костромского кремля, в 1970 – 80-е годы решали реставраторы Костромской реставрационной мастерской: Л.С. Васильев, А.П. Чернов, А.П. Нечаев, Л.П.Матросова. Все чертежи собора – проект колокольни из архива Л. Васильева и чертежи КСНРПМ – переданы в 2015 г.московским архитекторам реставрвторам.

БОБИК СДОХ

Но вернемся в год 1976. Реставраторам еще предстояло решать свои задачи. А мы решили свою. Выход нашелся. Мы выполнили макет нового здания обкома не на холме, а поблизости, на откосе, в границах 2-го – 3-го кольца, в квартале между переулками Мельничным и Коротким и улицей Дебринская (Кооперации). Под застройку шел квартал с редко стоящими ветхими деревянными домиками. Предлагалось в ритм вертикалей набережной, восстанавливаемых и утраченных навеки ввести новую вертикаль, прочно увязанную с ансамблем исторического центра Костромы. Новое здание обкома торжественно открывалось на Волгу, с отметки, поднятой заметно выше Нижней набережной. Представить на рассмотрение первому лицу непрошенный им вариант Петр Петрович согласился не сразу. Мы убедили его. И рассмотрение состоялось.
В кабинете главного архитектора города Натальи Рыбниковой тесно. Впереди – Петр Щербинин и главный архитектор реставрационных мастерских, председатель костромского отделения Союза архитекторов Калерия Тороп. Она также была против застройки холма, да и многие хотели избежать этой застройки. Но положение сковывало! Многих деталей рассмотрения проекта я не помню, прошло 45 лет. Но ясно помню финал. Доклад мой Ю.Н. Баландин оборвал. Он сказал коротко и убедительно:
– На главном месте должно стоять главное здание. А что – главное? Кто –главный? И грозно спросил: «Кто – над партией? А это что? – последовал жест обращенный к макету.– Да если мы не овладеем этим холмом, народ просто в реку нас покидает!» И в звенящей тишине сквозь зубы уронив два слова: бобик сдох, – уехал.
Вскоре Постников переселен был из квартиры трехкомнатной в центре в двухкомнатную подальше. Мне же год-полтора поручалась только привязка типовых проектов. А проект 100- метровой башни на Кремлевском холме власти заказали Москве, институту ЦНИИЭП зрелищных зданий. Автором назначили архитектора-лауреата Константинова Михаила Пантелеймоновича. Встречался я с ним дважды. В первый раз когда приезжал он в Кострому и второй – на заседании Госстроя, когда рассматривался его проект и принималось решение о строительстве. Об этом памятном заседании Госстроя СССР стоит здесь рассказать.

АЛПАТОВ И ДРУГИЕ

Судьба соткана из случайностей, но у случая глубочайшие корни. Случайности неслучайны. Обстоятельства, сделавшие возможным воссоздание Воротиловской колокольни, тому пример. Это рассказ о искусствоведе Михаиле Владимировиче Алпатове. Об археологе и историке Борисе Александровиче Рыбакове. Об архитекторе и литераторе Георгии Борисовиче Борисовском и градостроителе Андрее Владимировиче Бунине, лауреате Государственной премии СССР 1976 года. И, конечно, о председателе Методсовета общества охраны памятников истории и культуры Мин. культуры СССР (ВООПИК) Князеве Константине Федоровиче, действовавшем мудро, тихо и эффективно.
Случайности сплелись необходимым и фантастическим образом. Реставратор обязан знать методы, которых придерживались мастера, строя храмы. Тайна эта связана со строительной метрологией. Она свела меня в 1968 году с академиком Борисом Рыбаковым, директором института археологии Академии наук СССР и теоретиком в этой именно области. Я имел к нему доступ. И еще. В трудный час, когда «бобик сдох», в доме отдыха архитекторов Суханово я встретил драгоценного человека. В ту пору здесь, в Суханово, нередко отдыхали знаменитые в мире искусств интеллектуалы. Киноактеры, художники, искусствоведы. Бывал там даже чемпион мира по шахматам. Мне с женой в тот год места достались в малой столовой, где столики на 6 человек. С Ириной рядом усадили старушку. Супруг ее сел напротив меня. Интеллигентные хрупкие люди весьма преклонных лет. А справа от меня сел разговорчивый собеседник. На второй или третий день, заполняя заказ, я наткнулся глазами на выведенную колеблющейся рукой фамилию старичка – Алпатов. Это был всемирно известный знаток живописи, ревнитель древнерусской иконы и фрески, академик, равновеликий знатоку российской словесности академику Лихачеву. В моем представлении два эти имени были не просто символы мировой культуры, но и соединение учености, благородства и честности.
Вторгаться непрошено в жизнь человека незнакомого, знаменитого, хрупкого, лет 80, на отдыхе и оберегаемого женой, казалось мне невозможным. Но обстоятельства требовали поступка. Я понимал, что, зная о наших делах, промолчать он не сможет и добровольно вызовется помочь. На следующее утро, когда все сидели за столом, не глянув даже ни разу в сторону Алпатова, затеял я беседу с соседом справа. Ни о чем, а свел ее к рассказу, как и почему исторический центр Костромы безвозвратно и скоро погибнет. Говорил я вдохновенно. А в полдень мы с Ириной шли по освещенной солнцем, местами затененной листьями лип, аллее. Эта деталь крепко запомнилось – я вздрогнул от неожиданности, когда плеча моего вдруг коснулась сзади чья то рука.
– Я слышал ваш разговор. Я хочу вам помочь. Я академик Алпатов.

Мы решили тогда обратиться в ЦК, на самый верх. Я надеялся, что кроме Алпатова письмо подпишут академики Рыбаков и Лихачев. Но Лихачев, я об этом еще не знал, недавно был избит в Ленинграде, и чтобы не тревожить его, Алпатов или Рыбаков, не помню кто, предложил Бунина.
В Суханово в эти дни отдыхал Георгий Борисовский, теоретик архитектуры. Мы знакомы с 1972 года. Он – мой идейный противник, автор книг «Красота и стандарт», «Парфенон и конвейер». Блестящий публицист. 2 августа 72 г., в Мытищах, дома у Борисовского, мы говорили о пропорциях и тектонике Парфенона долго и горячо. Красота мысли древних, предъявленная в рукописи моей «Логика архитектурной гармонии» произвела сильное впечатление. В письме издательству, три года мариновавшему рукопись, Г.Б. назвал ее исследованием, которое «впервые в науке о пропорциях раскрывает тектоническую и композиционную структуру сооружений и так же реконструирует метод мышления древних зодчих, опираясь на прямые свидетельства и археологические находки». И он добился быстрой ее публикации. Книга издана в 1972 году. Это ли не подвиг? Отказываться от собственной философии, от себя самого – в науке и искусстве не принято! В Суханове Борисовский вернулся на круги своя. И сказал мне : «Если даже вы правы, если в Парфеноне все именно так, как вы пишете – Парфенон прекрасен не благодаря этим числам, а вопреки им!» Но драться за кремлевский холм взялся! И стойко и умно защищал нашу позицию в Госстрое.
Вчерне «Письмо четырех» написано в Костроме. Когда я привез его Алпатову, он взял его и на чистом листе набросал письмо в ЦК на имя Суслова, на свой лад. Пока писал, усадил меня за отлично изданный на французском толстый том о картинах, иконах, фресках. Из десяти экземпляров, присланных издателем из Парижа лично автору книги, Алпатову, ему отдали один! Так действовали чиновники Союза художников СССР в то время! В моих руках был уникум. Я плохо владею французским, и потому, стараясь уловить смысл, переворачивал страницы редко. Такая «вдумчивость» читателя автору понравилась. Он заметил ее и похвалил.

РЫБАКОВ

Я ждал в Костроме. Наконец, письмо подписали Алпатов, Бунин и Борисовский; оно у Рыбакова. Еду, чтобы передать его в ЦК, в дом на Старой площади. На имя Суслова. Обратный адрес: Москва, академику Алпатову. И вот я у Рыбакова. Ленинский проспект, институт археологии. Второй этаж. Широкий длинный коридор, поворот влево и дверь. Вхожу. Стол у большого окна просторной приемной пуст. Вправо –дверь в машинописное бюро. Там начальник Марина Сергеевна (вроде бы так), с ней я уже знаком; влево дверь к директору. Там иностранцы. Б.А. уходит с ними. Я долго-долго жду. Наконец-то он свободен. Я приглашен в кабинет. Он стоит у большого стола. Долго молчит. И наконец говорит: «Вы знаете, мы тут делали ремонт, все перекладывали. Письмо затерялось. Найти его не могу». Я буквально окаменел. А он спокойно ждет. Вышел я от него, закрыл дверь за собой в трансе. Письма как не бывало! Но столбняки проходят. Смотрю на часы. За полдень. Вспоминаю, как Алпатов писал черновик. Соображаю.
Алпатов живет рядом с ипподромом Жолтовского, на троллейбусную остановку подальше. Я оттуда далеко–далеко, в конце Ленинского проспекта. Но вариантов нет. Мчусь к остановке. Еду. Пересаживаюсь. Еду. Пересаживаюсь. Иду. Поднимаюсь лифтом, на пятый. Открывает Алпатов. Рассказываю как есть. «Погодите,» – поднимет он руку вверх, уходит и приносит пару минут спустя черновик, тот самый. И пишет заново, быстро и старательно. И вручает мне текст «письма четырех», вместе с чистым листом отличной белой бумаги, на котором, в нужном месте, стоит его подпись. «Отпечатаете у Рыбакова?» Отвечаю: «конечно!» В просторном холле долго жду лифт, наконец вхожу… и вдруг голос Алпатова: «Стойте, стойте!» И он – в холле. И вслед – жена его сует мне в руки деньги. «Не теряйте ни минуты! Берите такси! Скорей. Торопитесь», – волнуется М.В.
К счастью, в приемной Мария Сергеевна одна; Рыбаков где то здесь, в институте. Она меня помнит. Я отдаю ей печатать письмо, подготовленное Алпатовым, вместе с чистым листом, им подписанным. И тороплю: Рыбаков, мол, ждет. Выхожу в коридор рассматривать висящие в рамах фотографии крымских керамик; замер лицом к стене, опасаюсь быть замеченным раньше времени. Но Рыбаков, проходя к себе, меня заметил. И не обрадовался. Ведь выпроводил он меня в полдень, а сейчас близко к шести. «Вы еще здесь?! Что Вы здесь делаете? Ведь я сказал, письмо потеряно. Найти его невозможно!» – «Письмо нашлось – отвечаю я, – Алпатов его уже подписал, его печатает Марья Сергеевна, и я передам его Вам сейчас». Теперь окаменел он. Секунд на пять. И ничего не сказав, ушел в кабинет. Минут через десять я был у него с письмом в руке. На этот раз он предложил мне сесть. В считанные секунды, едва бросив взгляд на письмо в ЦК КПСС, подписанное Алпатовым, он подписал его не читая! Это сказало о многом. Текст был в голове. «Потерянное» лежало, вероятно, в столе. Подписав письмо, Б.А. словно сбросил гору с плеч и заговорил со мною по-человечески. Рассказал, как трудно сохранять памятники культуры, как погублен подобным образом Кремль в Нижнем Новгороде. И сказал то, что услышал я от умных людей вскоре не раз: «Если ваш Баландин из молодых, из новых – шансов у нас почти никаких.»
На следующий же день письмо подписали Борисовский и Бунин. Я отвез его на Старую площадь. Там осмотрели конверт: Суслову. Подписано «академик Алпатов», приняли. Уезжая в Кострому, я попросил Алпатова сделать так, чтобы на совещание Госстроя СССР, где будет рассматриваться проект здания обкома на Кремлевском холме, меня пригласили бы персонально – от Союза архитекторов Костромы. Я понимал, что без этого приглашения мне несдобровать. Алпатов пообещал это устроить.

РАЗВЯЗКА

Я выздоравливал от простуды дома, когда узнал что нужно ехать в Москву. Оставалось два дня. На работе решил не показываться. Щербинин звонил мне раз шесть, утром и днем и вечером, категорически запрещая ехать в Москву, но я стоял на своем. К телефону подходить перестал и поехал. Б. А. Рыбаков на это сборище не пошел. Он сказал: это формальность, решение уже принято. Но телеграммой свое несогласие подтвердил. Так же поступил М.В. Алпатов, подтвердив телеграммой свое неизмененное осуждение. Председательствовал пред. Госстроя СССР Баранов. Выступил автор проекта. Критиковали проект Борисовский, Бунин, Тороп. Выступил от властей области зам. пред. Костромского облисполкома, не помню его фамилии. И он сказал, что проект высотного здания костромского обкома, разработанный ЦНИИЭП зрелищных зданий, был выставлен в Костроме на всеобщее обозрение и получил всенародное одобрение. Это была грубая ложь,– обсуждения не было. Проект выставлялся, но только в обкоме, вход в который по пропускам, и милицейский пост! Я тотчас встал и сказал все это. Но не успел и рта закрыть, как вскричал Баранов: «Да вы кто такой? И как вы сюда попали?» И рявкнул: «Садитесь!» И я – сел, лишь сказав, что я здесь по его личному вызову.
Далее все шло как по нотам. Впрочем, выступить мне все же дали. А критика Бунина и Борисовского базировалась на том, что строить обком на кремлевском холме – идея превосходная, верная, но проект – ужасно плох, по тому-то и по тому-то. И его нужно в корне переработать. Так и постановили.
Все встали и поговорили еще с полчаса. Автор проекта Константинов уверенно заявил: мы получили Ленинскую премию за мемориала в Ульяновске (год 1971); и за проект костромского обкома получим вторую. Глава костромской делегации, зам. пред. облисполкома, торжествовал. Он многозначительно и веско сказал Баранову: «Ну, а с этими мы разберемся дома!» На что Баранов заметил: «Нет уж, не разбирайтесь… Люди заботятся о городе, профессионалы. Разбираться не надо.» На том и разошлись.
Но закончилась дискуссия лишь за полночь, в пассажирском общем вагоне поезда Москва — Кострома. Вагон переполнен. Вижу Щербинина. Он на верхней полке, рядом с купе проводника. Мое место здесь же в проходе, внизу. Не знаю, каким это чудом П.П. не в мягком спальном вагоне. А рядом со мной, внизу, через человека сидит почему-то Игорь Дедков, прославленный на всю страну костромской литератор. Он слышит наш диалог. Щербинин был красен, требовал чай, и чай ему принесли среди ночи. Он чай выпил и подвел всему черту. Он произнес беззлобно, но с великой досадою: «Ты – мудак! Ведь нам с Ним долгие еще годы работать!» Поступки мои казались ему идиотизмом.
Второй Ленинской премии Константинов не получил: Методический совет по охране памятников (Князев) возвращал проект на доработку, полагаю, не раз и дело как-то заглохло. Кремлевский холм не застроили. Цепь неслучайных случайностей затормозила «красное колесо» истории. Так сохранился кремлевский холм. Строительство Богоявленского собора уже идет. Новое поколение увидит возрожденный силуэт Кремля с Воротиловской колокольней, я надеюсь, не искаженной.
Творить, знать и хранить Историю без прикрас – требование разума и души человеческой. Когда Костромская телекомпания «Русь» попросила меня, очевидца и участника тех далеких событий, дать краткое интервью, я отозвался с радостью. Вопрос мне был задан один: как удалось уберечь кремлевский холм от застройки? Меня привезли на место строительства. И кое что я там рассказал. А вечером 30 июня передача о реставрации соборов на Кремлевском холме состоялась. Я увидел красивый макет колокольни и узнал, что он создан усилиями московских реставраторов. Увидел вырастающий из земли остов Богоявленского собора. Но о том, как на самом деле был сохранен холм, о многолетнем вдохновенном и бескорыстном труде костромичей, воссоздававших его историю и его образ не было сказано ни слова. Почему?!
Ведь завтра из участников тех событий полувековой давности в живых не останется никого. Сохранит ли история правду и имена героев? Безразлично ли все это потомкам? Какую Историю мы пишем? То, что я видел и слышал 30 июня было смонтировано людьми, о фактах мало осведомленными. И, главное, людьми не стремящимися знать – лично пережить, поведать другим, сохранить навеки – дорогую нам всем правду
о рождении, гибели и воссоздании одного из шедевров «Золотого кольца» России.

[*] Иосиф Шефтелевич Шевелев
Заслуженный архитектор РФ, Почетный академик РААСН, Почетный гражданин г.Костромы, Лауреат муниципальной премии им академика Д.С. Лихачева, награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны 1 степени, Св. князя Даниила Московского 2 степени. Медалями За победу в ВОВ, За взятие Берлина, За освобождение Варшавы, и многими др.

Кострома, июнь 2017 г.

Губернский дом, 2017, № 4(109), с. 3 — 10

Голубь с железными крыльями в Костроме не прижился?

Город символов, царская колыбель.

После Валдайского форума, прослышав, как Владимир Путин назвал себя «голубем с железными крыльями», щедрые костромские доброжелатели важную птичку осенью же пристроили на месте снесенного вандалами памятника русскому царю*.

Авторы инсталляции даже не сомневались, что эта задумка понравится горожанам и гостям Костромы и будет приносить удачу.

ertyhj
Громкое звание царской колыбели иногда подтверждать приветствуется.

По ночам железная птица не единожды подтверждала способность к перелетам, хоть полиция по видеосюжетам с уличных камер её возвращала на сварной могильный столик. К зимним холодам доброжелатели свободолюбивой птичке позволили улететь дальше обычного.

imageМногосерийность этого сюжета сподвигла изготовителей скульптуры внести новую конструктивную деталь, заменив хилые ноги крепкими сварными руками и усилив постамент двумя парами надежных болтов.

Борис Коробов о попытке восстановлении памятника Романову и Сусанину.


*До полного разрушения памятника царю Михаилу Романову и Ивану Сусанину с ним происходили разные членовредительские истории.

В 1872 году памятник был поврежден, но виновных тогда не нашли. Исправил «повреждение памятника с точностью фигуры» за 100 рублей серебром костромской купец Савельев.

В 1888 году гласные думы опять слушали вопрос об «исправлении» памятника Сусанину. На сей раз крестьянин Сергей Арсенов оторвал «от фигур шляхтичей руку и голову», за что был предан суду.  После приговора прокурор прислал в управу пять кусков меди от памятника, которые были приобщены к делу в качестве доказательств против Арсенова. Костромской физик-механик Карл Царнах заявил, что его мастерская может точно восстановить недостающие части фигуры. Обошлось городу это в 150 рублей серебром, поскольку у крестьянина денег восполнить нанесенный ущерб не было.

 

Страницы истории пожарного дела в Галиче

Галичское Вольное Пожарное общество.

Пожарная каланча в Галиче на фоне Гор. Управы и Георгиевской церкви

«Галич, теперь уездный город Костромской губернии, стоит на низменном юго-восточном берегу Галичского озера у подножия амфитеатром возвышающихся холмов» — так описывает географическое положение города Андрей Васильевич Экземплярский в работе «Великие и удельные князья северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.»

Именно озеро, на берегу которого вольно раскинулся древний город, определило его застройку – улицы вытянутые вдоль берега. Жилая застройка Галича до второй половины 18 века оставалась целиком деревянной. До пожара 1773 года в городе насчитывалось 823 дома, после пожара осталось 683. Почти все они представляли собою избы топившиеся по-черному. С этого периода начинается разработка проектов застройки города по регулярному плану. В конце 18 века в городе стояться первые каменные дома. Город растет быстрыми темпами. К 1861 году в городе проживает 6484 человека. Галич все еще застроен деревянными зданиями: церквями, торговыми лавками и жилыми домами. Всё так же Галич страдает от пожаров.

Причиной пожара становились: непогашенная свеча, оставленная без присмотра печь, брошенный окурок. Одной маленькой искорки хватало, чтобы деревянная постройка вспыхнула, как свечка. Особенно тяжело было в сухую, безветренную погоду, когда пламя моментально переносило с одного дома на другой, с улицы на улицу. Спасти загоревшееся здание не представлялось возможным. Галичане пытались спасти рядом стоящие дома. Причиной пожара становилась и летняя жара. В такую жару горели окрестные леса, и в городе становилось невыносимо находиться. В 1839 году был зафиксирован «кровавый дождь», названый так, потому что дождевые капли, падая, наполнялись в воздухе пеплом и приобретали красноватый цвет. Горожане были напуганы, полагая, что наступает конец света. Спустя почти столетие в метеорологических записях по городу Галичу отмечено: «30/VII.-1920г. – зной, в комнате 23◦ [по Реомюру], пахнет гарью, солнце красное, с 1-го по 7-ое августа 1920г. – вся неделя лесные пожары, от дыма солнце едва светит, росы нет».

Пожарную безопасность долгие город обеспечивает своими силами.

С принятием в 1853 году «Нормального табеля состава пожарной части в городах» организация борьбы с пожарами становиться более упорядоченной. Штат пожарной дружины стал определяться в зависимости от численности населения в населенном пункте.

1870 год. В России проводится реформа самоуправления. В результате этой реформы в задачи новых органов городского самоуправления: Городская Дума (распорядительный орган), Городская Управа (исполнительный орган), — стала входить забота о местных культурно-хозяйственных делах, таких как городское благоустройство, попечение о здравоохранении, противопожарная безопасность, содержание благотворительных учреждений, театров, музеев, библиотек, забота о народном образовании.

Местное управление, в лице галичских купцов и мещан, кроме благоустройства города (устройство мостов, труб, мостовых, дорожного полотна) тратит значительные средства на ремонт принадлежащих городским общественным учреждениям зданий. В 1899 году было израсходовано 10 тыс. руб. на постройку 2-х этажного каменного здания для пожарного депо. Это здание и теперь находится в центре города за верхними торговыми рядами. В то же время над этим зданием была выстроена деревянная каланча, высотою приблизительно 4 метра.

С новой пожарной каланчи пожарники наблюдали за пожарами в городе и в случае такого несчастья оповещали всех жителей. Город был разделен на 2 полицейских участка, и, если пожар происходил в 1-ой их них, на каланче вывешивался 1 черный шар, если же во 2-ой, то – 2 шара. Оповещением служили также и набат и «колокольцы» пожарной команды, спешащей на пожар. С 1 апреля по 30 декабря в городе соблюдался ночной караул. Для этого город разбивался на участки по 30 домов в каждом, и каждый участок охранялся особым ночным сторожем. На пожарные обозы городом расходовалось в год 3904 рублей. На то время это деньги немалые.

В Рыбной Слободе также для обеспечения пожарной безопасности было свое пожарное депо. Для него в конце века было построено специальное здание (ныне улица Свердлова д.45). Именно это пожарное депо дало название расположенному рядом переулку – Пожарный.

Многочисленные ремонты и реконструкции изменили облик здания, однако первоначальная композиция еще читается в расположении окон второго этажа фасада.

На первом этаже окнам соответствовали дверные проемы – узкие в центре и широкие на флангах. Впоследствии входы были частично заложены, а в закладках сделаны окна.

Внутри здания, с его правой стороны, находился тёплый пожарный колодец. Пожарный колодец также находился и около здания с левой стороны. На первом этаже здания располагался пожарный обоз, на втором — дежурная пожарная команда. Члены пожарной команды отбирались на добровольных началах. Лошади были частными и приходили на дежурство вместе со своими хозяевами. Состоять членом пожарной команды было почётно.

Выезд пожарной команды Рыбной слободы 1918 год

Однако попытки обуздать огонь силами только профессионалов не приносили должного результата. Большая протяженность города, плотная, нерегулярная застройка и плохое обеспечение пожарных выездов приводило к тому, что дружина приезжала на пожар с опозданием и с пустыми бочками. На городскую пожарную команду надеялись мало. Местные власти объясняли неэффективность тушения пожаров экстремальными погодными условиями, но, несомненно, главной причиной являлась слабость в организации пожарного дела. Задача борьбы с пожарами в Костромской губернии возлагалась, в основном, на самих жителей. В 1809 г. Костромской губернатор докладывал Министру Внутренних Дел: «По учиненным распоряжениям каждый обыватель на случай пожаров обязан быть при оных со своими орудиями, им особо от полиции назначенными, независимо от тех пожарных орудий, какие находятся при частях города, от некоторых же больших домов, вмещающих в себя хозяев, имеющих довольно значительные капиталы, с лошадьми и бочками с водой, что и исполняется.»

В таких условиях необходимы были новые формы организации борьбы с огнем, в том числе и путем привлечения населения (общества) к борьбе с пожарами. Поэтому при городских самоуправлениях стали создаваться вольнонаемные и общественные пожарные команды или добровольные пожарные дружины.

В 1907 году Богомолов Вячеслав Иванович становится инициатором создания в Галиче Вольного Пожарного Общества. В 1908 году такое общество создается.

«Своей целью общество ставит тушение пожаров и противодействие пожарным бедствиям в городе Галиче, Рыбной Слободе и селениях, лежащих от города на расстоянии 5 верст. Галичское Вольное Пожарное общество, при открытии действий, прежде всего, занялось привлечением достаточного количества членов для организации мер борьбы с огнем, приобретения денежных средств, инструментов и прочих необходимых предметов». (Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1908-1909 годы. (Первый отчетный год)).

Первоначальный капитал Общества образовался из взносов членов-учредителей, действительных, жертвователей, полученных безвозвратных пособий: от Костромской Губернской Земской управы, Галичской Уездной Земской Управы, от Санкт-Петербургского общества страхований, от обществ страхований: «Северного», «России», «Первого Российского», учрежденного в 1827 году, от Галичского общественного Собрания и Кружка любителей музыкального и драматического искусств, процентов на собранный капитал и прочее.

В 1908 году в обществе состояли: 67 учредителей, 82 действительных члена, 84 добровольца-охотника. В 1909 году 125 действительных членов, 84 добровольца-охотника и 4 жертвователя.

Членами-учредителями были лица, внесшие учредительский десяти рублевый взнос, действительными – рублевый, жертвователями единовременно пожертвовавшие деньгами, а добровольцами – не делающие взносов, а участвующие своими силами, и трудом при тушении пожаров.

Для оказания бесплатной медицинской помощи пострадавшим дружинникам на пожарах любезно дал согласие доктор В.П. Бруммер, состоящий действительным членом.

На взносы учредителей и действительных членов была приобретена пожарная машина.

«Транспорта у общества не было и были случаи, когда при пожаре Сотников закрывал свой магазин на углу улицы Луначарского (ранее Пробойной) и площади и его приказчики тащили на пожар эту машину. Работали на пожаре активно». (Из воспоминаний заслуженного работника культуры Софьи Лубниной)

Помимо денежных поступлений общество получило от Костромского Губернского Земства насос «Новый Челленжъ» с приёмными рукавами и гайками, в рассрочку платежа на 10 лет, от Галичской Городской Думы в свое распоряжение: пожарную машину с принадлежностями и бочку на летнем и зимнем ходах, 450 аршин выкидных рукавов с рассрочкой уплаты денег за него в 10 лет и место для инструментов в городском депо.

Членами-учредителями – Н.А. Завьяловым была пожертвована в собственность пожарная машина с приемными и выкидными рукавами и брандспойтом на летнем ходу; И.И. Громовым и С.И. Парфеновым, по словесным заявлениям, отданы в распоряжение общества по машине со всеми принадлежностями на зимнем и летнем ходах. Кроме того, И.И. Громов отдал тележку с катушкою для перевозки выкидных рукавов, а И.М. Алексеев, П.Н. Загаров, Г.И. Сотников, и Г. В. Булатов любезно дали согласие и присылали лошадей с людьми при них для доставки инструментов на пожары и на репетиции. Двумя членами пожертвованы 10 топоров и 10 кожаных ремней. Денежные суммы хранились у казначея Парфенова, а инструменты в городском депо, за исключением машин, принадлежащих Громову и Парфенову, из которых первого – находился при его заводе в Рыбной Слободе, а второго – находиться при его доме на Костромской улице.

Жилой дом Парфеновых на Костромской улице

Собранный капитал составил 1429 рублей 43 копейки и был израсходован на приобретение инструментов, жалование рассыльному, канцелярские расходы, членский взнос в Императорское Пожарное общество, на страхование охотников в Обществе Голубого Креста (Голубой Крест — всероссийское общество взаимопомощи пожарных деятелей) и прочее.

Органами управления общества были: Общее собрание членов и Правление.

Состав правления: В.И. Богомолов – председатель, И.И. Громов – товарищ, С.И. Парфенов – казначей, И.С. Храмцов – секретарь, А.А. Жилин – бухгалтер, Н.А. Каликин – заведующий имуществом, Н.А. Дубов – заведующий технической частью, Л.В. Кропин – начальник команды. Члены правления: Г. Н. Сотников, П.И. Третьяков, Н.Ф. Сотников, Г.С. Павловский. Главным делом правления было усиление и совершенствование мер борьбы с огнем, для чего оно искало наилучшие приспособления и инструменты, для этого выписывались соответствующей тематики издания: журнал «Борьба с огнем», «Практическое руководство пожарного дела», «Пожарный календарь» и другие. А так же изыскивало возможности получать воду не только из открытых, но и искусственных водоемов, управляла полученными средствами.

Способом созыва общего собрания были печатные приглашения со списком подлежащих рассмотрению вопросов. Приглашения вручались под расписку. На первом собрании были решены следующие вопросы: выбран состав правления и члены ревизионной комиссии. Было решено иметь отдел трубочистов, избраны помощники начальника команды, строить собственное депо для хранения инструментов и многие другие.

В состав ревизионной комиссии вошли: В.Д. Александров, А.В. Брезгин, И.М. Козлов, Л.А. Токмаков. Ревизионная комиссия занималась контролированием сумм и книг общества, проверяла отчетность деятельности.

В первый же год была создана строительная комиссия в лице: М.Е. Евстафьева, Н.Н. Загарова, А.А. Каликина, П.А. Константинова, И.М. Нешпанова, П.С. Степанова, О.С. Соболева. Их деятельность заключалась в составлении плана сметы, и изыскания средств и переписка по устройству. Предварительная смета на устройство здания депо «Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества» в сумме 3052 рубля 93 копейки была составлена комиссией в 1908 году.

16 января 1909 года по болезни от занимаемой должности отказался В. И. Богомолов и 15 марта по постановлению общего собрания председателем был избран И.И. Громов.

За 1908 год пожарная дружина выезжала на 5 пожаров. Дружинникам для работы на пожарах правлением общества было разработано руководство.

 

Господам дружинникам руководство.

  1. При тревоге водоснабжатели и качальщики должны спешить в депо и везти на лошадях, а если их нет – сами инструменты: машины – к пожару, а насосы к месту назначенном г. начальником команды; лазальщики, топорники и охранники должны спешить к пожару.
  2. Явившись на пожар или учение всякий примыкает к своему отряду и в точности исполняет все распоряжения г. начальника.
  3. Во время пожара дружинники должны исполнять свои обязанности спокойно и хладнокровно без шума и суеты, и не горячиться, на пожаре быть вместе и если с кем либо случиться несчастье спешить немедленно.
  4. Дружинники на пожаре должны со всеми обращаться вежливо и в пререкание ни с кем не вступать.
  5. Обязанность лазальщиков и топорников на пожаре заключается в спасении людей и имущества и ломке и сносе горящих и могущих способствовать распространению огня зданий; водоснобжателей и качальщиков – действие инструментами: (качка воды насосами и машинами) и наблюдение за машинами и рукавами.
  6. Всякий дружинник, взявший какой-либо инструмент должен по окончании пожара вернуть его на место.
  7. Дружинники не должны отлучаться с места пожара или учения без разрешения г. начальника.
  8. Насос «Новый Челенжъ», катушки с рукавами к нему, две машины находятся городском пожарном депо, одна машина на дворе С. И. Парфенова на Костромской улице и одна машина в Рыбной Слободе на дворе завода г. Громова.
  9. Десятники явившись на пожар или учение должны собрать свой десяток и работать вместе с ним.
  10. Вызов Рыбно-слободской дружины в город и городской в Рыбную Слободу производиться через городской телефон, в город г.начальником дружины, в Рыбной Слободе – господином помощником, заступившим на его место.

Руководство к работе при пожаре было взято из журнала «Пожарное дело» №18 за 1910 год, составленного Л. Ивановым. И состояло из вопросов и кратких ответов коих в руководстве насчитывалось 32.

Район действий дружинников Галичскаго Вольнаго Пожарнаго общества был отмечен на карте составленной начальником пожарной команды П. Копаныгиным. Пожарные становятся для горожан не только защитниками в борьбе с огнем, но и носителями культуры. Для сбора средств на содержание пожарной части общество устраивает различные культурные мероприятия: вечера, маскарады, гуляния. На эти вырученные средства покупается инвентарь, пожарные насосы, выплачиваются денежные суммы, взятые в рассрочку. Мероприятия, проводимые пожарным обществом, пользуются популярностью среди горожан. Так прибыль от спектакля, состоявшегося 20 мая 1909 года, составила 58 рублей 21 копейка. Чистая прибыль от спектаклей и елки в декабре 1909 года 267 рублей 37 копеек. Прибыль от спектакля 19 февраля 1910 года 24 рубля, 23 копейки. Получено прибыли от гуляния в тот же год 221 рубль, 95 копеек. За устроенный обществом спектакль-концерт 31 января 1914 г. выручили 186 руб. 92 коп. 14 февраля того же года на масленой был устроен бал-маскарад, принесший в этот раз доход в размере 353 руб. 48 коп.

Общество на полученные средства производит страхование дружинников по 45 копеек за обеспечение в сумме 500 рублей.

В 1910 году членом учредителем Общества становится Галичская Уездная Земская Управа. Действительных членов в обществе 103. Дружина состоит из 4 отрядов: лазальщики, топорники, качальщики, охранители. Правление (администрация) находиться в том же составе.

Имущество пополнилось: портретом Е.И.В.В.К. Марии Павловны (пожертвование г. Громова), катушкой под рукава на колесах, медным колпаком для старого насоса, гаечным ключом, зубилом, клещами, стамеской, напильниками, двумя медными футорками для железнодорожного водопровода, ящиком для инструментов, 13 бронзовыми значками Г.В.П.О., 7 баграми пожарными на шестах, лафетом для машины на колесах, медной каской со знаком ГВПО, книгой «Руководство для борьбы с огнем», денежной квитанционной книгой, журналом «Пожарное дело» за 1910 год №12, декорациями, занавесом, костюмами и прочими вещами, оставшимися от гуляний устроенных в пользу общества на строительство депо.

1910 году пожарная дружина выезжает на 6 пожаров, два из которых очень сильные.

«21 июня в деревне Дмитриевское около 4 часов дня с городской площади Н.Н. Сотниковым был замечен громадный столб дыма в стороне Дмитриевского, о чем он сообщил мне. Заложив в насос лошадь И.И. Громова с одним рукавом, катушку привезли позже и машиною, лошадь для которой была от И.М. Алексеева поехали на пожар. До Дмитриевского около 6 верст и когда мы туда приехали, почти вся деревня была в огне. Поставив насос к пруду за домом Стрижовых, а машину у большого пруда среди деревни, мы стали отстаивать часть деревни к Галичу от дома Стрижовых, что нам и удалось. Пожар начался от самовара, поставленного в сенях. Сгорело в Дмитриевском 79 построек на сумму 42700 рублей. У нас во время работы сильно разорвали один рукав и помяли гайку, после пожара не досчитались 2-х топоров и 1 пары рукавиц». «Из отчета о деятельности команды Галичского Вольнаго Пожарнаго Общества в 1910 году. Начальник команды Н. Каликин».

За выезд на пожар в Дмитриевское от Костромского Губернского земства было получено 20 рублей. Исходя из отчетов начальника пожарной команды, можно сделать вывод, что чаще всего причиной пожаров становилось возгорание сажи в печах и боровах.

В декабре 1910 года при посещении города Галича Его Превосходительство Господин Костромской Губернатор осмотрел инструменты Общества находящиеся в депо.

В этом же году Общество получает разрешение на пользование водой из железнодорожных кранов.

20 марта 1911 года председателем общества на собрании ГВПО был избран П.А. Константинов.

В том же году в город приехал Барсуков Степан Данилович – бывший артист Императорской Московской оперы. Вступив в вольное пожарное общество, Степан Данилович (почетный член общества) предложил устраивать в городском саду платные гуляния. По его инициативе днем для детей проводятся платные лотереи и организуются аттракционы. Вечером ставятся отрывки из спектаклей и опер. Для таких выступлений пожарными строится «летний театр». Вначале сцена была установлена на бочках, на огороженной площадке стояли деревянные лавочки для зрителей. Представления были платными и пользовались большой популярностью у горожан. К 1911 году сцена строиться основательно, пристроили две гримерных – мужскую и женскую.

Барсуков С.Д.

Кроме выручки от спектаклей доходную часть кассы общества составляли выручка от продажи цветов, вина, шоколада, работы буфетов в парке. Вольная пожарная дружина тратила полученные средства на приобретения транспорта, оснащение пожарных выездов техническими средствами. Была составлена смета на строительство каменного здания. Здание вольного общества располагалось недалеко от кинотеатра. Кроме спектаклей Барсуков ставил в Галиче концерты. Семья его жила в Галиче до 1913 года. Последний раз Сергей Данилович приезжал в Галич летом 1914 года с концертом.

3 февраля 1912 года Обществом устроен бал-маскарад, а 25 мая в городском саду народное гуляние.

29 июня 1912 года в первый раз был отпразднован день святых апостолов Петра и Павла, как день праздника Общества.

13 сентября 1912 года был устроен концерт при участии и содействии С.Д. Барсукова и Н.П. Полянского.

9 декабря 1912 года правление выступило инициатором по учреждению в городе Галиче Общества взаимного от огня страхования. Было решено созвать домовладельцев на учредительное собрание. Галичское Общество взаимного от огня страхования имуществ было создано. Деятельность этого общества в городе развивалась довольно успешно, так как давало галичанам самое дешевое и надежное страхование. Большинство построек в городе в то время были застрахованы, но в Рыбной Слободе застрахованных домов было мало.

В этом же, 1912 году правлением Общества ставится вопрос о приобретении для общества паровой или бензино-моторной пожарной машины и начать сбор пожертвований на неё. О чем и было возбуждено ходатайство перед Костромским Губернским Земским собранием о субсидии на машину. Получен ответ, что при покупке через Костромскую Губернскую Земскую управу 30% стоимости машины Земство берет на себя, а остальную сумму, но не более 1600 рублей, дает в рассрочку без процентов на 5 лет.

Козья слобода
Козья слобода

За 1912 год пожарной командой было проведено 2 репетиции и 1 выезд на пожар. Первая репетиция проводилась в Козьей Слободе.

Вторая репетиция была проведена на реке Кешме около озера, с целью узнать, на какое расстояние могут подавать насосы воду. Оказалось, что 8-10 качальщиков могут подавать воду на расстояние до 120 сажень. Начальник команды П. Копаныгин (агент страхового общества «Россия») признал репетицию успешной. Кроме того, выезжали на пожар в деревни Манылово и Лобачи.

В том же 1912 году правление Общества ходатайствуют перед Галичской Городской Думой об уступке нового места для постройки депо по выбору правления (таковое для постройки депо в Горшечном ряду, напротив лавки Е.П. Дубовой). Ходатайство было удовлетворено, но далее не удается отследить историю здания, кое было построено и открыто, о чем свидетельствует сохранившаяся в архивах Галичского краеведческого музея фотография. На обороте фотографии подпись «Открытие здания Вольного Пожарного Общества»

Открытие здания Вольного Пожарного Общества

На 1 января 1913 года состав Общества следующий: почетных членов-1, членов учредителей – 47, членов-жертвователей – 2, действительных членов- 1120, а всего 170. Начальник пожарной команды — П.Н. Копаныгин. Его помощники в городе: Н.Г. Зуев, Н.И. Шкотов, А.Н. Юников. Помощники начальника команды в Рыбной Слободе: М.А. Брезгин, С.И. Виноградов, В.А. Козлов, С.В. Храмцов. Всего в пожарной дружине состояло: качальщиков — 64, топорников — 20, лазальщиков — 12, охранителей — 32.

Пожарный выезд у депо Вольного Пожагного Общества

В 1914 году обществом на вырученные деньги была куплена бензино-моторная машина для тушения пожаров. 23 февраля в городе устроили представления с этой машиной для демонстрации машины перед жертвователями на ее приобретение.

Для пропаганды пожарной безопасности в Галич в 1914 г. 19-20 июня была приглашена членами общества Всероссийская Передвижная Пожарная Выставка.

Хорошо организованная пожарная команда «Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества» сыграла существенную роль не только в жизни города Галича, но и внесло свой вклад в дело пожаротушения города Буя. 18 мая 1914 г. в городе Буе разгорелся сильный пожар, их личных средств не хватало для его ликвидации. Тогда Буй в телеграмме попросил о помощи пожарную команду города Галича. Галичская команда в этот же день прибыла в Буй вместе с новой бензино-моторной машиной и остановила распространение пожара.

Благодаря такому состоянию дел в отношении пожарной безопасности города пожары в период 1861-1917 гг. были чрезвычайно редки. А если и случались, то по причине неосторожности или неисправности печей и труб и тушились очень быстро, не успевая нанести существенный ущерб городу.

Галичская пожарная дружина

IX съезд Всероссийского пожарного общества состоялся 28 апреля 1919 года. Основной задачей съезда была адаптация деятельности Общества к современным (революционным) условиям. Однако 2 мая 1919 г. протоколом № 79 Пожарно-страхового отдела Высшего Совета Народного Хозяйства — Общество как таковое ликвидируется. Практически пожарное добровольчество прекратило свое существование, хотя добровольные пожарные формирования и команды сохранились практически во всех губерниях и волостях и существовали в период советской власти. В Галиче добровольное пожарное общество продолжало работать до 1919 года.

В 1918-1919 годах Лазарь Эфраимович Аким вместе с возвратившимся с фронта жителем Галича Морщихиным, хорошо знавшим автомобильное дело, ремонтируют полученную с «кладбища автомашин» легковую машину «Рено», устанавливают на неё насос и создают автопожарную машину для добровольного пожарного общества. Эта машина впоследствии всегда открывала праздничные демонстрации в Галиче в начале ХХ века.

Лев Эфраимович Аким и Морщихин у собранной ими пожарной машины
Лев Эфраимович Аким и Морщихин у собранной ими пожарной машины на базе «Рено» . Фото М. Смодор 1918 г.

17 апреля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет “Об организации государственных мер борьбы с огнем”, а 12 июля 1920 г СНК СССР принимает постановление “О сосредоточении пожарного дела в НКВД”. Это постановление отделяло пожарное дело от страхового, пожарные дружины от добровольцев. Гражданская война лишила пожарных лучших кадров и потому возникает необходимость профессионального обучения пожарных.

Советское правительство довольно быстро осознало необходимость добровольного пожарного движения и необходимости поднятия вопроса о подготовке и работе профессиональной пожарной охраны на государственный уровень.

В 1930 году в Костроме в здании пожарной каланчи были открыты 2-х месячные пожарно-технические курсы, которые были реорганизованы в Костромскую межобластную школу младшего командного состава.

Пожарные, получившие образование, едут с лекциями в села Галичского района. Всероссийская пожарная конференция, состоявшаяся в Москве в марте 1923 г, отмечает необходимость добровольного пожарного движения. Поддерживая это решение НКВД РСФСР 11 июля 1924 г. утвердил уставы добровольных пожарных организаций, а Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) и СНК РСФСР 1 декабря 1924 г вынесли постановление “О предоставлении льгот добровольным пожарным организациям и их членам”. Согласно постановлению добровольные пожарные организации освобождались от уплаты местных налогов и сборов за пожарные автомобили, повозки и лошадей; получили право бесплатно пользоваться помещениями, где размещались; получали лес, пользовались покосами и пахотными землями.

С этого времени в пожарные дружины привлекается не только взрослое население, но и подростки. Зарождаются дружины юных пожарных при домах пионеров и пожарных командах. Дружины создавались с целью воспитания у школьников мужества, находчивости, умения мыслить творчески, физической закалки, что помогало профессиональной ориентации. Такие пионерские дружины существовали в Галиче до 90-х годов XX века. Долгое время с юными пожарными работал Жуков Алексей Алексеевич. Под его руководством команды юных пожарных школ города готовились к соревнованиям.

Юные пожарники 3-го батальона 1975 г.

Великая Отечественная война внесла коррективы в деятельность пожарных дружин. Пожарники охраняют особо важные объекты. Призванных на фронт мужчин заменяют женщины и подростки. В послевоенное время ряды пожарных отрядов пополняют бывшие фронтовики. Так на должность шофера пожарной охраны в 1947 году поступает Рукавичкин Валентин Александрович.

«Родился в городе Галиче в 1919 году 21 октября. После окончания школы работал Деревообделочной фабрике. Затем был призван в ряды Советской армии. В 1940 году с началом войны с Финляндией – был переведен в учебную автотранспортную бригаду и получил специальность военного водителя колесных машин. С началом войны в составе 10 мотострелкового полка был отправлен на фронт под город Буски Львовской области. Там часть была разбита. С остатками своей части попал 229 арт-полк с которым прошагал через всю отечественную войну. Участвовал в освобождении города Новороссийска и Томанского полуострова. Участвовал во взятии Берлина и освобождении Праги. В августе 1946 года демобилизовался домой. В 1947 год 14 февраля поступил на работу в пожарную охрану и проработал 29 лет.» (Из автобиографии Рукавичкина В.А. Архив Галичского краеведческого музея)

В послевоенные годы в отряды пожарной охраны оснащаются достаточно современной техникой.

Отряд профессиональной пожарной охраны 1958 г.

На основании письма ОПО УМВД Костромской области от 5 сентября 1949 года, изданного в соответствии с решением МВД СССР от 22.08.1949 года, в Костроме создается Городское Добровольное пожарное общество.

1 июня 1953 года ДПО открывается и в Галиче. Управленческий аппарат ДПО: председатель, инспектор ДПО, бухгалтер. При ДПО организуются мастерские: по проверке, перезарядке огнетушителей; по ремонту пожарного оборудования и инвентаря; по ремонту и очистке печей и дымоходов от сажи. В 1958 году в Костроме был организован областной Совет Всероссийского Добровольного Пожарного Общества (ВДПО). Сейчас это – Костромское областное отделение Общероссийской общественной организации ВДПО. В настоящее время в Галичском отделении ВДПО три сотрудника: председатель местного отделения – Смирнова Наталья Викторовна, мастер-инструктор по оргмассовой работе – Стеблева Ирина Владимировна, подсобный рабочий – Шибаев Михаил Борисович.

Современное ВДПО – крупнейший производитель и поставщик пожарно-технической продукции на всей территории РФ. Общество выступает соисполнителем федеральных, региональных и местных целевых программ и проектов в области пожарной безопасности и выполняет весь перечень работ и услуг, экспертизу и аудит в области пожарной безопасности.

Уставная цель ВДПО общественно полезная и социально-ориентированная деятельность в сфере пожарной безопасности. Именно поэтому сотрудники ВДПО занимаются проведением профилактических мероприятий, направленных на защиту жизни и здоровья людей, участвуют в организации осуществления первичных мер пожарной безопасности, обучении населения в области пожарной безопасности, пропаганде и распространении знаний в области пожарной безопасности. Работают с детьми и взрослыми.

 

Смирнова О.С.

Литература:
1. Н. Сотников История рыболовства и рыбной слободы в Галиче с конца XYIII до середины XX веков,  Галич. 2002 г.
2. Л.И. Белов «Из истории улиц Галича» 2009 год.
3. Л.И. Белов «Ленинский путь», 27 июля 1976 года, №90 (6724)
4. Памятники архитектуры костромской области выпуск 3 город Галич Галичский район, Кострома 2001 год
5. Журнал «Звезда Надежды» №1 апрель 2010 года
6. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1908-1909 годы. (Первый отчетный год). Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ.1910 год
7. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1912 год. 5-й год существования Общества. Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ 1913 год
8. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1910 год.. Город Галичъ. Типография Г.В. Дримпельманъ 1911 год
9. Город Галич в пожарно-строительном отношении по обследованию г. инспектора земского страхования 1-го округа Костромской губернии В.А. Шишкина в 1905 г. – Кострома, 1905.
10. Отчет о деятельности Галичскаго Вольнаго Пожарнаго Общества за 1914 год. – Буй, 1915.
11. Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. — С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890—1907.
12. Воспоминания С.Д. Лубениной о театре в Галиче с начала и до середины ХХ века — материалы Галичского краеведческого музея.
13. «Воспоминания о Галиче начала ХХ века» — С.И. Бородатов – материалы архива Л.И. Белова.
14.Родом из Галича Сотников Н.В. май 2011

История с краеведческих сайтов Галича http://history.galich44.ru/article/50

183-й пехотный Пултуский полк

Белоус М.А.
Забытый полк.

Полковой знак 183-го Пехотного Пултуского полка

Близится 100-летие со дня начала 1-й Мировой войны. Во многом забытой войны. Это связано с множеством причин. Но их оценка не является целью настоящей статьи.  Хотелось бы рассказать историю одного из множества полков Российской Императорской армии, который участвовал в этой войне и вписал достойные страницы в её историю.

В преддверии войны, а именно в 1910 году в целях повышения боевой и мобилизационной готовности Вооружённых Сил была проведена реформа армейской пехоты. При этом были  упразднены все резервные войска и крепостная пехота, а существовавшие 27 резервных бригад и 9 крепостных пехотных полков были сведены в 7 полевых пехотных дивизий, с 46-й по 52-ю, нормального состава.

В числе полков 46-й пехотной дивизии был сформирован и 183-й пехотный Пултуский полк об истории и боевом пути, которого пойдет речь в настоящей статье. На его формирование были направлены: 183-й резервный пехотный Пултуский полк (в качестве 1-го и 2-го батальонов нового полка), 240-й резервный пехотный Красненский батальон (в качестве 3-го батальона) и 245-й резервный пехотный Солигалический батальон (в качестве 4-го батальона).

Полк формировался в Костроме, где до этого дислоцировались 240-й Красненский и 245-й Солигалический резервные пехотные батальоны, а 183-й резервный пехотный Пултуский полк был передислоцирован в Кострому из Варшавы. В связи с этим формирование полка несколько затянулось, и было окончено только осенью 1910 года.

Сразу после окончательного сформирования полк начал готовиться к празднованию своего столетия. Этот поразительный факт был связан с тем, что в Российской Императорской Армии старшинство полков считалось не по дате его формирования, а по дате сформирования батальонов, входящих в его состав. Два батальона, вошедшие в состав полка: Красненский и Солигаличский были сформированы 27 марта (8 апреля) 1811 года и поэтому на основании приказа по Военному Ведомству №96 от 18 марта 1884 года старшинство вновь сформированного полка было установлено именно с этой даты.

В 1811 году, в период активной подготовки к неизбежному столкновению с Наполеоновской Империей, было принято решение об усилении действующих войск. В связи с этим все гарнизонные полки и батальоны были преобразованы в пехотные и егерские и переведены в состав полевых войск. Функции же гарнизонных войск были возложены на формируемые на базе штатных губернских рот, размещённых в губернских городах, внутренние губернские батальоны.

Среди сформированных батальонов были и Смоленский и Костромской внутренние губернские батальоны, приказ о формировании которых был подписан 27 марта (8 апреля) 1811 года. В последующем оба батальона размещались в этих городах и выполняли возложенные на них функции поддержания внутреннего порядка в губерниях, решения вопросов борьбы со стихийными бедствиями и пожарами, охраны присутственных мест, тюрем и острогов. В период до начала русско-турецкой войны 1877 – 1878 года названия батальонов неоднократно менялись, что было связано с изменениями в системе их подчинённости, а функционал и наименование по губернскому городу (Костромской и Смоленский) оставались прежними.

В 1874 году, в связи с подготовкой к войне с Турцией, было принято решение возложить на эти батальоны и функции резервных войск, которые должны были в случае необходимости участвовать во второстепенных операций на театре военных действий или занимать крепости. А с началом войны они лишились своего наименования по губернским городам и стали номерными резервными пехотными батальонами.

В последующем, до конца XIX  века, батальоны вновь получили наименования по населённым пунктам, но не тем, где они дислоцировались, а по уездным городам тех губерний, где они располагались. Так Костромской батальон стал 245-м резервным пехотным Солигаличским по уездному городу Костромской губернии Солигалиличу, а Смоленский – 240-м резервным Красненским по уездному городу Смоленской губернии Красному, где в годы Отечественной войны 1812 года состоялись крупные сражения Российской армии и Наполеоновскими войсками. Тогда же, в конце XIX века, 240-й резервный пехотный Красненский батальон был передислоцирован в Кострому и вошёл в состав её гарнизона.

В 1905 году, в связи с началом войны с Японией оба батальона были развёрнуты в полки 4-батальоного состава с теми же номерами и наименованиями, что и батальоны: 240-й пехотный Красненский и 245-й пехотный Солигаличский полки. Кроме того из кадра отделённых от этих батальонов были сформированы ещё два полка: 308-й пехотный Рославльский и 313-й пехотный Кинешемский. Участвовать в боевых действиях всем этим полкам не пришлось и три из них всё время находились в Костроме. А вот 245-й пехотный Солигаличский полк убыл из нашего города. В начале декабря 1905 года после торжественного вручения списка иконы Фёдоровской Божьей Матери полк погрузился в эшелоны и убыл из города. Но путь эшелонов полка лежал не на Дальний Восток, а в обратную сторону. Дело в том, что полк был направлен в Прибалтику для замены действующих частей, убывших на фронт. Вернулся домой полк только 17 (30) июня 1906 года. Летом 1906 года Рославльский и Кинешемский полки были расформированы, а Красненский и Солигаличский приведены в прежнее состояние, а именно преобразованы в резервные пехотные батальоны.

История 183-го резервного пехотного Пултуского полка более короткая. 31 июля (12 августа) 1877 года, в связи с начавшейся войной с Турцией на базе кадра (2 роты) Черниговского местного батальона был сформирован 28-й резервный пехотный батальон. В последующем батальон развёрнут в 2-батальонный резервный пехотный полк, получивший номер 183 и наименованный Пултуским по городу в Польше, где во время Польской кампании 1831 года состоялось крупное сражение между русскими и польскими войсками. Полк с момента своего формирования и до 1910 года дислоцировался на территории Царства Польского. В том числе в его столице Варшаве, где полк нёс караулы в Варшавской цитадели.

В 1903-1904 годах к 183-му резервному пехотному Пултускому полку для отбывания годичного ценза в должности командира роты был прикомандирован выпускник Академии Генерального штаба капитан Антон Иванович Деникин. Впоследствии один из героев 1-й Мировой войны и командующий Вооружёнными Силами Юга России в годы Гражданской войны. Правда в книге своих воспоминаний «Путь русского офицера» он упоминает об этом всего одной строкой.

В 1905 году полк, как и батальоны, с которыми он впоследствии объединился, был развёрнут в 4-батальонный 183-й пехотный Пултусский полк. При этом он ни куда не убывал с места дислокации и в 1906 году был приведён в прежнее состояние – 2-батальонного резервного пехотного полка.

Но вернёмся к 1911 году. 27 марта (9 апреля) Император Николай II подписал Указ, который гласил:

« Нашему  183-му Пехотному Пултускому полку.

По случаю совершенiя нынъ ста лет со времени учрежденiя Императоромъ Александромъ IБлагословеннымъ, въ 1811 году, Смоленскаго и Костромского Внутреннихъ Губернскихъ баталiоновъ, наименованныхъ впоследствiи 74-мъ и 81-мъ Резервными Пехотными баталiонами (кадровыми), кои были переформированы затемъ въ 240-й Краснинскiй и 245-й Солигаличскiй Резервные баталiоны, поступiвшие, по соединенiи съ бывшимъ 28-мъ Резервным Пехотнымъ баталiоном, на сформированiе  183-го Пехотнаго Пултускаго полка. Всемилостивъйше жалуемъ полку сему препровождаемое при семъ новое знамя, съ надписею: «1811 – 1911»; Повелеваемъ знамя сiе, освятивъ по установленiю, употреблять на службу Нам и Отечеству съ върностiю и усердiемъ, Россiйскому воинству  свойственными.

Николай»1

   Данный указ (подлинник которого хранится в экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника) был доставлен курьером в Кострому в последних числах марта. Торжественных мероприятий по случаю подписания Императорского Указа в полку не проводилось. Как было отмечено в местной печати, офицеры полка устроили торжественный обед в Офицерском собрании полка для офицера, доставившего грамоту.

Основные же мероприятия, связанные со 100-летним юбилеем полка проводились 6 (19) и 7 (20) мая того же года, когда в Кострому прибыл командующий Московским военным округом генерал от кавалерии П.А. Плеве и на торжественном построении полка вручил командиру полка полковнику Д.П. Малееву юбилейное знамя с лентами ордена Св. Александра Невского и надписями: на банте «1911» и на одной из лент вензели Императоров Александра I (в его правление были сформированы Костромской и Смоленский внутренние губернские батальоны) и Александра II (в годы правления которого был сформирован 28-й резервный пехотный батальон), а так же надписи «Смоленский и Костромской внутренние губернские и 1877 г. 28-й резервный пехотный батальоны / с 1898 г. 183-й резервный пехотный Пултуский полк, на второй ленте «183-го пехотного Пултуского полка». Это событие было дополнено торжественным обедом для господ офицеров и приглашённых лиц в офицерском собрании полка, а для нижних чинов в солдатской столовой. Кроме того для нижних чинов был дан благотворительный концерт.

 

Знамя 183-го пехотного Пултуского полка.

 

Из коллекции Костромского музея-заповедника

   Следующим важнейшим событием в истории полка после вручения ему Юбилейного знамени было его участие  в торжествах по случаю приезда в Кострому Императора Николая II, который 19 – 20 мая (1 – 2 июня) 1913 года в период празднования 300-летия дома Романовых посетил город.

19 мая (1 июня) 1913 года после схода с парохода у Ипатьевского монастыря Его Императорское Величество изволил принять почетный караул 13-го лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка и сотни 1-го Кизляро-Гребенского, генерала Ермолова казачьего полка, которые специально прибыли в наш город на время посещения Николая II. Это было связано с тем, что оба этих полка имели старшинство с 50-х годов XVII века, что соответствовало времени правления первого царя династии Романовых – Михаила. А Кострома считалась и считается в настоящее время колыбелью Дома Романовых, ибо именно здесь, в Ипатьевском монастыре он дал согласие вступить на Российский престол.

В тот же день Император прибыл к пристани Костромы, где его встретил почётный караул 183-го пехотного Пултусского полка на правом фланге которого стояли: военный министр, генерал-адъютант В.А. Сухомлинов, командующий войсками Московского военного округа генерал-от-кавалерии П.А. Плеве, командир корпуса генерал-лейтенант Д.П. Зуев, начальник дивизии генерал-лейтенант Д.А. Долгов, командир бригады генерал-майор Д.П. Парский. После прохождения почётного караула церемониальным маршем Император поблагодарил пултусцев за их молодецкий вид. После смотра и прохождения караула офицерами полка были поднесены Императрице и Великим княжнам букеты цветов.

На следующий день Пултусский полк вместе с Эриванскими гренадёра и казаками Кизляро-Гребенского полка участвовали в церемонии закладки памятника в ознаменование 300-летия Царствования Дома Романовых. После высочайшего смотра и закладки памятника войска участвовали в параде в присутствии Императора и членов его семьи. Парадом командовал командир 2-й бригады 46-й пехотной дивизии генерал-майор Д.П. Парский, а во главе 1-го батальона пултусцев шёл временно командовавший батальоном капитан Е.В. Говоров (об этих двух интересных личностях, которые оставили заметный след не только в истории Пултуского полка, но и Российской Императорской и Рабоче-крестьянской Красной Армии будет рассказано позже).

 

Николай II обходит строй 183-го пехотного Пултуского полка


 

Прохождение церемониальным маршем совершалось под звуки марша на мотивы из оперы М.И. Глинки «Жизнь за Царя», исполненного поочерёдно оркестрами Эриванского и Пултуского полков и хором трубачей 5-й сотни Кизляро-Гребенского полка.

Привожу здесь Высочайший приказ, отданный по войскам Костромского гарнизона 20 мая (2 июня) 1913 года:

«ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ изволилъ присутствовать сегодня на парадъ въ городъ Костромъ нижеслъдующихъ войсковыхъ частей: 13-го лейбъ-гренадерскаго Эриванскаго ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА полка, 183-го пъхотнаго Пултускаго полка, сотни 1-го Кизляро-Гребенскаго, генерала Ермолова, полка, Терскаго казачьяго войска, роты 25-го сапернаго батальона, полубатареи 6-й батареи 46-й артиллерiйской бригады.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО изволилъ остаться отмънно довольнымъ блестящимъ состоянiемъ перечисленныхъ частей, за что объявляетъ Монаршее благоволенiе начальствующимъ должностнымъ чинамъ, находившимся въ строю; объявляет Своё Царское спасибо и жалует какъ стоевымъ такъ и нестроевымъ: имеющимъ знаки отличiя военнаго ордена – по 5 руб., имъющимъ шевроны – по 3 руб., прочимъ по 1 руб. на каждаго». 2

В тот же день Император посетил офицерское собрание и полковой музей, расположенные вместе с казармой 4-го батальона Пултуского пехотного полка. Офицеры полка в полном составе были собраны в зале офицерского собрания. Сначала Император осмотрел нижних чинов, выстроенных на площадке казарменного двора 4-го батальона полка и поблагодарил их за их примерную и усердную службу. После этого Николай II в сопровождении лиц своей свиты, губернатора и командира Пултуского полка полковника Малеева прошёл в большой зал офицерского собрания, где ему были представлены все офицеры полка. По окончании представления офицеров полка Император осмотрел библиотеку и полковой музей, занимавший отдельную комнату офицерского собрания. Здесь были представлены высочайшие грамоты, рапорты на высочайшее имя о выдающихся случаях службы полка, ценные иконы-складни, подарки полку по случаю его 100-летнего юбилея, вооружение полка и формы обмундирования за 100 лет, фотографии и многие другие предметы, относящиеся к полковой истории. (Экспонаты полкового музея Пултуского пехотного полка послужили основой для военно-исторической экспозиции Костромского краеведческого музея, и в настоящее время находятся и фондах и в экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника).

После осмотра музея Николай II сделал запись в особой, хранящейся в музее, книге почётных посетителей собрания. В это время офицеры полка перешли в гостиную, где было приготовлено шампанское. Император, выйдя из музея и приняв от командира полка чару, обратился к офицерам со следующими словами: «Я счастливъ, что мог удълить нъсколько минутъ, чтобы посътить ваше расположенiе и собранiе и ещё раз поблагодарить васъ, господа, за то отличное состоянiе, в какомъ Я нашёлъ молодой Пултускiй полк. Я имелъ случай видъть полкъ два раза и оба раза онъ представился МНЪ въ блестящемъ видъ. Отношу это къ вашей дружной и усердной работъ, которую особенно цъню, такъ какъ вдали отъ моихъ глазъ она ведётся не за страхъ, а за совесть. Поднимаю чару за процветанiе Пултускаго полка, его будущую боевую славу и ваше здоровье. Ура!» 3 Дружное «ура» всех присутствующих в собрании было ответом на слова державного гостя.

В след за этим Император соизволил согласиться сняться в общей группе с офицерами полка, что было сделано во дворе, у казармы батальона. В промежутках между снимками Император поинтересовался обедали ли уже солдаты. На последовавший отрицательный доклад командира Император изволил милостиво заметить: «Это ничего, Я и Сам ещё не обедалъ».4

Интересный факт, что по итогам посещения Костромы Императором огромное количество чиновников всех рангов были награждены придворными званиями, орденами, чинами и ценными подарками. Но в списке награждённых нет,  ни одного представителя Военного ведомства. С чем это связано не понятно.

После убытия из Костромы Николая II и его семьи, ни каких интересных событий в истории полка не произошло, и оставшееся до начала 1-й Мировой войны время он занимался боевой подготовкой. С объявлением мобилизации 18 июля 1914 года от полка отделен кадр в составе 19 офицеров и 280 нижних чинов на сформирование 323-го пехотного Юрьевецкого полка 2-й очереди, а полк доукомплектован до штатов военного времени и убыл на фронт.

Эшелоны полка отправились в Царство Польское, где полк вошёл в состав XXV армейского корпуса 5-й армии Юго-Западного фронта. В составе этого корпуса, вместе с полками 3-й гренадерской дивизии, пултусцы прошли по тяжёлым дорогам 1-й Мировой. Первый же бой, в котором участвовал полк, был неудачен. 12 (25) августа 1914 года полк в составе корпуса был направлен  на поддержку 4-й армии, которая потерпела поражение под Красником и находилась в полу-окружении. Но на следующий день корпус наткнулся у Замостья на подавляющие силы противника: это была IV австро-венгерская армия генерала Ауффенберга. В боях 13 и 14 (26 и 27) августа корпус был разбит и отступил на Красностав.

В этих боях полк действовал вместе с 184-м пехотным Варшавским полком под непосредственным командованием командира бригады генерал-майора Д.П. Парского. Как отмечал последний в одной из своих статей, главными причинами неудачи было: «… отсутствие общего управления, ориентирования и связи со стороны старшего командного состава…». Пултуский полк в ходе этих боёв потерял более 500 человек и лишился своего командира полковника Малеева, который вследствие царившей неразберихи с несколькими ротами был отрезан от основных сил и после упорного боя попал в плен. Последующие дни полк в составе арьергарда корпуса прикрывал отступление с целью прикрытия доступов к Холму, закончившиеся 18 (31) августа отходом в направлении к этому городу.

 

Генерал Парский Д.П. выступает перед Пултуским полком.

 

                                                                                                В октябре 1914 года XXV армейский корпус, а вместе с ним и Пултуский полк, был передан в состав 9-й армии, и принял участие в Варшавско – Ивангородской операции.  Эта операция в была удачной для Российской армии в упорных лесных боях наши войска взяли 60 офицеров, 3300 нижних чинов пленными, 13 орудий и 120 зарядных ящиков. В дальнейшем полк участвовал в наступлении на Краков. Неудачи первых боёв стали забываться и солдаты полка почувствовали, что противник не так страшен, как казалось и его можно успешно громить. За эти бои отличившиеся офицеры были награждены орденами, а нижние чины Георгиевскими крестами и медалями. Среди награждённых был и полковой священник Константин Несторович Сарчинский, которому был пожалован орден Святого Владимира 4-й степени с мечами.

Весной 1915 года полк был вновь передан в состав 4-й армии и в мае месяце участвовал в коротком наступлении у Опатова, где XXV армейский корпус нанёс сильное поражение 2-му австро-венгерскому корпусу. В июне вновь удачные сражения в ходе боёв при Вильколазе и Уржендове. В этих боях корпус особенно отличился и пултусцы внесли свой вклад в эти победы. А командир бригады, в состав которой входил полк, генерал-майор Парский Д.П. был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени.

Но наступил июль 1915 года, и противник перешёл в решительное наступление на всём восточном фронте. Создалась угроза окружения Российских войск, расположенных на территории Польши. Начались упорные оборонительные бои с целью выхода из возможного окружения. Пултусцы приняли активное участие в этих боях и внесли достойный вклад в успешное завершение этого сложнейшего манёвра. В ходе одного из боёв 12 (25) августа при местечке Верховичи полк получил задачу своим энергичным наступлением от фольварк Зеленый Дворец задержать наступление вчетверо превосходного в силах противника, охватывавшего правый фланг дивизии и угрожавшего отрезать ее от единственного пути отхода через болото на следующую позицию, и тем дать возможность остальным полкам дивизии отойти на упомянутую позицию. Один из батальонов полка оттеснил противника, а когда противник еще усилился и перешел вновь в наступление, сдерживал его натиск на своем участке в течение целого дня, до получения приказа отойти на следующую позицию, и своими искусными действиями, полными самоотвержения и мужества, способствовал успешному выполнению полком поставленной ему задачи и таким образом оказал помощь своим войскам, находившимся в трудном положении и выручил их от грозившей им опасности.

Этим батальоном командовал капитан Карл Янович Гоппер. За свой подвиг он в декабре того же года был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени. Тем же приказом тем же орденом был награждён и командир Пултуского полка полковник Говоров Евгений Васильевич. Необходимо отметить, что оба этих офицера вписали свои имена в историю 1-й Мировой войны и всей своей дальнейшей боевой деятельностью доказали, что они достойны более высоких боевых наград.

Весной 1916 года полк был передан в состав Западного фронта и летом того же года принял участие в наступлении его войск с целью оказания помощи  войскам Юго-Западного фронта, участвовавшим в знаменитом «Брусиловском прорыве». Наступление фронта было в целом неудачно, по Пултуский полк в ходе него вписал своё имя в историю. 20 июля полк вместе с Остроленским пехотным полком атаковал позиции противника в районе Барановичей. Позиции противника были сильно укреплены,  и первая наша атака была отражена. Вторую атаку возглавил лично командир полка полковник Е.В. Говоров, он повёл своих подчинённых на стрелявшую 4-х орудийную батарею. Несмотря на огромные потери, батарея была взята, 31-я австро-венгерская дивизия была атакована во фланг и тыл. Были захвачены: 1 генерал, 60 офицеров и 2700 нижних чинов, а так же 11 орудий.

Но в этой атаке герой погиб. За это он посмертно произведён в генерал-майоры и награждён орденом Св. Георгия 3-й степени. Редчайший случай в Российской военной истории, кода офицер в чине полковника был награждён двумя высшими офицерскими наградами. Но полковник Говоров был не один из пултусцев, награждённых орденом Св. Георгия 3-й степени. У него был достойный однополчанин. Это К.Я. Гоппер, который так же был награждён этим орденом, правда несколько позже, уже после ухода из Пултуского полка. В декабре 1916 года в ходе Митавской операции, будучи командиром 7-го стрелкового Латышского полка, он отличился в бою на реке Аа, за что был награждён орденом Св. Георгия 3-й степени.

Необходимо, что оба офицера хоть и не были коренными пултусцами, но прослужили в полку в течение длительного времени: Гоппер К.Я. с 1905 по 1916 год, а Говоров Е.В. с 1909 по 1916, и становление их, как боевых офицеров происходило в рядах славного Пултуского полка.  А сам полк вписал своё имя в военную историю Государства Российского и 1-й Мировой войны, вырастив в своих рядах двух кавалеров высшего военного ордена.

Пришёл 1917 год, последний для России год 1-й Мировой войны и практически последний год существования Российской Императорской армии. Боевая способность её в этом году катастрофически уменьшалась. Не обошла эта прискорбная тенденция и Пултуский полк. В июле полк в составе войск Юго-Западного фронта участвовал в последнем наступлении Императорских войск, но лавров при этом он не сыскал. Более того полк взбунтовался, покинул свои позиции и двинулся в тыл. На пути в тыл полк был окружён и подвергся артиллерийскому обстрелу. Долго сопротивлявшийся полк после обстрела сдался, главные виновники выделены и преданы военно-революционному суду.

В последующем до конца войны полк оставался в составе войск Юго-Западного фронта, а в марте 1918 года был выведен на расформирование в Костромскую губернию. История полка закончилась, но выходцы его приняли участие в начавшейся  Гражданской войне. Большинство офицеров полка, о ком имеется информация, служили в Красной Армии, но практически все на тыловых должностях.

И здесь мы в очередной раз встречаемся с парадоксом Российской истории. Гражданская война, разразившаяся в нашей стране, разделила и бывших сослуживцев, которые бок о бок бились с противником на фронтах 1-й Мировой войны. И как разделила.

Потомственный дворянин Тульской губернии, командир 2-й бригады 46-й пехотной дивизии и начальник Костромского гарнизона в состав которого входил 183-й пехотный Пултуский полк, Парский Дмитрий Павлович, воевал на стороне Красной Армии. В феврале — марте1918 года он командовал красногвардейскими отрядами под Ямбургом и Нарвой. Именно в память об этих боях был установлен День Советской Амии и Военно-морского флота, который в настоящее время заменён безликим Днём защитника Отечества. С мая 1918 года он военный руководитель Северного участка отрядов завесы, а с сентября того же года — командующий Северным фронтом. В 1920 году член Особого совещания при Главкоме Вооруженных сил Республики.

Выходец из крестьян Лифляндской губернии Карл Янович Гоппер сражался на стороне Белой армии. В августе 1917 года участвовал в походе генерала Л.Г. Корнилова на Петроград. Член “Cоюза защиты Родины и Свободы” (начальник штаба этой организации до середины апреля 1918 года). В июле 1918 года участвовал в антибольшевистском восстании в Ярославле. Летом 1918 года после подавления восстания вступил в Народную армию Самарского Комуча. Назначен главным комендантом штаба войск Директории в Уфе. В феврале 1919 года произведён в генерал-майоры. С июня по октябрь 1919 года был начальником 21-й Стрелковой дивизии 11-го Яицкого корпуса Южной армии генерала П.А. Белова. В последующем служил в армии Латвийской республики.

После окончания Гражданской войны многие офицеры Пултуского полка вернулись в Кострому, но спокойной жизни у них не получилось. В ноябре 1930 года Костромское отделение НКВД раскрыло офицерскую контрреволюционную  организацию из 76 участников, из которых 12 были военнослужащими Пултуского полка. Четверо из них были приговорены к расстрелу (правда, одному расстрел был заменён на 10 лет концлагерей), а остальные к различным срокам заключения.

На этом заканчивается известная история 183-го пехотного Пултуского полка. Но как уже отмечалось выше, часть полковых документов сохранилась в Костроме. В экспозиции военно-исторического отдела Костромского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника, размещённом в здании гарнизонной гауптвахты, построенной в 1826 году, выставлено знамя Пултуского полка, грамота Николая II о пожаловании знамени, полковой знак  и ряд других экспонатов, связанных с историей полка. Кроме того ряд документов хранится в фондах музея-заповедника и Костромского областного архива. Но эти документы пока ждут своего исследователя.

 

Примечания

1 Подлинник Грамоты находится в экспозиции военно-исторического отдела Костромского Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.

2 Празднование 300-летия царствования Дома Романовых в Костромской губернии 19-20 мая 1913 года. Кострома, Губернская типография, 1914 г. стр. 139.

3 Там же стр. 166.

4 Там же стр.168.

Литература:

Деникин А.И. Путь русского офицера.- М., Современник, 1991.

Керсновский А.А. История русской армии. Т.3–4, М., Голос, 1992.

Шенк В.К. Дополнение к справочной книжке Императорской главной квартиры. Гренадерские и пехотные полки. СПб., 1912.

Празднование 300-летия царствования Дома Романовых в Костромской губернии 19-20 мая 1913 года. Кострома, Губернская типография, 1914.

Военный орден святого Великомученика и Победоносца Георгия. Библиографический справочник РГВИА, М., 2004.

Парский Д. П. Бой 2 бригады 46 п. дивизии с австрийцами у Веленче, Михалева (Бодачева) 13/26 августа 1914 года.  Военно-исторический сборник, М., 1919, Вып. 1. стр. 51-69.

Фонды Костромского Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.

Ровесница октября

Владимир Неймарк. Cтановление Костромской милиции

Здание ГПУ дом 1 ул. Свердлова Губернская Чрезвычайная комиссия

7 ноября 1917 г. II Всероссийский съезд Советов объявил о переходе всей власти в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, принял исторические Декреты о мире, о земле и сформировал первое Советское правительство. В числе тринадцати наркоматов, вошедших в состав первого Совнаркома, был народный комиссариат по внутренним делам, ибо молодая Советская республика требовала незамедлительных мер по наведению революционного порядка. До создания аппарата НКВД многие его функции выполнял Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, члены ВРК принимали непосредственное участие в организации центральных органов Советского государства, в том числе в строительстве НКВД.

28 октября (10 ноября) 1917г.  Народный комиссариат внутренних дел издал постановление «О рабочей милиции», в котором говорилось:

1. Все Советы рабочих и солдатских депутатов учреждают рабочую милицию.

2. Рабочая милиция находится всецело и исключительно в ведении Совета рабочих и солдатских депутатов.

3. Военные и гражданские власти обязаны содействовать вооружению рабочей милиции и снабжению ее техническими силами вплоть до снабжения ее казенным оружием.

4. Настоящий закон вводится в действие по телеграфу».1

Однако создание аппарата НКВД затягивалось. Оказавшийся у руководства Наркоматом Рыков при поддержке Каменева и Зиновьева вступил на путь соглашательства с меньшевиками и эсерами.

17 ноября народным комиссаром внутренних дел по предложению В. И. Ленина назначается Григорий Иванович Петровский, а в состав первой коллегии НКВД входят Ф. Э. Дзержинский, М. Я. Лацис, Н. С. Уншлихт, М. С. Урицкий.

Известие о победе социалистической революции в Петрограде в Кострому поступило 26 октября (8 ноября). На расширенном заседании Совета рабочих и солдатских депутатов провозглашается Советская власть в Костроме. В этот же день создается военно-революционный комитет, в который вошли от рабочей секции Данилов и Растопчин (кандидаты Кульпе, Задорин), от солдатской секции Соболевский и Огибалов (кандидаты Филатов и Говоров). Полноправным членом входит в состав ВРК прапорщик Смирнов, назначенный начальником охраны.2

29 ноября на первом своем заседании губернский военно-революционный комитет принимает решение о создании отрядов Красной гвардии. В Москву немедленно командируется в штаб округа и военно-революционный комитет т. Смирнов с просьбой отпустить 3000 винтовок, 720 000 патронов, 200 револьверов, 2 пулемета и 30 комплектов лент, а также оставить в Костроме оружие расформировывающейся пешей дружины.3

Здесь же обсуждается вопрос о начальнике милиции и принимается решение: «Начальника Костромской городской милиции Мосбека ввиду критического момента, переживаемого революцией, немедленно заменить лицом с более определенными революционными убеждениями».4

В воззвании новых органов власти «К населению города Костромы» сообщалось: вся полнота власти и вся забота об охране порядка в городе и безопасности граждан принята на себя Советами рабочих, крестьянских и солдатских депутатов».5

1 декабря Военно-Революционный Комитет временно назначает на должность начальника милиции Б. А. Угаренкова, который накануне Октябрьской революции работал помощником начальника городской милиции Мосбека от фракции большевиков. На этой должности Борис Алексеевич проявил незаурядные способности руководителя и военачальника в период вооруженной борьбы с контрреволюцией.6

Хотя Советская власть в Костроме установилась без кровопролития, обстановка в городе и уездах была напряженная, 25 ноября экстренное собрание губернского Союза организаций служащих общественных, правительственных кооперативных и частных учреждений признает, «что единственной правомочной и всенародно признанной властью является Временное правительство… Всякую попытку отдельных партий захватить власть и свои руки… накануне выборов в Учредительное собрание «считает преступлением против Родины и изменой делу свободы». Союз призывает не исполнять «никаких распоряжений так называемых народных комиссаров… в отношения с ними не входить, изданным ими распоряжениям не подчиняться, уполномоченных ими лиц в учреждение не допускать, а в случае их появления в учреждениях объявлять забастовку».7

Красногвардейские отряды взяли под охрану все узловые пункты в городе, но дело доходило до того, что приходилось ставить красногвардейские посты к отдельным чиновникам, особенно в таких организациях, как банк, почта и т. п. Саботажники организовали стачечные комитеты, чиновники старых правительственных учреждений – суда, прокуратуры, городского и земского самоуправления – открыли злостную агитацию, не выходили на работу. Один из кадетских лидеров Огородников организовал городское антисоветское собрание так называемых ветеранов войны, на которых присутствовали преимущественно офицеры.

Губернская ЧК, чтобы подавить в зародыше контрреволюционные формирования, арестовала наиболее активных белогвардейцев, но по городу пошли клеветнические слухи о деятельности губернского ревтрибунала. Поэтому в декабре 1917 года устраивались его открытые заседания, чтобы народ сам убедился в справедливости решений первых карательных органов Советской власти.

Ожесточенная борьба шла и на промышленных предприятиях – фабриканты не желали добровольно сдавать свои позиции. В начале 1918 г. на всех текстильных предприятиях организуется рабочий контроль. С помощью ЧК и Красной гвардии рабочие боролись с экономическими диверсиями, выявляли преднамеренность срыва в поставках сырья и материалов.

В защиту свергнутого Временного правительства выступили костромские меньшевики. Совместно с кадетами они провели собрание, на котором решили «изолировать большевистское восстание от народных масс, обезвредить большевиков»,8 надеясь на свое большинство с эсерами в Совете в начале 1918 года. При тяжелом положении в городе (недостаток продовольствия и топлива, запущенность городского хозяйства, отсутствие денежных средств) они обещали исполкому свою поддержку, но, пользуясь правами депутатов, вели усиленную агитацию против государственной хлебной монополии – за свободную торговлю хлебом, за созыв Учредительного собрания. Их демагогия и подрывная деятельность привели к останову в городе фабрик.9

Во многих организациях старые служащие продолжали саботаж. В своих воспоминаниях член партии с 1917 г. т. Комичева рассказывает об одном из таких случаев: «Особенно активно саботажничал чиновник Н. Он и других склонял к саботажу. Что делать? Разговоры не действуют. Догадываюсь позвонить начальнику милиции.

– Товарищ начальник! Саботажник портит всю работу. Возьмите, пожалуйста, его, подержите ночку–другую в милиции.

Начальник взял. Подействовало! Чиновник стал работать. За ним принялись за работу и другие».10

Молодая рабочая милиция еще не могла сразу после Октябрьской революции установить твердый революционный порядок в губернии. Постановление НКВД от 10 ноября 1917 года не предусматривало каких-либо конкретных организационных форм рабочей милиции; готовых образцов, которыми можно было воспользоваться, не имелось. Надо было создавать все заново, потому что в аппарате милиции Временного правительства оставалось много контрреволюционных элементов.

Поэтому трудящиеся, осознав необходимость быстрейшего овладения властью, включились в управление государством. Их первые вооруженные формирования представляли собой разновидности пролетарской милиции, о которой В. И. Ленин говорил еще до Октябрьской революции. 11 ноября 1917 года В. И. Ленин, выступая на совещании представителей петроградского гарнизона, указывает: «…Долю труда по охране города должны взять на себя рабочие. В этой совместной работе солдаты будут учить рабочих владеть оружием. Наша задача, которую мы ни на минуту не должны упускать из виду, – всеобщее вооружение народа и отмена постоянной армии».11

В первые месяцы Советской власти повсюду формировались отряды Красной гвардии, которые сыграли большую роль в свержении власти буржуазии. К началу 1918 года в Костроме было сформировано 6 таких отрядов: на заводе Пло – под командованием Д. Е. Березина, на фабрике Кашина – под командованием Н. Ф. Нефедова, на Михинской фабрике – под командованием Б. Ф. Задворнова, на фабрике Чумакова – под командованием Степанова, на фабрике Зотова – под командованием П. И. Снегова. При горкоме партии действовал отряд большевиков городского района, состоящий в основном из наборщиков типографии. Каждый отряд имел Красное знамя с эмблемой «Серп и молот» и лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

В январе 1918 года Костромской Совет утверждает единый устав, по которому в красногвардейский отряд зачислялись лица с письменной рекомендацией партийной организации. Коммунисты составляли авторитетное ядро этих формирований, они держали в них железную дисциплину.12

Под руководством Военно-Революционного Комитета отряды Красной гвардии подавляли контрреволюцию в губернии, охраняли фабрики и заводы, железную дорогу, обеспечивали порядок в городе.

Отряды Красной гвардии, которые в Костроме назывались рабочими боевыми дружинами, с первых дней Советской власти стали внушительной силой. В первомайской демонстрации 1918 г. в г. Костроме приняло участие 500 красногвардейцев. К середине года в Костроме насчитывалось более 800 дружинников. Самой сильной по своей численности, сплоченности и организованности была боевая дружина металлистов завода Пло. В ней насчитывалось 300 человек.

Создаются отряды Красной гвардии и в уездных городах. В сельской местности на них возлагается в первую очередь помощь Советам «по передаче всех земель и предприятий в руки народа без всякого выкупа». Вместе, с тем, как указывалось в документах, Красная гвардия создавалась «для охраны революции и революционного порядка, для борьбы с пьянством, грабежами и для укрепления крестьянской власти».13

Советы принимали самые энергичные меры по обеспечению этих формирований оружием. В резолюции VI губернского съезда Советов писалось: «Обратить внимание комиссариатов на создание и вооружение рабочих боевых дружин в заводских центрах губернии, которые могли бы своевременно на местах предупреждать контрреволюционные выступления».14

И действительно: охотничьи ружья, револьверы, карабины, которыми сначала от нужды вооружались дружинники, были заменены винтовками; больше того – заволжская дружина обзавелась даже двумя пушками. Дружина при горкоме партии имела на вооружении винтовки и станковые пулеметы.

Отряды фабричного района объединял районный, а в масштабе города – городской штаб боевых дружин. Штабы и командиры дружин выбирались на собраниях красногвардейцев, при участии представителей горкома партии и городского Совета. К середине 1918 года в отрядах началась регулярная военная подготовка.

В этот период еще не было строгих разграничений в деятельности отрядов Красной гвардии и милиции.

Н. И. Подвойский писал: «Октябрьская революция возложила на нее двойную миссию – охрану революционного порядка и подавление контрреволюционного беспорядка. Красная гвардия с честью выполнила обе эти задачи, несмотря на то, что ей приходилось работать в невероятно трудных условиях. Охрана революционного порядка распылялась на охрану всякого порядка, на усмирение голодных погромов, на борьбу с уголовщиной. После переворота старая милиция частью разбежалась, частью была разогнана… Город оказался беззащитной добычей погромного элемента, хулиганья, погромной агитации и ножевых расправ. Это была мутная вода, в которой контрреволюции легко было удить рыбку и пачкать грязью лицо революции. Красной гвардии пришлось занять милицейские посты, ловить жуликов, охранять склады, сопровождать по городу грузы, мчаться на каждый зов о помощи, отыскивать винные погреба и уничтожать их…».15

В некоторых Советах вынашивались предложения о замене штатного аппарата охраны общественного порядка милиционной повинностью по аналогии с армией. Из Галича, например, сообщалось: «С 1 января милиции в городе нет. Бывший штат милиционеров, около 30 человек, оказавшийся с первых дней неудачным из-за своей неорганизованности, из-за того процесса разложения, который начался внутри самой организации. Охрана города возложена местным Советом Р., С. и Кр. Д. теперь всецело на солдат роты «Спасение Революции». Кроме этих, теперь уже прямых обязанностей в городе, солдаты роты «Спасение Революции» остаются по-прежнему почти единственными охранителями порядка в уезде, в последнее время и на железной дороге, охватывая район от ст. Буй до ст. Шарья».16

С другой стороны, местные Советы, организуя подразделения Красной Армии, возлагали на них задачи охраны общественного порядка, как, например, в Кологриве: «Милиция заменена Красной Армией», сообщалось телеграфом в НКВД.17

В связи с этим в апреле 1918 г. губисполком получил директиву НКВД, которая требовала «при постановке дела советской народной охраны решительно отделить это дело от военного дела. Дело милиции должно всецело находиться в ведении отдела управления при Совете. Смещение и того, и другого вредит как организации новой охраны, так и неправильной постановке дела народной охраны».18

Первые уроки социалистического строительства показали, что твердый общественный порядок могла обеспечить, по словам В. И. Ленина, «железная рука». Победа Октября не могла сразу изменить общественное сознание трудящихся, особенно крестьян, составляющих 80% населения России. В. И. Ленин подчеркивал, что мелкобуржуазный состав населения страны серьезно затруднял воспитание дисциплины и самодисциплины трудящихся. Положение усугублялось тем, что многолетняя империалистическая война привела к хозяйственной разрухе, голоду, нищете населения. Это послужило причиной того, что «элементы разложения» старого общества не смогли не «показать себя… увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляций, безобразий всякого рода».19

В марте 1918 г. народным комиссаром внутренних Дел Г. И. Петровским в Совете Народных Комиссаров был возбужден вопрос о необходимости организации советской милиции» на штатных началах. 21 марта 1918 г. на заседании Совета Народных Комиссаров, проходившем под председательством В. И. Ленина, рассматривается вопрос «О сохранении и преобразовании милиции». С докладом по этому вопросу выступил член коллегии НКВД РСФСР М.Я.Лацис. Совнарком предложил Наркомату внутренних дел выработать и внести в Совет Народных Комиссаров положение о советской классовой милиции».20

Уже 28 марта на заседании Костромского городского исполнительного комитета обсуждается вопрос «О реорганизации милиции». Исполнительный комитет постановил:

«1. Милиция объявляется в ведении комитета (губисполкома).
2. Лица, указанные губернским исполнительным комитетом как состоящие ранее на службе в полиции и судебном ведомстве, увольняются.
3. Лица, предложенные для временного замещения их должностей, военно-революционным комитетом отстраняются.
4. Обязанности уволенных возлагаются на участковых комиссаров по предложению начальника милиции и утверждаются городским исполнительным комитетом.
5. Исполнительный комитет выделяет из своей среды комиссию в составе тт. Тихомирова, Голошилова и Белова для обследования персонального состава милиции.
6. Существование рабочей охраны города признается необходимым на основании фабричной милиции.
7. Фабричным комитетам и владельцам предприятий, у коих на службе состоят члены рабочей охраны, предлагается не чинить препятствий к несению ими высоко полезной службы. Рабочая охрана именуется рабочей гвардией и комплектуется из состава Красной гвардии и фабричной милиции и начальником милиции по указанию фабричных комитетов.
8. Всякое вмешательство в действия милиции посторонних лиц, препятствующих проведению настоящего приказа в жизнь, рассматривается как противодействие Советской власти.
9. Виновные в деяниях, указанных в п. 8, подвергаются немедленному аресту и высылке из г. Костромы».21

Кроме того, на этом заседании было принято решение о подчинении отрядов Красной гвардии в оперативном отношении органам милиции.22

Это было сделано не случайно. Рост преступности, опасность контрреволюционных мятежей, принудительное осуществление социальных преобразований в городе и губернии вызвали усиленное сопротивление буржуазии. В марте 1918 года губисполком принял предложение фракции большевиков об обложении местной буржуазии единовременным трехмиллионным налогом. Костромские фабриканты и заводчики пытались сорвать выполнение этого постановления. Тогда IV Костромской губернский съезд Советов 8 марта 1918 г. решил арестовать всех саботажников, установить контроль над их складами и магазинами и предоставил губисполкому право увеличить размер налога. Контроль за выполнением этих решений был возложен на органы милиции.

Несколько позднее сокращается продовольственный паек буржуазии, тогда же остро нуждающиеся рабочие переселяются в конфискованные дома фабрикантов и крупных торговцев. При активном участии работников милиции к осени 1918 года многие семьи рабочих получили жилье в домах буржуазии. Перешли в городской фонд двухэтажный особняк на Мшанской улице, принадлежавший фабриканту Михину, дом купчихи Королевой, а также дом торговца Днепрова, дом хозяина похоронного бюро Кабанова и многие другие. Советские и партийные организации заняли гостиницы «Россия», «Пассаж» и «Москва».

Член КПСС с 1917 г. Е. Гагарина в своих воспоминаниях пишет: «В ночь с 17 на 18 августа большое количество комиссий из представителей горсовета, профсоюза, милиции опечатали все частные магазины в городе, а затем произвели учет товаров и денег. Товаров оказалось на десять с половиной миллионов рублей… Приемка товаров работниками кооперации проводилась очень быстро, и к вечеру магазины открыли свои двери для покупателей. Подводя итоги этого мероприятия, исполком Совета решил, что «…акт конфискации без всякого вознаграждения всего товара, обнаруженных денег и имущества является актом справедливого возвращения народу награбленного ранее…».23

Такая же работа проводилась органами милиции во всех уездах губернии.

Об одной такой операции в г. Галиче вспоминает член КПСС с 1918 года В. Н. Соколов: «На мою долю выпало обследовать дом и склады братьев Павловских, бывших владельцев конезаводов. При осмотре складов мы обнаружили много разных товаров: продовольствия, подошвенной кожи и т. д. Хозяева просили «покончить дело миром», предложив нам взятку деньгами… На ночь мы выставили караул, чтобы Павловские не вывезли товары за озеро, а утром милиция изъяла семь возов товаров, приготовленных к вывозу. Продовольствие и товары были сданы упродкому, «взятка» – в исполком, а Павловский арестован».24

Милиция принимала активное участие в реквизиции товаров, принадлежащих частному капиталу на железнодорожных станциях. Так, на станции Шушкодом буйская милиция под руководством Н. И. Налетова реквизировала 24 вагона с продовольствием и мануфактурой, принадлежавших местным купцам. В Буе открылась государственная торговля реквизированными товарами. Вырученные деньги пошли на зарплату рабочим и служащим.25

В начале 1918 г. много реквизиций проводил 12-й пехотный батальон ЧК, которым командовал И. Г. Смирнов, будущий начальник губернской милиции. При обысках они изъяли много денег, драгоценностей, продовольствия и оружия. Например, у фабриканта Зотова на чердаке чекисты обнаружили несгораемый сундук с деньгами, большое количество винтовок, револьверов и гранат. Немало оружия хранилось у царских офицеров, которые укрывались под видом больных в госпитале на Ивановской улице и у священников.

В начальный период на милицию возлагалось выполнение множества решений Советской власти: всевозможные взыскания, аресты, обыски, наблюдение за порядком и чистотой, вручение повесток, сбор всевозможных сведений (о судимости, благонадежности). Как явствует из отчета начальника губернской милиции Б. Л. Угаренкова, к концу 1918 г. у милиции прибавилось еще несколько функций: «…выселение и вселение в квартиры, обследование имущественного положения граждан, наблюде­ние за аппаратом частной торговли, опись имущества, оставшегося после умерших, не считая главной функции – борьбы с преступностью. За 1918 год Управление милиции ежедневно в среднем принимало по 300 посетителей. В отчете сообщалось, что «участковыми комиссарами и милиционерами за время с 1 января 1918 г. по 1 января 1919 г. взыскано разных налогов (не считая взысканий различных контрибуций): по I району – 258 493 р., по II району – 160 138 р., по III району – 191 620 р., по заволжскому району – 9522 р. За тот же период произведено до 3000 дознаний и содержалось в камерах 3365 арестованных…

Ввиду появления множества новых учреждений с функциями, еще недостаточно ясными, ввиду того, что население до сих пор с трудом разбирается в усложнившихся взаимоотношениях различных органов, милиции приходится принимать великое множество посетителей, идущих за различными справками и советами, и играть таким образом не присвоенную роль некоего справочного и консультационного органа. В добавление к сказанному необходимо отметить, что милиции приходилось принимать участие в подавлении контрреволюционных восстаний».26

В конце 1917 и начале 1918 года в Костроме и уездных городах возросла преступность – контрреволюционеры с помощью пьяных погромов, хулиганских выступлений стремились ввергнуть страну в хаос и тем самым подготовить почву для уничтожения Советской власти.

Красногвардейцы только что ликвидировали нападение на винные склады в Галиче, а 12 декабря организуется погром на костромском заводе Третьякова, откуда были назначены крупные выдачи спирта на медицинские цели. Дружинники вызвали из караула подкрепление, но прибывшая к складу рота общественной безопасности не смогла справиться с толпой погромщиков больше чем в тысячу человек. Только поздно вечером отряд Красной гвардии с завода Пло разогнал погромщиков, которые так и не смогли расхитить многого. Для предотвращения погромов ночью весь спирт выпустили в Волгу.

14 декабря отряды красногвардейцев вместе с ЧК и милицией провели обыски во всех гостиницах и ресторанах города и уничтожили множество спиртных напитков. Газета «Северный рабочий» сообщала: «Большой склад спирта и вин найден в гостинице «Кострома», несколько бутылок спирта было найдено в помещении Костромского клуба на ул. Русиной, несколько десятков бутылок вина обнаружено в гостинице «Пассаж» и меньшие запасы в других гостиницах. Все запасы красногвардейцами были уничтожены. Владелец гостиницы «Кострома» арестован».27

Наиболее характерными преступлениями для этого периода в уездах являются грабежи и разбойные нападения на железнодорожные составы с продовольствием. 9 января 1918 г. на станции Антропово было ограблено 77 вагонов с хлебом. Буйский Совет направил туда отряд Красной гвардии в 60 человек под руководством начальника уездной милиции для возвращения награбленного хлеба и наведения порядка в уезде. Несколькими днями раньше в Костроме раскрылось дело о распространении фальшивых талонов на получение муки. Во время обыска у преступников было изъято 2100 талонов. Два дня спустя милиция арестовала группу погромных агитаторов, которая провоцировала население на разгром булочной Смолина на Царевской улице.28

Пользуясь тем, что лучшая часть пролетариата сражалась на фронтах, деклассированные элементы, профессиональные преступные формирования, доставшиеся в наследство от старого мира, стали терроризировать трудящихся. В начале 1918 г. в Костроме произошла вспышка нападений, грабежей и других опасных преступлений.

В этот период немало преступлений совершалось под флагом анархизма. В феврале сотрудниками милиции была разоблачена и задержана одна из таких банд, которая совершила целый ряд грабежей и квартирных краж со взломами в г. Костроме.

15 мая при попытке задержать группу вооруженных бандитов погиб постовой милиционер Ф. И. Плахин. Похороны милиционера-героя вылились в манифестацию солидарности народа с милицией. За гробом Плахина шли тысячи костромичей. Сотрудники костромской милиции, дружинники, отдавая последние почести погибшему товарищу, поклялись отомстить за него. Артисты Костромского драматического театра, возмущенные наглостью бандитов, приняли решение дать спектакль для сбора средств в пользу его семьи.

Губисполком распорядился: бросить все силы на то, чтобы задержать убийц. Группа работников милиции под руководством Б. А. Угаренкова арестовала несколько рецидивистов, подозреваемых в преступлении. «Советская газета» 7 июня писала: «Благодаря стараниям начальника II части А. М. Айзина, после долгого упорства один из арестованных сознался и выдал остальных. В убийстве участвовали Борков, Рунтов, Преображенский и Крюков, причем стрелял в милиционера Борков. 2 июня начальник милиции Угаренков, начальник II части Айзин и милиционеры Волоснухин, Соколов и Моржилевич отправились в Кинешму, где и задержали оставшегося на свободе Крюкова».

В этих условиях борьба с уголовной преступностью становилась в один ряд с борьбой против сил контрреволюции. Вместе с тем в деятельности милиции имелись большие трудности: не было никакого опыта борьбы с преступностью, начинающие сотрудники не обладали достаточными специальными знаниями, профессиональными навыками. В то же время на стороне преступников был многолетний опыт.

 Источники и литература:

1 – История советской милиции, т. 1, М. 1977, стр. 36
2 – Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии, 1957 г., стр. 207.
3 – Там же, стр. 215
4 – Там же, стр. 214, 215
5 – ГАКО, ф. р. 2722, оп. 1, ед. хр. 1, л. 246–249
6 – Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии, 1957, стр. 215
7 – А. Конокотин. «Очерки по истории гражданской борьбы и Костромской губернии», 1927 г., стр. 13
8 – ПАКО, ф. 383, оп. 1, ед. хр. 26–а, л. 704
9 – Октябрь в Костроме, 1957 г., стр. 89
10 – Там же, стр. 91
11 – В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 35, стр. 40
12 – Л. Помбрак, М. Синяжников. «Костромские большевики в борьбе за власть Советов, 1957 г., стр. 83
13 – Вестник НКВД, 1918, № 7, стр. 15
14 – Во имя победы революции, 1984, стр. 42
15 – Петроградский Военно-революционный комитет, т. 1, М. 1957, стр. 173
16 –Северный рабочий, № 22, 28.01.1918 г.
17 – Информационный листок НКВД, ЦГАОР СССР, ф. 393, оп. 3
18 – ЦГАОР СССР, ф. 393, оп. 6, д. 50, л. 3
19 – В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 36, стр. 195.
20 – История советской милиции, М. 1977, стр. 43
21 – Советская газета, № 30, 31 марта 1918 г.
22 – Октябрь в Костроме, 1957, стр. 87
23 – Там же, стр. 9
24 – Там же, стр. 112
25 – Там же, стр. 182
26 – ГАКО, ф. 3215, оп. 2, дело 662, л. 114-115
27 – Северный рабочий, 16 декабря 1917 г., № 142
28 – Северный рабочий, 16 ноября 1917 г., № 119

История архива костромского края

История создания архива тесно связана с историей преобразований в системе государственного управления. Ведомственные архивы казенных учреждений обязаны своим появлением Генеральному регламенту 1720 г. Петра I. Значительными архивохранилищами на территории Костромской губернии являлись архивы канцелярии губернатора, губернского правления, казенной палаты, чертёжной комиссии, статистического комитета, духовной консистории.

Во второй половине XIX в. в обществе возникла потребность в широком использовании архивных источников учеными и любителями старины. По положению комитета министров «О губернских исторических архивах» в июле 1885 г. в Костроме одной из первых в России была создана Костромская губернская ученая архивная комиссия (КГУАК). Архивной частью работы комиссии по собиранию, исследованию, описанию и публикации письменных источников занимались ученые и краеведы: Н.Н. Селифонтов, И.В. Миловидов, И.Д. Преображенский, Д.П. Дементьев, Н.М. Бекаревич, Н.И. Коробицин, И.В. Баженов, Н.Н. Виноградов и другие. Созданный при ней архив насчитывал более 50 тыс. дел, и впоследствии стал основой документальной коллекции губернского архива.

Работу по изучению и распространению знаний по истории костромского края продолжили члены созданного в 1912 г. Костромского научного общества по изучению местного края (КНОИМК). После Февральской и Октябрьской революций, в годы гражданской войны они спасали архивы упраздненных учреждений, церквей, монастырей, помещичьих имений.

Декретом Совета Народных Комиссаров (СНК) «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР» от 1 июня 1918 г. был создан Государственный архивный фонд республики, в который вошли архивы всех организаций царского и Временного правительств.

В ноябре 1918 г. уполномоченным Главархива по Костромской губернии назначили председателя КНОИМК Е.Ф. Дюбюка, а члены общества стали первыми добровольными архивными сотрудниками.

По декрету СНК от 31 марта 1919 г. архивы губернии составили «особый единый губернский архивный фонд». В том же году на посту уполномоченного Главархива по Костромской губернии Е.Ф. Дюбюка сменил Ф.А. Рязановский. При нем был утвержден штат архивного бюро из 8 единиц для губернского и уездных архивов и создан общественный Совет, членами которого стали представители научного общества, музея местного края, университета, библиотеки, губернского отдела просвещения. Среди первых архивистов были ученые и краеведы С.М. Бонди, Е.Ф. Дюбюк, И.А. Рязановский, Л.Н. Казаринов, Н.Г. Вознесенский.

Проблемы финансирования и недостаток помещений, специалистов, транспорта затрудняли работу по спасению и приему документов. На присланные в 1918 г. Главархивом 5 тысяч рублей из усадеб Нероново и Патино Солигаличского уезда вывезли личные архивы помещиков Черевиных и Купреяновых. Документы хранились в неописанном состоянии.

Поступавшие документы размещались в музее местного края, в архивах упраздненных духовной консистории, губернского статистического бюро, казенной палаты и еще в двух десятках не пригодных для работы помещениях. Только в 1921 г. губернский исполнительный комитет отвел под архив здание Салтыковской Николаевской церкви на территории Богоявленского Анастасиина монастыря.

Несмотря на сложности, постепенно складывался крупный комплекс документов государственных, общественных, сословных и частных учреждений, отражавших административную, служебную, финансовую, хозяйственную, духовную и культурную историю губернии. Особый интерес представляли фонды Костромской приказной и Большесольской посадской изб, Чухломской воеводской, Костромской и Галичской провинциальных канцелярий, усадебных коллекций помещиков Вяземских, Грамматиных, Ярлыковых (Ерлыковых), рукописных книг XV — XX вв. Часть документов этих фондов была передана в центральные архивы страны в середине XX в.

В 1921 г. губернский архив впервые поставил на учет фонды советских учреждений, приняв некоторые из них на хранение. С этого момента произошло разделение фондов на дореволюционный, или исторический, архив и архив Октябрьской революции.

30 января 1922 г. по Положению о Центральном архиве РСФСР губернский архив со штатом 10 человек, из которых 4 работали в Костроме, остальные — в уездах, стал отделом губернского исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. А в следующем году создается губернское архивное бюро.

В 1924 г. архивное бюро получило предписание о выделении фондов или их частей в политическую секцию, позже названную секретным архивом. К этому времени в архиве насчитывалось 335 фондов, в том числе 316 дореволюционного периода и 19 — советского. Пополнение происходило очень быстро: спустя 2 года общее количество фондов увеличилось до 784.

В 1925 г. архиву была передана часть Богоявленского собора Богоявленского Анастасиина монастыря. К 1927 г. архив размещался в нескольких архивохранилищах: в Богоявленском соборе, Салтыковской церкви, полуподвальных помещениях на ул. Луначарского (ныне пр. Мира) и в здании бывшего губернского исполнительного комитета (пл. Советская, 1).

Постановлением ВЦИК от 14 января 1929 г. Костромская губерния была ликвидирована, и часть ее территорий вошла в Ивановскую промышленную область, как Костромской округ. При окружном исполнительном комитете было создано архивное бюро. В этом же году из подвальных помещений фонды переехали в Троицкую церковь рядом с Богоявленским монастырем. Все помещения архива были мало приспособлены к хранению документов и работе с ними.

После ликвидации округов в 1930 г. архивное бюро передало руководство архивным делом в районах местным органам власти. Окружное бюро было реорганизовано в Костромское городское архивное бюро.

В марте 1936 г. образовалась Ярославскую область, в состав которой вошел г. Кострома. Костромской архив стал Костромским отделением Ярославского областного архива. К этому времени все фонды были сосредоточены в Богоявленском соборе. Архив имел следующую структуру: архив Октябрьской революции и профсоюзного движения, исторический архив, секретный архив, архивно-справочная библиотека.

Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 16 апреля 1938 г. вся архивная система государства была передана в подчинение Народного комиссариата внутренних дел СССР (НКВД), с 1946 г. — Министерство внутренних дел СССР (МВД). К этому времени в архиве хранилось 1968 фондов, из которых 742 относились к дореволюционному периоду.

С марта 1941 г. Костромское отделение стало филиалом Государственного архива Ярославской области.

В начале Великой Отечественной войны в Костромской архив были эвакуированы материалы Выборгского филиала ЦГА Карело-Финской ССР, Петрозаводского архивного отдела и Мурманской области. В свою очередь часть костромских фондов отправили в Казань. Несмотря на войну, плановая работа архива не прекращалась.

13 августа 1944 г. постановлением Президиума Верховного Совета СССР была образована Костромская область, и Костромской филиал Государственного архива Ярославской области стал Государственным архивом Костромской области.

Административно-территориальные преобразования повлекли за собой возврат костромских фондов из архивов соседних областей. В то же время часть фондов костромского архива выбыла в Центральные государственные архивы: древних актов, литературный архив, военно-исторический архив и архив Красной армии, в архивы Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Архангельска, Горького, Новосибирска и Ярославля, Костромской партархив обкома ВКП(б). Общей сложностью «непрофильных» фондов оказалось около 170. В это же время проходила реэвакуация костромских документов из Казани.

К 1947 г. было проведено топографирование документов архива. На протяжении ряда лет в областном архиве, также и в архивах других областей, проводилась научно-техническая экспертиза документов по отборочным спискам. К сожалению, кроме документов, не имеющих научно-исторического значения, отбирались к уничтожению и ценные документы. В одном только 1946 г. было уничтожено 96122 ед. хр. дореволюционных документов.

По заданию промышленного отдела обкома ВКП(б) и Главного управления МВД СССР выполнялись тематические выявления документов о ресурсах строительных материалов и полезных ископаемых на территории области, о проведении национализации земли в первые годы советской власти. В 1945 г. продолжали составлять картотеку со сведениями о гражданах, лишенных избирательных прав. Велась подготовка сборников документов: «Комитеты бедноты Костромской губернии», «30-летие Великой Октябрьской социалистической революции в г. Костроме и Костромской губернии», «Кострома в годы гражданской войны». 30-летию архивного строительства в СССР в июне 1948 г. посвятили выставку документов.

При отсутствии специального помещения для читального зала архив принимал исследователей в рабочих кабинетах. И только в 1951 г. для него было отведено и оборудовано отдельное помещение. Хранилище секретных фондов, в котором находился 151 фонд с 31001 ед. хр., располагалось в колокольне собора. В 1952 г. был создан методический уголок, который начал комплектоваться специальной литературой. Этот год в истории архива примечателен еще и тем, что помещение усыпальницы собора полностью освободили от овощехранилища и отдали архиву, сделали ремонт стеллажей и покрасили купола собора.

К 1955 г. в архиве была закончена проверка наличия и состояния документов отдела фондов Октябрьской революции и социалистического строительства, дореволюционных и секретных фондов. В архиве хранилось 3494 фонда с 929644 ед. хр.

В 1950 — 1960-е гг. был подготовлен «Справочник по административно-территориальному делению Костромской области с 1917 по 1955 гг.».

В 1960-е гг. были составлены списки учреждений и организаций — источников комплектования, имеющих научно-историческое и народнохозяйственное значение.

В начале 1960-х гг. архивистами были подготовлены к публикации следующие сборники документов: «Крестьянское движение в Костромской и Владимирской губерниях в 1825-1864 гг.» (совместно с Государственным архивом Владимирской области), «Рабочий контроль и национализация промышленности в Костромской губернии», «Костромичи в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции», «Культурное строительство в Костромской губернии» (совместно с сотрудниками Костромского историко-архитектурного музея-заповедника»).

Значительным событием в жизни архива и исследователей стало издание в 1962 г. путеводителя по фондам Костромского архива.

В 1962 г. произошла реорганизация государственной системы архивных учреждений. Архивы были переданы из системы МВД в систему исполнительных органов власти на основании постановления Совета Министров РСФСР N 1424 от 25.11.1961 г. об организации Главного архивного управления при Совете министров РСФСР и архивных отделов при Советах Министров автономных республик, в составе краевых и областных исполкомов. Решением исполкома Костромского облсовета N 172 от 24 февраля 1962 г. в его составе был организован архивный отдел с подведомственными ему: Государственным архивом Костромской области, филиалами в гг. Галич и Шарья и 25 районными государственными архивами.

Через организации выставок, публикации статей в СМИ, чтение лекций, в том числе на темы дореволюционной истории, был открыт массовый доступ к документам. В интересах народного хозяйства сотрудники занимались выявлением документов по истории развития железных и шоссейных дорог, о залежах полезных ископаемых, о хмелеводстве и т.д. Внутреннюю научную работу ориентировали на создание и совершенствование научно-справочного аппарата к документам, систематического каталога.

В августе 1965 г. при архивном отделе была организована хозрасчетная группа, занимавшаяся комплектованием документов в организациях на договорных началах. Позже она была включена в структуру архива. Физическое состояние документов не всегда отвечало требованиям хранения, поэтому в 1969 г. появилась лаборатория микрофотокопирования и реставрации документов со специальным оборудованием. С 1983 г. лаборатория стала заниматься созданием страхового фонда и фонда пользования.

За период с 1961 по 1970 г. в архив было принято 37849 дел организаций — источников комплектования. Ведущее место среди них заняли документы органов государственной власти и управления, сельского и лесного хозяйства, промышленности, планирования и статистики. Со временем хранилища были заполнены, и в 1974 г. началось строительство типового архивного здания на 1,5 млн. дел. Оно велось очень медленными темпами.

Проверка наличия и состояния документов архива, проведенная в 1975 — 1977 гг. по заданию Главного архивного управления при Совете Министров РСФСР (письмо N 1/743-И от 04.11.75), показала, что на хранении находилось 956915 дел в 3277 фондах, из них 2205 -фонды советского периода.

16 августа 1982 г. в здании областного архива произошел пожар, была уничтожена или повреждена значительная часть архивных документов. Перед пожаром на хранении находилось около 1 млн. дел. В результате пожара утрачено 1/3 часть фондов, особенно пострадали фонды периода после 1917 г.

Все сотрудники прекратили свою обычную работу и приступили к эвакуации и разборке пострадавших документов. Им помогали архивисты соседних областей, работники учреждений г. Костромы, студенты, военнослужащие.

Спасенные от пожара документы размещали во временно предоставленных помещениях, оборудованных для первичной разборки документов и очистки их от грязи и пепла: на комбинате «Росторгмонтаж», заводе Деревообрабатывающих станков, шинно-обменном пункте, маслобойном заводе, в подвале дома N 26 по ул. Симановского, сохранившейся части областного архива, на судомеханическом заводе, в профессионально-техническом училище N 6, помещении управления «Сельхозмонтаж». Удалось спасти лишь 235 тыс. дел и около 30 тонн россыпи.

Перед архивом стояла одна основная задача — спасение уцелевших документов. Был разработан план «Основных мероприятий по ликвидации последствий пожара в Государственном архиве Костромской области на 1982 — 1985 гг.». С 1983 г. началось фондирование, описание, дезинфекция, реставрация и микрофильмирование уцелевших от пожара документов. Одновременно проводилась работа по восполнению фондов госархива Костромской области, утраченных при пожаре, за счет копирования документов по истории Костромского края, хранившихся в государственных архивах Вологодской, Горьковской, Кировской, Ивановской и Ярославской областей, ЦГИА СССР, ЦГАОР СССР, ЦГАНХ СССР, ЦГА РСФСР.

В 1984 — 1985 гг. из временных архивохранилищ уцелевшие после пожара документы были перевезены в новое здание.

Работа по устранению последствий пожара перестроила весь механизм деятельности костромского архива. Тем не менее, с 1985 г. архив возобновил планомерное комплектование документами ведомственных и районных архивов. Всего на хранение поступило из ведомств, районных архивов и галичского филиала 112297 дел. В 1992 г. филиал в г. Галиче был ликвидирован в связи с аварийным состоянием его здания. В 2001 г. филиал Государственного архива Костромской области в г. Шарье был ликвидирован, а его документы переданы в ведение администрации г. Шарьи.

С 1992 г. ведется работа по рассекречиванию фондов, 2514 дел периода до 1917 г. переведены на общее хранение.

Возобновилась научно-публикаторская деятельность архива: с 1991 г. начинает выходить историко-краеведческий журнал «Костромская старина», проводятся Григоровские чтения и Бочковский семинар в память известных костромских краеведов. Архивисты участвуют в научных конференциях, публикуются в периодических изданиях и сборниках: «Отечественные архивы», «Вестник архивиста», «Родина», «Генеалогический вестник», «Губернский дом», «Ветлужская сторона», «Светоч», «Вестник КГТУ», «Пыщугане», «Градоначальники Костромы», «Костромской район: вехи истории», «П.А. Малинина: эпоха и личность» и др. Были подготовлены к изданию и переизданию книги: «Празднование 300-летия царствования Дома Романовых», «Воспоминание о путешествиях высочайших особ в пределах Костромской губернии» священника Е.П. Вознесенского, «Сказание о спасении от поляков Михаила Федоровича Романова и о подвиге крестьянина Ивана Сусанина», Е.Ф. Дюбюк «Предвесеннее», А.А. Григоров «Без Костромы наш флот не полон…», «Писцовая книга по г. Костроме 1627/28 — 1629/30 гг.», П.П. Свиньин «Американские письма и дневники (1811 — 1813 гг.)».

С 1995 г. на базе архива проводится архивоведческая и источниковедческая практика для студентов исторического факультета Костромского университета им. Н.А. Некрасова.

С целью совершенствования и ускорения поиска архивной информации с 1996 г. начинают создаваться электронные базы данных: «Архивная опись», «Ревизские сказки», «Метрические книги», «Родословец», «Рукопись», «Алфавиты о рождении, г. Кострома» и др.

С 2000 г. архив комплектуется документами по личному составу ликвидированных организаций. В 2004 г. создан отдел документов по личному составу.

К моменту подготовки справочника в областном архиве существуют отделы: информационно-поисковых систем и автоматизированных архивных технологий; отдел обеспечения сохранности; отдел реставрации, переплета и микрофильмирования; отдел использования и публикации; отдел комплектования, ведомственных архивов и делопроизводства, отдел кино-, видео-, фото-, фоно- и машиночитаемых документов, отдел документов по личному составу.

***

На 1 января 2005 г. в архиве числится 2469 фондов, из них 725 периода до 1917 г.

Состав фондов Государственного архива Костромской области. Архив хранит документы органов государственного управления, сословного, земского и городского самоуправления, органов суда и прокуратуры, военных учреждений и воинских частей, органов полиции и жандармерии, хозяйственно-экономических учреждений, организаций и предприятий, органов просвещения, учебных заведений, медицинских учреждений, фондов духовного ведомства, фонды документов личного происхождения периода до 1917 г.

Объектом описания в справочнике является фонд. Фонды сгруппированы в 21 раздел. В основу систематизации положен классический признак отраслевой принадлежности фондообразователя, кроме того, в справочник включены фонды документов личного происхождения.

Внутри разделов характеристики фондов располагаются по периодам с учетом ранга и типа фондообразователей, и по алфавиту географических названий.

Основа справочника — аннотация на документы фонда. Индивидуальные аннотации составлены на каждый фонд. От групповых характеристик пришлось отказаться, т. к. многие документы, вошедшие в описи фондов, погибли во время пожара 1982 г., и степень утраты документов в однотипных фондах различна. Цель составителей справочника заключалась в том, чтобы отразить все разнообразие видов источников, имеющихся в архиве.

Формуляр описательной статьи: название фонда, N фонда, объем, хронологические рамки фонда, аннотация документов. Название соответствует последнему официальному наименованию фонда в учетных документах. В аннотацию вошли наименования документов, сохранившихся после пожара. При составлении аннотаций структурирование информации велось по темам, иерархии видов источников или информационных групп.

При подготовке аннотаций в основном были использованы описи, существовавшие до 1982 г. и карточные описи, составленные при фондировании и описании документов, пострадавших при пожаре. Сохранность дел различна — с минимальной и максимальной утратой информации. Проверка соответствия всех заголовков дел в описях их фактическому содержанию проведена только по фондам, в составе которых сохранилось от одной до пяти единиц хранения.

Справочник снабжен указателями: наименований должностей, учреждений и организаций, географическим и именным указателями, списком фондов по порядку номеров и списком фондов, документы которых были утрачены во время пожара. Именной и географический указатели составлены на информацию, содержащуюся в названиях фондов.

В качестве приложений составлена справка по административно-территориальному делению вплоть до 1918 г., статьи о составе и содержании научно-справочной библиотеки архива и архива кино-, фото-, фоно- и видеодокументов.

В подготовке аннотаций для справочника принимали участие: Н.Г. Бровкина, И.В. Герфанова, Г.В. Давыдова, Н.А. Дружнева, Л.А. Ковалева, О.А. Курашова, Е.А. Никитина, Л.А. Поросятковская, Г.В. Рычкова, О.И. Ситнянская.

Составители предисловия и указателей: Г.В. Давыдова, Н.А. Дружнева, Л.А.Ковалева, О.Н. Комаров, М.Г. Кузнецова, Л.А. Поросятковкая, А.А. Штальберг.

Статьи о содержании архива кино-, фото-, фоно- и видеодокументов подготовила М.Г. Кузнецова, о научно-справочной библиотеке М.С. Недомарацкая.

Государственный архив Костромской области — самое крупное хранилище исторических документов на территории области. Здесь сосредоточены архивные источники с XV в. по настоящее время.

Государственный архив Костромской области.

Откуда есть и пошла земля Шангская

Трехсотдевяностолетний юбилей смело могут отмечать многие села и деревни нашего Шарьинского района. А почему? Да потому, что в 1616 году была проведена первая перепись населенных пунктов и жителей в Поветлужье.

В Москве есть архив древних актов. В делах Поместного приказа хранится дозорная (переписная книга № 345) Ветлужских станов. Этот малоизвестный исследователями документ полностью еще не опубликован и представляет большой интерес для истории Шарьинского района.

Краевед и исследователь нашего края Д. Белоруков работал в Москве с этой рукописью. Вот что он пишет: «С трепетом листаешь эту уникальную книгу в переплете из телячьей кожи, похожую на маленький сундучок. Листы ее закапаны воском, края опалены огнем. Удивительно, как она уцелела от многочисленных московских пожаров! Свидетельницей стольких событий она была!»

Давайте заглянем в далекое прошлое нашей страны.

С 1598 года в России царствует Борис Годунов. Однако в начале ХVII века династия Годуновых была устранена от управления государством. 1609 год. Смутное время. Польская интервенция. Настало в Русской земле такое бедственное время, какого она еще не знала во все продолжение своего существования.

Даже нашествие татар не казалось для народа так убийственно. Тогда, при страшных ханах, были у русского народа его защитники – государи. Теперь же царя не было, и оттого было везде ужасное безначалие.

При таком множестве врагов и разрозненности областей русских, при безвластии, казалось, настала пора распада могущественного государства. Но именно здесь, в этом, казалось бы, безвыходном положении и явилась наружу та сила, которая всегда одушевляла русских и доставляла им победу над врагами их: явилась непоколебимая вера их в Бога и надежда на святую помощь Его. Опасность, угрожающая этой вере от чужеземных завоевателей, стирала разногласия между русскими областями и русским народом, объединила их в одном стремлении защитить себя и Россию без чужой помощи. Первым призывом к этому соединению был священный голос патриарха Гермогена. А потом, когда его не стало, призывные грамоты к восстанию за веру отцов писались в Троице-Сергиевой лавре и рассылались по всем городам. Но нигде они не подействовали так сильно, как в Нижнем Новгороде. Там жил тот, кто был назначен Провидением быть факелом во тьме. Это был земский староста, мясной торговец – купец Кузьма Минин Сухорукий.

Во время чтения Троицкой грамоты в соборной церкви Минин, воодушевленный пламенным усердием к Отечеству, воскликнул к народу, бывшему в церкви: «Вступимся за православную веру и поможем Московскому государству»» И народ ответил: «Умрем за Русь святую».

Лучшим русским воеводой в то время был князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Люди выбрали его.

Весна 1612 года выдалась поздняя, холодная. Но что русскому человеку холода. Не единожды, и до, и после, именно холода, морозы были на стороне русских, помогали побеждать врагов. В конце апреля ледостав на Волге был такой же крепкий и прочный, как в зимние месяцы. Реки в то время были единственными торными дорогами. Волга, сохранившая прочный лед, пустила новый поток: горячий, живой, людской. Тысячи восставших вооруженных людей с верой в Бога и огромной любовью к Родине шли на освобождение государства Московского, святой Руси от врага.

«Умрем за святую Русь!» И умирали под стенами Кремля, на полях и дорогах русских, гибли в болотах костромских. Люди русские гибли, умирали за святую Русь, но все-таки не было среди них полного единения, не было крепкой единой силы, соединившей бы их, – царской власти, царя. И – новые испытания. Поздняя весна. Только в конце мая отсеялись, только поднялись всходы, только обрадовалась земля теплу. И новый удар, пожалуй, посмертельнее, чем польско-литовское нашествие. В конце июля пришли холода, ударили морозы. В начале сентября установился постоянный снежный покров. Зерновые погибли, начался падеж скота. На землю русскую пришел страшный голод.

21 февраля 1613 года царем был избран Михаил Федорович Романов, а 11 июля 1613 года было венчание на царство.

Невозможно описать, в каком жалком состоянии было государство, принятое 16-летним юношею. Казна была разграблена, Великим Новгородом владели шведы, Смоленском – поляки, Астрахань — под властью казацких атаманов. Одним словом, положение русских людей казалось безвыходным. Но, твердо веря в помощь Божию, они не унывали и с этой всеоживающей верою принялись вместе с молодым царем за устройство разоренного царства. Стали изгонять врагов из земли русской, налаживать деловые связи с дружескими государствами.

Одной из главных забот государя было приведение в порядок государственных доходов, которые в смутное время пришли в совершенное расстройство. Многие из жителей в разоренных городах и селах, чтобы не платить царской подати, разбежались в другие города и скрывались там у родственников. Были такие, которые отдавали себя в запись боярам или монастырям, только бы не платить ничего в казну. Воеводы и приказные люди, вместо того, чтобы останавливать такие беспорядки, еще больше увеличивали их своими несправедливостями и обидами невинных людей. Чрезвычайно трудно было разобраться во всей этой неразберихе. И для того государь созвал Земский собор, на нем решили послать в города и веси писцов и дозорщиков, чтобы они по правде и без взяток осмотрели и описали все города, села и деревни.

Дозор (дополнительная перепись) всех населенных пунктов и жителей в них в Поветлужье был произведен в 1616 году. Перепись в наших краях проводили присланные из Москвы писцы Семен Сытин и Леонтий Сафронов.

На 171 листе дозорной книги есть заголовок: «В Унженском уезде по реке Ветлуге станы черные». В то время территория Поветлужья в административном отношении входила в Унженский уезд (сейчас село Унжа в Макарьевском районе) и была разделена на пять станов. Слово «стан» сохранилось с глубокой старины, от времен, когда князья и их наместники объезжали подвластную им землю для сбора дани, суда и расправы. Они останавливались в определенных местах, называвшихся станами.

В дозорной книге 1616 года станы Поветлужья названы «черными», то есть в них жили черносошенные крестьяне, платившие государственные подати, но которые лично были свободны и не имели над собой ни вотчинников, ни помещиков. Черные земли здесь принадлежали московскому государю.

На территории бывшего Богородского стана центром был погост Богородский, называвшийся по имени стоявшей здесь деревянной церкви во имя Рождества Богородицы. Позже этот погост после смерти первого его владельца князя Ф.И. Мстиславского, умершего бездетным, был пожалован боярину Зубову, служившему дворецким (управляющим) патриарха России – Филарета – отца царя Михаила Федоровича, село стало называться Богородским-Зубовом.

В переписной книге далее читаем на странице 191: «Погост Никольский на речке на Шанге, а на погосте церковь Николая-чудотворца древяна клецка, а церковные образа, свечи, книги и все церковное строение приходных людей, да деревни: Абросимов, Дьяково, Никонов, Кузнецово, Талица, Бараниха, Бородино, Решетиха, Середняя, Поповка, Илькино (Женихово)».

Вот откуда, вот с какого времени – с переписи 1616 года и пошло летоисчисление не только нашему селу Николо-Шанге, но и всем населенным пунктам Поветлужья.

В 1785 году в селе была построена вторая деревянная церковь – Флоровская. Примерно к тому же времени относится создание в Костромской губернии Ветлужского уезда с его подразделениями – волостями, а на месте древней деревянной Никольской церкви в 1806 году была выстроена каменная церковь с колокольней.

Село Николо-Шанга, расположенное на оживленном тракте, — торговое село, и в нем еженедельно проводились базары. Здесь было три дегтярных завода и находилось правление Никольской волости.

Уже в 60-е годы ХIХ столетия в Шанге существовали церковно-приходская и земская школы. Так небольшой погост превращался в политический, экономический и культурный центр. Население проживало по среднему течению реки Ветлуги с притоками Большая и Малая Шанга, Шарья, Нюрюг. Лесные массивы принадлежали помещику Федору Николаевичу Лугинину. Большинство крестьянских семей не могло прокормиться на наделенной земле, и потому мужчины работали на заготовке, вывозке и сплаве леса. Только немногие крестьяне могли прикупить земли на лесных гарях. В начале ХХ века часть крестьян уходила на заработки в город или на строительство железной дороги.

Пройдет время и, возможно, кто-то из юных, читающих эти строки, проникшись любовью к своей малой родине и увлекшись историей родного края, работая с древними рукописями в архивах, обнаружит новую, более раннюю дату упоминания о селе Николо-Шанге.

Е. Мосеева, библиотекарь, с. Николо-Шанга.
«Ветлужский край» №3 от 8 сентября 2006 года

Василий Ярославич (1236/1241—1276)

Великий князь Василий Ярославич. Рис. В. П. Верещагина.
Великий князь Василий Ярославич. Рис. В. П. Верещагина.

Василий Ярославич был младшим сыном великого князя киевского и владимирского Ярослава Второго Всеволодовича и смоленской княжны Ростиславы Мстиславовны. Родился в городе Владимире. До смерти старшего брата, Ярослава Ярославича, княжил в Костроме.

Возможно, что Кострома была получена Василием Ярославичем по разделу, произведенному его дядей великим князем Святославом Всеволодовичем в 1246 году.

В 1268 году Василий женился, венчал его в церкви Феодора в Костроме епископ Ростовский Игнатий.

В 1271 г. разгорелся конфликт между великим князем Ярославом Ярославичем и новгородцами, а Василий, из соперничества с братом, встает на сторону новгородцев. Он поехал в Орду, сообщил хану, что правы новгородцы, а Ярослав виноват, и вернул с дороги татарские войска, которые уже были отправлены на новгородцев. Таким образом, Василий Ярославич отклонил от города Новгорода большую беду — нашествие татар, войска которых призывал против жителей Новгорода его брат Ярослав. Оказав Новгороду такую услугу, Василий Ярославич надеялся без всякой борьбы и лишних споров быть выбранным на княжение этого вольного города. Так князь Ярослав Ярославич вынужден был скрепить мир с новгородцами, сам поехал в Орду, но умер в 1272 г. на обратном пути.

Однако против ожидания князя костромского, в Новгороде сел его племянник, Дмитрий Александрович Переяславский, сын Невского. Татищев писал, что князь потребовал уничтожения грамот, которые были даны Ярославом Ярославичем новгородцам, а Дмитрий согласился княжить новгородскими землями по воле горожан. Но Василий Ярославич не желал уступать своих прав. Он с помощью татар и своего племянника, Святослава Ярославича тверского, силой заставил новгородцев признать его князем. Он пошел войной на новгородские уделы, взял Торжок, пожег многие хоромы, посадил своего тиуна. Торговля с Суздальской землей была прекращена, купцов новгородских схватили, а хлеб в городе сильно подорожал.

Зимой 1274/1275 годов хан Менгу-Тимур провёл большой поход против Литвы. По пути туда были разорены смоленские земли, обратно — курские. В княжение Василия была проведена вторая (в Смоленске первая) перепись населения Руси для уплаты дани. Также в правление князя в 1274 году был созван собор русских епископов для восстановления церковных уставов.

Василий умер в Костроме в январе 1276 года, прокняжив всего четыре года. Тело его погребено там же, в церкви Феодора Стратилата, придельной к Успенскому собору. Великое княжение перешло к Дмитрию.

https://ru.wikipedia.org

Джурович, Васо Миланович

Родился 8 июня 1922 (позже, при поступлении в гимназию, год рождения был изменён в метриках на 1924) в югославском городе Андриевица (ныне Черногория). В возрасте 17 лет ушёл из родительского дома после начала войны с Германией в апреле 1941 года на албанский фронт. После капитуляции Югославии ушёл в партизанское подполье, в составе черногорского партизанского движения участвовал в восстании 13 июля против итальянских и албанских оккупантов. За годы войны Васо прошёл боевой путь от рядового пулемётчика до комиссара отдельной роты ПТР 5-й черногорской пролетарской ударной бригады. Был ранен и контужен, за боевые заслуги был награждён тремя орденами и 31 медалью Югославии, СССР и России.

В феврале 1946 года Васо в звании старшего лейтенанта Югославской народной армии по договорённости правительств СССР и Югославии направляется на учёбу в Костромское военно-химическое училище Советской армии. После охлаждения отношений между СССР и Югославией Джурович продолжил службу в Советской армии и дослужился до звания майора, после чего вышел в отставку. В 1957 году вернулся на родину, но был сразу же арестован за просоветские взгляды,и позже бежал из страны в Венгрию, а затем вернулся в СССР, где и остался жить.

В 1958 году Васо Джурович поступил в Костромской сельскохозяйственный институт на зоотехнический факультет, который закончил с отличием. Далее он продолжил обучение в аспирантуре и защитил кандидатскую диссертацию, после чего устроился главным зоотехником в Костромское ОПХ «Минское», заведующим отдела животноводства. Там он занимался научно-исследовательскими работами по улучшению молочной костромской породы коров. В течение 34 лет Джурович руководил отделом животноводства Костромской ГОСХОС (в настоящее время — НИИСХ).

Джурович опубликовал более 150 научных трудов, а также множество статей в газетах Советского Союза и Костромской области. Однако настоящую славу ему принесло одомашнивание лося: при его непосредственном участии (а также таких ученых и животноводов, как Е.П. Кнорре, А.П. Михайлов, П.Н. Витакова) была создана Костромская лосеферма, а также подготовлено первое в мире учебное пособие по лосеводству. В Костромской государственной сельскохозяйственной академии был введён курс изучения лосеводства. Работа по одомашниванию лосей была начата еще в Коми АССР (Якша) Евгением Павловичем Кнорре, но именно в деревне Сумароково Костромского района его ученик Анатолий Павлович Михайлов и его ближайший соратник Васо Миланович Джурович добились того, что лоси не содержатся постоянно в условиях стойла, а могут выбирать, пополнить популяцию диких лосей или остаться жить с человеком. Одной из новинок стал сигнал лосям возвращаться на ферму сначала по звуку горна, а затем — и по радиосигналу.

В постсоветские годы лосеферма в Сумарокове избежала экономического краха и закрытия, став коммерческим предприятием: в санатории имени Ивана Сусанина туристы стали лечиться лосиным молоком, о свойствах которого писал тот же Джурович. В 2005 году Васо Милановичу Джуровичу было присвоено звание Заслуженного работника сельского хозяйства Российской Федерации[2].

До конца своей жизни Васо Джурович возглавлял Костромское общество русско-сербско-черногорской дружбы. В городе эти отношения на слуху: одна из новейших улиц даже получила название Черногорской.

Скончался 22 января 2014 в Костроме. Похоронен 29 января на Ярославском кладбище г. Костромы.

Внук Васо Милановича Джуровича — музыкант-фольклорист, исполнитель традиционного фольклора южнославянских народов Милош Ловченский.

Черная волость Костромского уезда XV в.

Ю. Г.  Алексеев

Монастырские акты XV в., связанные с Костромским уездом,1 позволяют проследить некоторые черты черной волости этого вре­мени и тем самым уточнить и дополнить наблюдения, сделанные на основе изучения переяславских актов.2 Акты XV в. содержат сведения о волостях, граничивших с землями Троицкого Сергиева и Чудова монастырей. Троицкие вотчины были в XV в. располо­жены в южной части Костромского уезда, в Нерехотском усольи (села Федоровское, Юринское, Кувакино и Поемсчье) и в его се­верной части — у Соли Галицкой (село Гнездниково). С этими вотчинами граничили земли Нерехотской волости и волостей Верх­ний Березовец и Залесье (последние две волости в конце XV в. представляли собой, по-видимому, одно целое). Сельцо Чудова монастыря Клеоиинское граничило с землями Плесской волости. Что же говорят об этих волостях акты XV в.?

Как и в Переяславском уезде, основной ячейкой волости является крестьянская деревня — владение волостного человека. «А нынече, господине, на той земле хрестияне великого князя Феодотко, да Михаль Жировкин, да Микитка Феодотов сын поста­вили три деревни, а в деревне до двору»,— жалуется судье на крестьян Нерехотской волости в конце XV в. троицкий старец Иринарх («Елинарх»), посольский села Федоровского.3 Крестьяне «ставят» однодворные деревни, сын селится отдельно от отца. Перед нами картина, вполне аналогичная той, которую в это же время можно наблюдать и в Переяславском уезде. В представле­нии волостного человека деревня («земля») — прежде всего именно индивидуальное хозяйство. « … на той земле Буракове жил Бурак»;4 « …в той земле в Маткове жил Федор слободчи к…» ;5 « … земля Мичково Залесская волосная… жил, госпо­дине, тут Мичко»;6 «…отець мои… Иван жил в той земле в Но­скове . . . в той земле (Носкове, — Ю. А.) жил Федор Носко»;7 «земля Шипулино Залесская волосная… жил туто Шипуля»,8 — так говорят в конце XV в. о прежних владельцах спорных с Троиц­ким монастырем земель крестьяне волости Верхний Березовец — «люди добрые старожильцы», «помнящие» за 50—60 и больше лет. Хозяин деревни-двора ведет свое хозяйство самостоятельно: «И тот, господине, Нелидко припустил тое земли к собе сего лета… в яровое поле, впустил четверти на три, а в паренину на четверть», — говорит троицкий старец Геронтий о нерехотском крестьянине Нелидке Шубине.9 Волостные люди могут вести хо­зяйство и совместно — вдвоем.

Простейший случай подобного рода — в Плесской волости, где в 1505 г. Ивашко и Федько Петелины дети Солонинина «покосили. .. пожню… на тритцать копен… да лес посекли и ярыо посеяли к своей деревни к Зубцову».10 Здесь перед нами — совместное хозяйствование двух братьев, видимо не разделившихся после смерти отца. Вдвоем они отваживаются на довольно трудо­емкое предприятие — расчистку леса для расширения своей пашни (видимо, здесь речь идет о подсеке). Совместно вести хозяйство могут и не только братья. В 80-х годах XV в. крестьяне волости Верхний Березовец Лаврок Фалелейков сын и Торопец Степанов сын Понафидина «поорали., да и посеяли пустошь Кашино».11 На одном из судебных процессов 90-х годов в волости Верхний Березовец старожилсц-знахорь Есюня Костин «тако рек»: «жил, господине, на Оглоблине отець мои Костя с Павлом (Захарьи­ ным сыном )… а тому лет с пятьдесят».12

Источник прав волостного человека на землю — его принадлежность к волости. Именно волость (в лице своих представите­лей) наделяет крестьянина землей. Лаврок Фалелейков и Торо­пец Понафидин, пооравшие и посеявшие землю Кашино, так объясняют судье свои действия: «Нам, господине, ту пустошь Кашнно дал староста залесской Ондрейка со крестьяны.. .».13

По отношению к своему участку-аллоду крестьянин выступает не как временный держатель, а как собственник. Существенным признаком этой собственности является право передачи ее по на­следству, а также отчуждения (продажи). В отличие от материа­ лов Переяславского уезда, костромские акты рисуют эту особен­ность крестьянского аллода довольно отчетливо.

«Сказывал ми, господине, отець мои, что та пустошь Станилово деда нашего была, а тянул дед наш к Залесью всеми потуги, а яз ее косил дватцать лет», — говорит на суде 90-х годов Залесский крестьянин Таврило Лягавин.14 В 30-х годах уже упомянутый Павел Захарьин, один из двух жителей деревни Оглоблино, продал в Троицкий монастырь «землю Оглоблинскую» за 160 бел.15 Речь идет, по-видимому, о продаже части деревенского участка — сама деревня Оглоблинская была куплена монастырем в 50-х годах за 37г рубля у сына Павла Захарьина — Ивана.16

В 30—40-х годах крестьянин Нере­хотской волости Протас Мартынов сын Чернобесова продал свою вотчину-пустошь Гилево некоему Ивану Кузьмину.17 Покупая участки земли, крестьяне могут вступать друг с другом в складнические отношения. В 1496/97 г. Яков Поляна Кузьмин сын Кашинцев и Кузьма Михайлов сын купили у Ивана Рыла Ива­ нова сына пожню близ троицкого села Гнездникова, дав «на посилие» 20 алтын.18 Через 4 года Яков Поляна выкупил «у своего товарыща у Кузмы у Михайлова сына» его долю, дав «на посилье на полупожне полтину денег».19

Возможность отчуждения земли приводит к сосредоточению нескольких участков в руках одного крестьянина. Таким крестьянином в Нерехотской волости был, например, Протас Черно­ бесов, который распорядился не только «своей вотчиной» — пу­стошью Гилевской, но еще и Семениковской пустошью, получив за обе пустоши 4 рубля — стоимость двух крестьянских участ­ков.20 Обратная сторона этого процесса — появление крестьян, вынужденных так или иначе участвовать в чужом хозяйстве. Пример такого крестьянина — Ларивон Павлов, косивший пожни на р. Костроме «на помочи» у троицкого крестьянина Микулы Крутикова.21 Возможно, что такое кошение сена на чужом участке «на помочи» — первый шаг на пути в зависимое состояние.22

Отчуждение земли и угодий приводит к тому, что крестьяне не всегда остаются на отцовских и дедовских участках. «Отець мои,господине, жил в той земле (Маткове, — Ю. А .) … а тому лет пятьнадцать», — говорит на суде конца 90-х годов крестьянин Федько Давыдов.23 Сам он, очевидно, уже не жил на этой земле. «Отець мои, господине, Иван жил в той земле в Носкове, а тя­ нул потуги с хрестьяны к Залссыо», — говорит сын этого Ивана Олуна.24 Сам он, однако, на эту отцовскую землю не претендует и не называет ее «вотчиной» — процесс идет о «нашей волостной тяглей Залесской» земле. По этой же причине и Есюня Костин не претендует на землю Оглоблинскую, где, по его словам, когда-то жил его отец вместе с Павлом Захарьиным.25 Таким образом, как и следовало ожидать, крестьянский аллод неразрывно связан с волостью — именно эта связь является необходи­ мым условием существования аллода.

Волостной человек может уйти со своего участка. «В том, господине, сельце на Поемесье жил хрестиянин Якуш Карач, … а нынечя Карач изшол, а тому… год минул», — говорит слобод- чик Нерехотской волости Оверкей Клоков.26 В этом случае, а также в случае бездетной смерти владельца, участок остается пустым. Тогда он и поступает в распоряжение волости как тако­ вой. Именно таким участком — пустошью Кашиным — распоряди­ лись староста Андрей «со хрестияны» Залесской волости; считая эту пустошь волостной землей, они дали ее Лавроку Фалелееву и Торопцу Степанову сыну Понафидину.27

В некоторых случаях, по-видимому, выморочные запустевшие аллоды поступали в распоряжение местной княжеской админи­ страции, дававшей их косить в кортому тем же волостным кре­ стьянам. Так, земля Бураково, на которой, по словам бывшего старосты Осташа Панина, жил в 30-х годах Бурак, «а тянул в тягло к Залесью», потом запустела. В 60-х годах волостной крестьянин Таврило Лягавин уже «ту пустошь наимовал в кор­ тому косить у тивунов залесских у Матвея у Головцына у Гри­ горьева да у Взворыкина у Степанка».28

Распоряжение волостными землями и угодьями со стороны княжеской администрации наносит интересам волости прямой ущерб: деньги за наем такого участка идут уже не в волостной столец; кроме того, княжеские власти могут давать волостную землю в наем не только представителям волости, но и посторон­ ним людям. Так, становщики Нерехотского стана Береза, Ортюк и Сидор Колчигин давали волостные нерехотские леса в наем троицким крестьянам.29 Тот же Сидор Колчигин давал в наемтроицкому крестьянину и пахотную землю Рязанцево.30 Следует, однако, подчеркнуть, что распоряжение запустевшими участками со стороны княжеской администрации носит временный и огра­ ниченный характер. Эти участки не выходят из состава волостной территории. Именно тот факт, что крестьянин Ивашко Федотов, живучи за Троицким монастырем в селе Федоровском, «наймо- вал» у становщика Сидора Колчигина землю Рязанцево, которую «пахал, орал и сеял», служит аргументом в пользу принадлеж­ ности этой земли черной Нерехотской волости.

По-видимому, становщик может давать запустевшую землю внаймы, но не может «назвать» на нее крестьянина. Он мог распоряжаться землей (точнее, получать с нее доходы) только пока она была пустой. Дать эту землю новому жильцу-аллодисту может только сама волость — «староста со крестьяны».

Тиуны тоже, по-видимому, могли давать пустоши только внаем. Во всяком случае, нам неизвестно из костромских актов ни одного случая другого порядка. Тиуны Матвей Головцып и Степанко дают в кортому косить и запустевшую землю Бураково,31 и пустошь Парамонцево,32 и пустошь Стременниково,33 но нет указаний на то, что они сажают туда крестьян или отчуждают кому-нибудь эти пустоши.

Таким образом, право раздачи земель под жилые участки — одна из существенных прерогатив волостной общины. Эта преро­ гатива совершенно понятна и вытекает из самого существа дела. Владение своей землей — необходимое условие существования во­ лости как территориальной общины. Свою землю волость предо­ ставляет только тому, кто является ее членом, — тому, кто несет свою долю во всех волостных обязанностях. Жить на волостной земле — значит «тянуть» с волостью. Передача участка волостной земли не волостному человеку влечет за собой либо подчинение нового владельца волостным распорядкам, т. е. превращение его в волощанина, либо выход земли из компетенции волости — ее обояривание (феодализацию). Тогда владелец участка «тянет» уже не с волостью и не к волости «в столец», а к боярину или монастырю или к их приказчику. В этих условиях волостелин или наместничий тиун, которому захотелось бы заселить какую- нибудь волостную пустошь, должен был или посадить на нее во­ лостного человека, т. е. передать ее в распоряжение того же во­ лостного старосты «со крестияны», или посадить на нее человека боярского (монастырского), т. е. попросту отнять землю у во­ лости. На это последнее местные княжеские агенты, по-видимому, не решались — это шло бы в прямое противоречие с их основ­ ными обязанностями. Таким образом, при системе местного управления, принятой в XV в., распоряжение волости всеми ее землями было вполне естественным и закономерным явлением, более того — существенной частью самой этой системы.

Перед лицом внешнего мира волость выступает как единое целое, во главе со своими должностными лицами — старостами и сотскими. Акты волости Верхний Березовец рисуют некоторые черты старосты — Осташа Панина. В 90-х годах XV в., к которым относятся эти акты, Осташ Панин — древний старик, помнящий за 70 лет: «Отец мой, господине, старостил в Залесье от сих мест за семьдесят лет, а яз по батьке пять лет старостил, а уж тому шесдесят лет».34 Должность старосты, конечно, отнюдь не была наследственной, но на нее могли последовательно выбираться представители одной и той же, видимо влиятельной семьи. На су­дебных процессах своей волости против Троицкого Сергиева мо­настыря Осташ и через 60 лет после окончания своих полномочий старосты — один из главных авторитетов. Бывший староста хорошо помнит земли своей волости и их владельцев. Для него это люди и земли, на которые он в свое время «метал помет»: «Яз, господине, помню за шестьдесят лет; на той земле Буракове жил Бурак, а тянул тягло к Залесью, а яз был староста и помет есмь на него метал»;35 «…помет есми, господине, столца метал на Матково и все потуги»;36 « …жил, господине тут Мичко, и потуги метали столца»;37 « …яз, господине, на ту землю, на Носково, метал пометы и дань и проторы поводил»;38 «…помет есми метал дани и проторы на Потапово»;39 « …та , господине, земля Стременникова, тянула к Залесью к стольцу»;40 « …и по­ меты, господине, метали и-столца крестьяне (т. е., очевидно, тот же староста, — Ю. А.) на Шипулю, а земля… Залеская».41 Есть такие земли, которые из всей волости он помнит один. «И судья вспросил Степанка: А иному кому у вас ведому ли иные волости людем, опричь Осташа Панина?» (речь идет об истории пустоши Подболотной). «И Степанко тако рек: Иному, господине, у нас не ведомо никому, опричь Осташа».42

Возглавляя волостной мир, староста представляет волость на суде. Залесский староста Андрейко ведет в конце 80-х годов про­ цессы о спорных землях с Троицким Сергиевым монастырем. Однако все важнейшие дела староста делает не единолично, а «со крестияны». С ними, например, он дает землю во владение: «.. дал яз со крестьяны (пустошь Кашино) тому Лавроку даТоропцу», — говорит о себе тот же Андрейко.43 Судится с мо­ настырем тоже не староста как таковой, а «Андрейко староста залескои и все крестьяне залеские».44 И судья в случае неудач­ ного для волости исхода дела обвиняет «старосту Андрейка и всех крестьян залесских» и грамоту правую дает «на них».

Важная черта волостной общины — ее обязанность поддержи­ вать порядок на своей территории. Вот как могла выглядеть эта обязанность на практике, и притом в весьма критических обстоя­ тельствах.

«Жилинец, господине, лесовал на той пустоши, и под век­ шею. .. того розбили и изрезали, и леж ал… под тем овином на той пустоши на Кашине; и приезжал… тиун Федоров Федорова да Иванов Аминева, да имали… тутошнего старосту залеского и березовского собою, Берендея, да крестиян Тараса Рахманова, да Ивашка Чюпрокова и съпрашивали их: Вото оу вас волости розбили человека? И староста и Тарас и Чюпроков тако рклн: То, господине, пустошь монастырьская троецкая… а нам до того дела нет». По словам рассказчиков — троицких крестьян Кузьмы Курьянова и Олешки — все это происходило «лет тритцать» тому назад, т. е. в 50-х годах.45

Перед нами яркая картинка из жизни Залесской волости. Волость богата лесами (как показывает и само ее название); «ле- совать» сюда приезжают и соседи — жители Жилинской волости. Убийство и ограбление «жилинца» на территории Залесской во­ лости создает ситуацию, хорошо известную средневековому зако­ нодательству, — «учинилась вира», выражаясь словами Двинской уставной грамоты.46 Сразу вмешивается княжеская администра­ ция: приезжает тиун. Тут-то и начинается следствие. За волость отвечают староста и двое «мужей» — очевидно, «лучших» (Та­ рас Рахманов — владелец участка земли на р. Костроме, сосед Троицкого монастыря).47 В сложившейся ситуации перед волостью два выхода: либо «доискаться» душегубца, либо платить виру наместнику. Двинская уставная грамота называет и размер этой виры — 10 рублей.48 Это — стоимость по меньшей мере пяти кре­стьянских деревень. «Доискаться» преступника волостные мужи, очевидно, не могут или по каким-то причинам не хотят. Платить виру для волости тоже чрезвычайно обременительно, не говоря уже о том, что сам факт душегубства и разбоя на волостной земле наносит ущерб ее репутации и может привести к целому ряду весьма нежелательных для волости осложнений в ее отношениях как с княжеской администрацией, так и с соседней волостью,к которой принадлежал потерпевший. В этих условиях волостные мужи принимают решение доказать свое алиби ценой отказа от участка, на котором совершено преступление. Нельзя не при­ знать, что решение старосты Берендея и его «мужей» было в ка­ кой-то мере оправданным: участок пустой земли, судя но актам того времени, мог стоить всего 160 бел, т. е. волость проигрывала в материальном (а также и в моральном) отношении гораздо меньше, чем при выплате виры. Таким образом, обязанность под­ держания порядка могла иногда обходиться для волости весьма дорого.

Кроме старосты, в волости есть сотский. «Есть, господине, у нас на то Семен сотской…», — отвечает староста Андрейко на вопрос судьи о знахорях в одном из судных дел Залесской волости.49 Сотский Нерехотской волости Федко Тороиыня — «муж» на суде о землях своей волости.50

Как уже отмечалось, важными лицами во всех делах волости являются «мужи». Волостные мужи стоят рядом со старостой перед тиуном, защищая волость от обвинения в «убитой голове». Волостные мужи нередко ведут процесс от лица всей волости — «в старостино и всех крестиян место» — и в защиту ее интере­ сов. Так, крестьянин Нерехотской волости Ивашко Федотов су­ дился от имени Нерехотской волости с властями Троицкого Сер­ гиева монастыря о целом ряде волостных пустошей.51 Такую же роль в Верхнем Березовце играет Степан Нонафидин.52 Мужи- ищеи иногда выступают в составе целой коллегии. Так, дело о земле Оглоблиной ведут четыре крестьянина — Куземка Давы­ дов сын, Олупка Иванов сын, Степанко Нонафидин сын, Федко Давыдов сын.53 Эту же коллегию мы видим и на суде о земле Подкосовой,54 и на суде о земле Шипулино.55

Одна из важнейших проблем истории волости — проблема ее взаимоотношений с соседом-феодалом. Вотчина сталкивается с волостью прежде всего по вопросу о земле.

Одним из путей приобретения феодалом волостной земли является скупка крестьянских участков и угодий. Так, после по­купки села Гнездникова у местных феодалов Гнездниковых56 монастырские старцы заключили ряд мелких сделок на земли своих новых соседей. У ближайших соседей, Павла Захарьина и его сына Ивана, монастырь в два приема купил землю Оглоблино,57 у Ивана Калинина — два наволока на р. Костроме, всего за 120 бел,58 у Федора Григорьева — три наволока за 160 бел,59 у Фалелея Елагина старец Иов выменял пожню, купленную этим Фалелеем за 20 бел у Ивана Шастунова.60 К этим сделкам при­мыкает вклад Родиона Потапова сына на пустошь Потаповскую — по душе родителей и своей.61

Кто такие эти контрагенты монастыря? Судя по размерам сделок и характеру имен, можно предполагать, что это крестьяне. Во всяком случае, волость Верхний Березовец считала почти все эти земли своими и судилась за них с монастырем. Наволоки Долгий и Верхний, проданные И. Калининым в монастырь, так характеризуются волостными знахорями — старожильцами Спиряком Калининым и Бардаком Поповым на судебном процессе 80-х годов: « … те, господине, наволоки тянули к земле Овсяниковской из старины; л ет… помним за пятдесят, а те … наволоки тянут к земле Овсяниковской».62 «К Залесью в столец и во все потуги» тянула и земля Потаповская — по словам волостных старожильцев, помнящих за 60 лет.63 Суд идет и о земле Оглоблине — здесь вместе с Павлом Захарьиным жил когда-то Костя, отец крестьянина Есюни,64 — и о связанной с этой деревней пу­ стоши Тевликовской.65

Скупка земель и угодий — не единственный путь феодальной (в частности, монастырской) экспансии па территорию черной волости.

«Став на земле на Волосцове, да на Пупкове, да на пустошах на Синцове, да на Окулове, тако рек Ивашка Федотов (крестья­ нин Нерехотской волости, — Ю. А.). — То, господине, земли ве­ ликого князя черные, а то … Волосцаво да Пупково были пу­ стоши, а нынечя— старци троицкие поставили на тех пустошех деревни».

Ответчик — троицкий старец Даниил — предъявил судье дан­ ную грамоту Кучецких на село Юринское, в которой, однако, о спорных землях не говорится ни слова.

Откуда же взялись новые троицкие деревни? «Те, господине, деревни ставили на лесе на Юринском, розеекая лес, хрестияне юринские», — объясняет старец, и его знахори — монастырские крестьяне Захар, Терех и Ермак — подтверждают его показание. Однако истец, Ивашка Федотов, знает другую версию историиспорных земель: « … то земли великого князя черные, а тянули те земли к Нерехте… А что, господине, сказывают Захар, да Ермак, да Терех, что те деревни ставили, разсекая лесы, а ныне на тех пустошах на Синцове да на Окулове и сегодня печтцо старое, а сами… те печища и пашут».

Решающий аргумент волостной стороны, таким образом, — наличие «печища», остатка старого крестьянского поселения, стоявшего когда-то в спорном лесу. «Л на лете, господине, и пе­ чища найдем», — говорит Ивашко Федотов. И противная сторона вынуждена по существу капитулировать в этом решающем во­ просе: «И Захар, и Ермак, и Терех тако ркли: Есть, господине, на Окулове печищо.. .».66

Одним из путей расширения феодальной вотчины является, следовательно, хозяйственное освоение заброшенных волостных участков — фактический захват волостной земли. Таким путем монастырские крестьяне освоили лес, связанный с деревней Ги- лево, бывшим аллодом крестьянина Протаса Чернобесова: «Мы, господине, того не ведаем, чья то земля бывала изста- рины, — откровенно говорят монастырские знахори, — а розсе- кали… тот лес хрестпяне гилевские». Однако они вынуждены признать, что «то… розсечен лес Гилевской, что поставил двор за великого князя Оверкей слободчик, а называют Дубовицами»; это полностью совпадает с показанием истца — того же нерехотца Ивашки Федотова: «А на Дубовицах… и нынечя печища старое, а на весне печища и найду».67

Подобным действиям монастырских властей способствовало молчаливое попустительство местных низших агентов княжеской администрации, запуганных или подкупленных могущественным феодалом. «А становщик, господине, Панфил те земли все пом­ нит, да не говорит, а становое держит лет з дватцать», — харак­ теризует одного из таких агентов волостной истец. И действи­ тельно, «становщик Панфил тако рек: Яз, господине, не ведаю, чье то земли бывали, не помню». И четыре спорных пустоши, в том числе Рязанцево, которую Ивашко Федотов «пахал, орал и сеял», нанимая у становщика же, были присуждены Троицкому Сергиеву монастырю.68

Перед нами, по-видимому, не единичные случайные факты, а широко распространенная система: появление монастырской вотчины на границах черной волости — исходный момент для проникновения монастырских владений в глубь волостной терри­ тории.

Что же происходит с волостной землей после перехода ее в руки монастыря?

«Яз, господине, помню за сорок лет; в той земле в Маткове жил Федор слободчик, а тянул проторы и потуги к Залесью», — дает свои показания на суде 90-х годов волостной знахорь — крестьянин Максимко. Троицкий знахорь Семен Иванов знает того же Федора, но уже в другом качестве. «Яз, господине, помню за полчетвертатцать лет; на том … Маткове тут жпл Фе­ дор слободчик, а половничял на монастырь на Троецкой, и жито делил на гумне с ключники с монастырскими». Итак, превраще­ нию крестьянского аллода в феодальную собственность соответ­ ствует превращение ее прежнего владельца, волостного человека, в монастырского половника.69

«В той, господине, земле в Мичкове отець мои жил, а на старца Ферапонта на троецкого половничял, а после отца своего половничяю яз, а дань… даем с монастырскими хрестьяны х Костроме, а службою… приданы х Костроме», — так рассказы­ вает о себе крестьянин Олексейко — тот самый, на которого во­ лостные люди, претендующие на землю Мичково, ссылаются как на своего («ж ил… в той земле Олексейко да Гридка, а с нами тянули»). «Та, господине, земля Мичково монастырская троеи- кая, а половничяю… на монастырь трнтцать лет, а дань даем… х Костроме…», — вторит ему его товарищ Гридя.70

Волостной истец Степан Понафидин в споре о земле Носкове ссылается, в числе прочих знахорей, на Микифора Гридина сына. А вот что говорит о себе сам Микифор: «… сел есми, господине, на ту землю у закащика, оу старца оу Фарафонтья оу троецкаго по Галицком бою на другой год, а делал есмь… на мона­ стырь. ..».

Итак, Микифор Гридин сын, которого волость продолжает считать своим человеком, на самом деле «сел» на монастырскую землю и превратился в человека монастырского: «. . .и дань есми давал с монастырьскими хрестьяны х Костроме и всеми потуги, а пе к Залесью».71

Такая же метаморфоза произошла с жителями деревни Подкосово, крестьянами Онцыфором и Полуханом. Их имена назвали волостные люди в ответ на вопрос судьи — «хто туто жил, а с вами тянул?»: «Жили, господине, туто Онцыфорик да Полухан, а нынечя живут туто же».72 Но сами Онцыфор и Полухан показали, что хотя и живут на Подкосове соответственно 40 и 30 лет, но «пашют» на монастырь, и «дань дают х Костроме, а не к их стольцу», и службу великого князя служат «с костромляны».73

О жителе деревни Шипулиной, объекта очередного спора во­ лости с монастырем, истцы-волощане — Куземка Давыдов сын со своими «товарыщи» — говорят: «Жил, господине, в той земле Ивашко Михалев, с нами тянул, а нынеча живет туто ж». А сам Ивашко Михалев показывает: «Яз, господине, на той земле на монастырской на Шипулине деревню поставил, уж тому шостой год, а тянул… всеми пошлинами с монастырскими крестьяны». По словам волостных людей, землю Шппулино отнял у них тро­ицкий заказчик Афанасий «уже тому семой год». Таким образом, захват земли монастырем и появление на этой земле деревни, поставленной монастырским крестьянином, вчерашним волост­ным человеком, — это последовательные звенья одной и той же цепи событий. Феодализация волостной земли сопровождается как необходимым следствием феодализацией людей — вовлечением волостных крестьян в орбиту феодальной вотчины. Прежние административные и фискальные связи этих людей с волостью разрываются, и на смену им приходят новые связи — вотчинные, феодальные.

Насколько прочны эти новые связи? Может ли вчерашний волощанин — сегодняшний монастырский половник — завтра снова вернуться в волость к своим «товарыщам», мужам-аллодистам? Это один из коренных вопросов истории русского крестьянства XV в. Как же отвечают на этот вопрос сами крестьяне — действующие лица наших актов?

«… яз же, господине, живучи за монастырем за Троицким, да те лесы наймовал…»; 74 «…яз, господине, живучи за мона­стырем за Троицким на Федоровском, то Рязанцово п ахал.. .»,75 — говорит о своем прошлом крестьянин Ивашко Федотов — тот са­мый муж Нерехотской волости, который ведет от имени волости процесс с Троицким монастырем за спорные земли. Таким обра­зом, Ивашко сумел не только «отказаться» от монастыря и вер­нуться в волость, но и стать одним из ответственных и автори­тетных представителей последней.

А вот что рассказывает троицкий крестьянин Ивашко Ондронов: «Отець мои, господине, пришол в ту землю Оглоблино, а яз (с) своим отцем, на того Степанкова отца место на По- нафиду на половничество, а уж тому полпятадесят лет…».76 Степанко Понафидин — крестьянин волости Верхний Березовец. Он ведет от лица волости ряд судебных процессов против Троиц­кого монастыря,77 сам помнит, по его словам, лет за шестьде­сят.78 А отцом этого активного представителя волостного мира оказывается монастырский половник.

На основании показаний других старожильцев можно наметить примерно следующую хронологическую последователь­ность событий. В 30-х годах земля Оглоблино принадлежала крестьянину Захарию; его сын Павел владел этой землей вместе с Костей. По словам Есюни, сына этого Кости, это было еще 50 лет назад, т. е. в 40-х годах. Затем Павел продал часть земли в монастырь,79 другую часть позднее продал его сын Иван.80 Тут-то и пришел на вновь приобретенную монастырем землю половник Понафида. Землю троицкий покупатель старец Ферапонт «купил пусто»,81 следовательно, половник должен был по­ ставить тут деревню. Понафида, как и другие половники, не­ сомненно и «жито делил на гумне с прикащики», и дань давал «великого князя данщиком х Костроме», и службу служил с «костромляны». Но это не помешало ему уйти обратно в волость. А на его месте в монастырской деревне оказались другие вы­ ходцы из той же волости.82

Таким образом, волостной человек может стать монастыр­ ским половником, а затем снова вернуться в волость. Материалы Костромского уезда полностью подтверждают гипотезу И. И. Смирнова, высказанную им в связи с одним из переяслав­ ских актов: жителей в феодальную деревню поставляет черная волость, в волость же и «отказываются» жители этой деревни.83 Свобода крестьянского перехода — один из важнейших инсти­ тутов Руси XV в. Этот институт необходимо связан с наличием двух принципиально различных социальных организмов — чер­ ной волости и феодальной вотчины, составляющих аграрную структуру раннефеодального государства.

PDF-вариант

Крестьянство и классовая борьба


1 АСЭИ, тт. I и III.

2 Ю. Г. Алексеев. Волость Переяславского уезда XV в. В сб.: Во­ просы экономии и классовых отношений в Русском государстве X II— XVII вв. (Труды ЛОИИ, вып. 2), М.—Л., 1960, стр. 228—256.

3 АСЭИ, т. I, № 540.

4 Там же, № 583.

5 Там же, № 584.

6 Там же, № 585.

7 Там же, № 586.

8 Там же, № 594.

9 Там же, № 397.

10 Там же, т. III, № 48.

11 Там же, т. I, № 523.

12 Там же, № 587.

13 Там же, № 523.

14 Там же, № 592.

15 Там же, № 123.

16 Там же, № 266.

17 Там же, № 137.

18 Там же, № 605.

19 Там же, № 634.

20 Там же, № 137.

21 Там же, № 651.

22 Ср. духовную мелкого переяславского вотчинника Патрикея Строева (начало XV в.). Задолжавшие ему крестьяне косят искос на рост с полтин (там же, № 11; ср. также: И. И. Смирнов. Заметки о феодальной Руси XIV—XV вв. История СССР, 1962, № 3, стр. 157).

23 АСЭИ, т. I, № 584.

24 Там же, № 586.

25 Там же, № 587.

26 Там же, № 540.

27 Там же, № 523.

28 Там же, № 583.

29 Там же, № 538.

30 Там же, № 539.

31 Там же, № 583.

32 Там же, № 588.

33 Там же, № 593.

34 Там же, № 590.

35 Там же, № 583.

36 Там же, № 584.

37 Там же, № 585.

38 Там же, № 58G.

39 Там же, № 591.

40 Там же, № -593.

41 Там же, № 594.

42 Там же, № 589.

43 Там же, № 529.

44 Там же, №№ 524, 525.

45 Там же, № 523.

46 Там же, т. III, № 7, ст. 1, стр. 21.

47 Там же, т. I, № 213.

48 Там же, т. III, № 7, ст. 1.

49 Там же, т. I, № 525.

50 Там же, № 540.

51 Там же, №№ 537—540.

52 Там же, №№ 583—586, 588, 589, 591—593.

53 Там же, № 587.

54 Там же, № 590.

55 Там же, № 594.

56 Там же, №119. — Имя Гнездниковых в других актах не встречается, и пользу феодального характера их владения говорит его высокая цепа — 14 рублей (крестьянский участок стоит 2—3 рубля).

57 Там же, №№ 123, 266. — Отвод села Гнездникова был «по Захарьину межю» (там же, № 119).

58 Там же, № 122.

59 Там же, № 121.

60 Там же, №№ 125, 126.

61 Там же, № 124.

62 Там же, № 524.

63 Там же, № 591.

64 Там же, № 587.

65 Там же, № 525.

66 Там же, № 538.

67 Там же, № 537.

68 Там же, № 539.

69 Там же, № 584.

70 Там же, № 585.

71 Там же, № 586.

72 Там же, № 590.

73 Там же, № 594.

74 Там же, № 538.

75 Там же, № 539.

76 Там же, № 587.

77 Там же, №№ 583-594.

78 Там же, № 587.

79 Там же, № 123.

80 Там же, № 266.

81 Там же, № 123.

82 Наши материалы позволяют проследить своеобразную крестьянскую генеалогию. Понафида, живший в первой половине XV в., — волостной чело­ век, затем монастырский половник, затем снова волостной человек. Его сын Степан, родившийся около 1420 г., — один из руководителей волостного мира. Наконец, сын Степана Торопец — в 80-х годах взрослый человек, жи­вущий отдельно от отца, — со своим «товарыщем» Лавроком Фалелейковым он получил от старосты Андрея «со хрестияны» пустошь Кашино (там же, № 523).

83 И. И. Смирнов. Заметки о феодальной Руси, стр. 139—140.

Генеалог из рода Григоровых

Александр Александрович Григоров. 1989 г.
Фото А. Анохина

Александр Александрович Григоров — известный историк и генеалог — родился 6/19 марта 1904 года в старинной дворянской семье. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки близ с. Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. Получив домашнее образование, он был принят в Московский кадетский корпус в 1916 году*, окончить который не пришлось. В 1918—1922 гг. семья Григоровых находилась на Украине, проживая у родственников.

* А. А. Григоров был принят в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 г. (прим. публ.).

С 1922 года — А. А. Григоров в с. Спас-Заборье работает на химзаводе «Шугаиха» рабочим, агентом по переписи «объектов сельхозобложения», бухгалтером на бумажной фабрике. В 1924 году Александр Александрович женился, стали жить в г. Костроме. В 1927—1930 гг. он, окончив лесной техникум Наркомата земледелия, работал в пос. Липовка Потрусовского лесничества в Кологривском районе.

В 1930-м был арестован по обвинению в причастности к Промпартии, но через полгода освобождён за недоказуемостью обвинения. В 1930—1940 гг. работал в лес­промхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии. В 1940 году арестован в г. Кадом Рязанской области, репрессирован. Десять лет — в лагерях на строительстве второй очереди Беломорканала в Карелии, железной дороги Котлас— Воркута, БАМа на участке от ст. Пивань на Амуре до порта Ванино, Комсомольска-на-Амуре. В 1951—1956 гг. вместе с женой Марией Григорьевной — в ссылке в Казахстане. В 1956 году реабилитирован, возвратились в Кострому в 1959-м. Александр Александрович работал бухгалтером на Костромском хладокомбинате до 1964 года.

Выйдя на пенсию по возрасту, Александр Александрович Григоров начал заниматься историей и генеалогией и более 20 лет работал с архивными документами, исследуя историю российских дворянских родов, костромских усадеб, русского военно-морского флота. Им опубликовано множество статей в газетах области и в сборниках, вышли книги (в соавторстве): «Вокруг Щелыкова» (1972 г.), «Костромичи на Амуре» (1979 г.) и посмертно — его книга «Из истории костромского дворянства» (1993 г.). Его отличал, как историка, интерес не к истории вообще, а к антропологически ориентированной истории, в его исторических исследованиях в центре всегда стоит конкретный человек. Местная же, локальная история органично вплетена всегда в общую историю России. Его заслугой является также, что он по существу возродил костромское краеведение на уровне науки, а по мнению многих авторитетных историков, возродил в России и генеалогию как науку.

Звание Почётного гражданина г. Костромы А. А. Григорову присвоено в мае 1989 года.

Скончался А. А. Григоров в октябре 1989-го. С 1990 года в этот день ежегодно* проводятся Григоровские краеведческие чтения.

* Григоровские чтения проходили ежегодно с 1991 по 2001 год включительно. В дальнейшем чтения проводились и как научно-практические конференции и как Дни памяти А.А. Григорова с вручением областной премии им. А.А. Григорова за работы по генеалогии и краеведению. В 2014 году прошла последняя научно-практическая конференция, обозначенная как 19-е Григоровские чтения (сообщено О.Ю. Кивокурцевой; прим. публ.).

* * *

Звание Почётного гражданина города было присвоено Александру Александровичу по ходатайству Костромского отделения фонда культуры. Нагрудная лента и диплом лежали всегда на видном месте и вызывали у него чувство гордости. Он был действительно рад тому, что получил это звание, и, вероятно, воспринимал этот факт как признание заслуг всего рода Григоровых, поколениями трудившихся на благо Костромского края и Костромы. Спустя полгода он умер. Сейчас уже совсем по-иному воспринимается тот факт, что вклад Александра Александровича Григорова в историю и культуру Костромы получил признание при жизни.

О жизни, или Вместо биографии

Свою биографию, неразрывно связанную с поколениями Григоровых и с историей России, Александр Александрович рассказал сам. Она знакома всем, кто знаком с его книгами, но все же, думаю, будет уместным повторить её здесь, так как история его жизни — ключ к его исследованиям.

Александр Александрович Григоров родился 6/19 марта 1904 года, запись о чём удивительным образом сохранилась в сгоревших делах архива Костромского дворянского депутатского собрания. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки, имении, выстроенном его бабушкой и располагавшемся в приходе села Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. О своей семье Григоров позднее писал, что она «была старая дворянская, незнатная и небогатая, имевшая древнюю родословную — “столбовая” дворянская семья», корни которой уходили в XIV век в Новгород. На костромской земле Григоровы поселились после Отечественной войны 1812 года. Большую память о себе среди костромичей оставил прадед Александра Александровича — Александр Николаевич Григоров — тем, что в 1857 году основал и обеспечил существование Григоровской женской гимназии в Костроме, ставшей первым всесословным женским учебным заведением такого уровня в России, а также тем, что немалые суммы пожертвовал на восстановление после пожара 1847 года Богоявленского монастыря и городского театра. Дед Александра Александровича — Митрофан Александрович — принимал активное участие в освобождении крестьян в 1860-е годы и снискал репутацию человека либерального и принципиально честного. Отец — Александр Митрофанович Григогоров (1867—1915 гг.), принимавший живое и деятельное участие в общественной жизни губернии, в земской деятельности, — был попечителем некоторых учебных заведений и среди прочего Григоровской гимназии в Костроме, основанной его дедом. Гибель отца в Первой мировой войне стала границей между детством, полным безмятежности, и последовавшим лихолетьем.

Первые уроки

После основательной домашней подготовки в 1916 году Александр Григоров принят в Первый кадетский корпус на стипендию костромского дворянства имени В. А. Дурново. Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей. О годах учёбы в корпусе он написал впоследствии небольшой исторический рассказ-воспоминание «Кадетский фейерверк». Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского. Последний, поняв, что все допросы, как личные, так и коллективные, ни к чему не привели и зачинщиков не найти, сказал своим воспитанникам, что по долгу службы должен был добиться от них признания, но, «видя, как вы стойко держитесь и что среди вас нет ни одного доносчика, я могу только пожелать вам, когда вы сделаетесь офицерами русской армии или изберёте другое дело, всегда так же стойко держаться во всех случаях жизни, помня, что нет ничего хуже доноса и предательства». Этот урок Александр Александрович выучил на всю жизнь.

В корпусе Александр Григоров встретил революцию и вместе со всеми кадетами выдержал несколько дней осады красногвардейцев, а после капитуляции корпуса добрался вместе со старшим братом Митрофаном до усадьбы Александровское, которая в июле 1918 года была национализирована, после чего семья решила двинуться на юг.

Выбор

Григоровы оказались на Украине в имении Требиновка, принадлежащем родственникам Хомутовым. К тому времени в усадьбе собралось несколько родственных семей Григоровых и Хомутовых. Всем казалось, что нужно просто переждать время, и, вспоминая это время десятилетия спустя, Григоров писал, что «жизнь в Требиновке была какая-то беззаботная и напоминала пир во время чумы», а благонамеренные и наивные обыватели были уверены, что на смену немцам придут союзники. Это время осталось в его памяти, как калейдоскоп сменявших друг друга правителей, арестов, допросов в ЧК, «становлений к стенке», тифа, холода и голода и, как он выражался, «прочих, полагающихся в таких случаях удовольствиях».

Усадьба Требиновка вскоре была сожжена. Левобережная часть Украины была занята Красной армией, а на правом берегу царили хаос и безвластие. Оставаться на Украине было бессмысленно. И тогда перед семьями Григоровых и Хомутовых встала проблема выбора — морального выбора. Она встала и перед семнадцатилетним Александром Григоровым. Можно было пробираться в Польшу и далее на запад, как это сделали жившие в Требиновке офицеры царской армии Александр и Георгий Дмитриевичи Хомутовы, дети погибшего на Украине последнего предводителя кинешемского дворянства Я. Д. Куломзина, ветлужские землевладельцы Дурново — родственники гетмана Скоропадского — и многие другие костромские дворяне, оказавшиеся к тому времени на Украине. Можно было вернуться домой на Волгу. Следует добавить, что Вера Александровна Григорова, мать Александра Александровича, родилась в Варшаве, и почти все её родственники, включая братьев и сестру, оставались в Польше. Были у неё родственники со стороны матери и в прибалтийских государствах. Она могла без труда получить вид на жительство в этих странах. И всё же она первой вернулась в Россию вместе с сыновьями Иваном и Митрофаном. Летом 1922 года Александр Григоров вместе с сестрой Людмилой дви­нулись вслед за матерью. На мой вопрос о том, почему всё же они вернулись обратно, он бесхитростно ответил, что они очень хотели вернуться домой.

Александр Григоров выбрал Россию. Любовь к матери, слившаяся с любовью к Родине, определили этот выбор. Григоровы сделали свой выбор, не питая особых иллюзий относительно нового режима, но оставались надежды.

Пора надежд

Григоровы обосновались в Спас-Заборье, приходском селе, возле церкви которого покоились могилы нескольких поколений Григоровых. И здесь Александр Григоров утвердился в вере, что мир полон добрых людей и что добро приносит добро. Сначала семья жила впроголодь, но недолго, так как «бывшие крепостные» господ Григоровых снабжали «бывших господ», попавших в нужду, продуктами. Сполна ощутил он эту нехитрую истину, странствуя по деревням волости сперва в качестве рабочего химического завода «Шугаиха», затем в качестве агента по переписи «объектов сельхозобложения», а позднее [работая] в качестве бухгалтера на фабрике Галашина. В память «о хороших и добрых господах» крестьяне, а особо крестьянки, не брали с него денег за продукты.

В 1924 году Александр Александрович женился на Марии Хомутовой, которую знал с детства. Семья Хомутовых жила в усадьбе Соколово в том же Кинешемском уезде, а после революции скиталась так же, как и семья Григоровых. Они обвенчались в мае 1925 года, и брак этот был и крепким, и благословенным.

Супруги Григоровы
Супруги Григоровы. 22.03.1985 г. (к 60-летию со дня свадьбы)

Позднее долгие годы вынуждены они были прожить в разных лагерях, годами не зная ничего о судьбе друг друга и дочерей, но считали себя счастливейшими из смертных, потому что им довелось вновь обрести друг друга. Достаточно было взгляда на Марию Григорьевну и Александра Александровича, чтобы понять, как дорожили они своим выстраданным счастьем. Это стало особенно очевидно после смерти Марии Григорьевны. Александр Александрович какое-то время крепился и по привычке работал, интересовался всем происходящим, но видно было, что он тосковал и временами терял интерес к окружающей жизни, иногда приговаривал, что все его сверстники давно уже в иных мирах, а он зажился тут, да и Маша ждёт его. Над его кроватью в изголовье всегда висела фотография маленькой девочки в клетчатом платьице с длинными прекрасными волосами — пятилетней Маши Хомутовой.

С 1927 по 1930 год* Григоровы прожили в пос. Липовка Потрусовского лесничества бывшего Кологривского уезда. Это были счастливые годы в их жизни. С ними жил стареющий отец Марии Григорьевны — Григорий Фёдорович Хомутов, прекрасный специалист в области сельскохозяйственной техники, чьи знания оказались новой власти не нужны. Здесь родились дети — Любовь (1926 г.)** и Александр (1928—1932 гг.), позднее трагически погибший на глазах родителей. В эти годы он окончил Лесной техникум при Наркомате земледелия и надолго связал свою судьбу с лесным хозяйством, с 1926*** по 1940 год он работал в разных леспромхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии.

* По 1932 год (прим. публ.).

** Любовь родилась в Костроме (прим. публ.).

*** С 1927 года (прим. публ.).

Первый раз Александр Александрович был арестован осенью 1930 года на станции Нея. Его обвиняли в принадлежности к некой мифической «группе 19», которая по заданию столь же мифической Промпартии вела антисоветскую деятельность в Ярославле, Кинешме, Костроме. Обвинение было столь абсурдным, что через полгода он был освобождён. Вспоминая тюрьму в ярославских Коровниках, разговоры с надзирателем, который служил здесь ещё в царское время, общий режим, который позволял покупать чай, продукты, иметь деньги и многое другое, он говорил, что всё было удивительно «патриархально», как при царе, и тогда он не мог и предположить, что «всего через 6—7 лет в тюрьмах установятся такие порядки, от которых могли бы лопнуть от зависти царские наставники».

Второй раз — и надолго — он был арестован в июне 1940 года в г. Кадоме Рязанской области. К тому времени он уже неплохо разбирался в системе ГУЛАГа, так как и Унженский, и Темниковский леспромхозы, в которых он работал, были переданы в подчинение этому ведомству. Уже «пропали без вести» многие его родные (в том числе брат Митрофан), друзья и сослуживцы. На допросах он отказался подписать обвинения в шпионаже, вредительстве и участии в террористической организации и, получив, как он выражался, «свои законные 10 лет, надолго ушёл туда, откуда очень многим не суждено было вернуться». Через три месяца была арестована и Мария Григорьевна, после чего, не выдержав испытаний, умер её отец.

Александр Александрович не задавался вопросом о том, за что его посадили, и не думал, как многие другие, что именно он сидит «безвинно», а все остальные «за дело». Его рассказы о лагерях не оставляли сомнений в том, что он прекрасно понимал суть происходящего и принцип работы этой адской машины. Он любил рассказывать один лагерный анекдот, который впервые я услышала от него. Вот он.

Сидят в лагере у костра три зека.

— За что сидишь? — спрашивает один другого.

— За то, что ругал Радека. А ты за что?

— За то, что хвалил Радека.

— А ты за что? — спрашивают они третьего.

— А я сам Радек, — отвечает он.

Александру Александровичу, без сомнения, могли бы дать звание «Ударник коммунистического труда», так как срок он отбыл на самых главных «коммунистических стройках»: сначала на строительстве 2-й очереди Беломорканала, затем на строительстве железной дороги Котлас—Воркута, на строительстве знаменитого БАМа — от станции Пивань на Амуре до порта Ванино в Советской Гавани, в Комсомольске-на-Амуре.

В начале 1951 года Марии Григорьевне и Александру Александровичу Григоровым удалось получить разрешение отбывать ссылку вместе в Казахстане, откуда в 1959 году они и вернулись на родину предков — в Кострому, где он, по сути, начал жизнь заново и был счастлив, потому что сбылась его мечта, когда он, выйдя на «заслуженный отдых», получил возможность заниматься тем, о чём мечтал с детства — историей. Он занялся генеалогией и историей русского флота. Он был прирождённым историком, и разговаривать с ним было то же самое, что говорить с самой историей.

Историк

Я думаю, что Александр Александрович Григоров знал цену своему историческому ремеслу. С лукавой усмешкой, но явно не без достоинства и с удовольствием он как-то в середине 1980-х заметил при мне, что один из ведущих советских историков П. А. Зайончковский, бывший, кстати, его однокашник по Московскому кадетскому корпусу, сказал о нём, что Григоров один может заменить собой целый научно-исследовательский институт — во всяком случае, за год он «выдаёт на-гора» много больше, чем некоторые институты. Сомневаться в этом не приходилось уже тогда, поскольку генеалогия, была ли она дворянской, купеческой или крестьянской, не относилась к числу приоритетных направлений советской исторической науки и существовала, скорее, на «задворках» официальной исторической науки или просто в «подполье». При первой же встрече с ним в голове сам собой рождался простой вопрос о том, как, каким образом и откуда знал он всё про людей, о которых рассказывал? Как смог он узнать их мысли, привычки, внутренние мотивы поступков? Неужели всё то, о чём он рассказывает, действительно хранится в архиве?

Когда я слышала его рассказы, бывшие всегда намного ярче, красочнее и интереснее, чем статьи, которые он писал, то мысль о том, что история была для него нравственна, отчётливо выступала на первый план. История была для него немыслима вне нравственных категорий. В его рассказах всегда присутствовали конкретные люди — подлецы, которых он презирал, дураки, над которыми беззлобно посмеивался, бедные, которым неизменно сочувствовал, герои, которых превозносил и которыми любовался. Все эти люди занимали особое место в его личной жизни. О делах давно минувших дней он рассказывал так живо и заинтересованно, словно это было только вчера. Создавалось впечатление, что он был лично знаком со стольниками и боярами, екатерининскими вельможами, николаевскими генералами, александровскими адмиралами, с Пушкиными и Лермонтовыми, с подлецом Катениным, подло поступившем с дворянской дочерью Оксаной Грипеч; с глупцами Лермонтовым и Черевиным, которые, подобно гоголевским героям, поссорились не на жизнь, а на смерть; с неутомимым Геннадием Ивановичем Невельским и его преданнейшей и добрейшей женой; с юным русским героем Алексеем Жоховым, положившим жизнь во славу России. С той же меркой, и не делая скидки на «время», оценивал он «остатки» русского дворянства, не покинувшего Россию.

Многие называли Александра Александровича «певцом дворянских усадеб» — кто с усмешкой, кто с уважением. Однако сам он не идеализировал русское дворянство, но считал, что происхождение обязывает, и потому словно ставил своих героев под планку высоких идеалов дворянской чести и достоинства.

В основе этого лежали, конечно, и родовая память, и семейные предания (а русское дворянство, как известно — одна огромная, переплетённая десятки раз семья), но безусловно, что главным был особый дар видения истории — видения человека в истории. Удивительно то, что Григоров пришёл к этому вне исторических школ и научных течений и намного опередил русскую историческую науку, которая только в последнее десятилетие стала проявлять интерес к социальной антропологии и антропологически ориентированной истории — другими словами, к истории, в центре которой стоит человек. С другой стороны, его интерес к местной, локальной истории, органично вплетающейся в общую историю России и, несомненно, имеющей своих предшественников в целой плеяде русских краеведов, на многие годы предвосхитил такое набирающее сегодня силу направление в истории, как микроистория. Он взял исторический и культурный феномен «русское дворянство» и буквально под лупой рассмотрел его, так как к тому времени уже можно было изучить русское дворянство в законченной исторической перспективе. Но сделал он это, исходя из условий времени, в котором эти люди жили, и исходя из тех нравственных норм и традиций, которые в том обществе господствовали. Ясно, что он не мог делать никаких основополагающих выводов, так как время, в котором он сам жил, к тому не располагало. Тем не менее его девизом было неоднократно повторяемое утверждение: «Но всё же буду придерживаться одних только фактов, как бы они ни показались удивительными читателю, привыкшему к одностороннему изображению событий нашего прошлого».

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото Г. Белякова

Так, придерживаясь «одних только фактов», коих было более чем в изобилии в Костромском архиве до пожара 1982 года, он знакомил читателей и всех интересующихся с историей дворянских родов, костромских усадеб и русского военно-морского флота. Эти три основные темы его исторических исследований тесно переплетались между собой, но главным в них оставался человек — человек в истории, без которого история и скучна, и бессмысленна.

Он полагал, что в исторической жизни страны, как и в жизни отдельного человека, всегда присутствовали нравственное начало и нравственный конец. Пройдя жизнь от крушения старой России и до развала нового советского государства, он без осуждения, чётко и просто выразил эту мысль в своих воспоминаниях: «Моё детство прошло в старой России, юность совпала с великими преобразованиями, вызванными крушением старого русского государства, становлением новой, социалистической России. На моих глазах прошла вся эпоха революции, Гражданской войны и дальнейшего периода создания и развития нового государства — Советского Союза. Будучи далёким от политики и партий, я не хотел бы, чтобы тот, кому попадутся в руки эти строки, по обычаям наших дней, прилепил бы к моему имени эпитет, оканчивающийся на “ист”. Я — не марксист, не ревизионист, не идеалист, я — просто рядовой русский человек. Для меня нет “двух правд”, “двух свобод” и т. д. Что хорошо — то всегда хорошо, что дурно — то всегда дурно. И сейчас, прожив уже свыше пятидесяти лет после крушения старой России, я думаю, что могу более отчётливо различать достоинства и недостатки старого и нового общества. Изменения в обществе произошли разительные, но, не впадая в какую-либо идеализацию прошлого, нельзя не видеть, что изменилось к лучшему, а что — к худшему».

Удивительное состояло именно в том, что он не идеализировал прошлое. Его собственные воспоминания лишь подтверждают это. Его судьба вместила в себя на редкость несхожие годы — жизнь в провинциальной дворянской усадьбе до революции, учёбу в кадетском корпусе, становление нового режима, сталинские лагеря и крушение советского государства. Находясь внутри этих событий, он, как свидетель и участник, запоминал всё. Все было интересно и важно для него. Его воспоминания наполнены конкретными датами, именами, деталями духа и быта, которые он, обладая редкостной памятью, точно фиксировал, творя, по выражению П. А. Вяземского, ту «живую литературу фактов», которая и создаёт историко-культурный фон эпохи. Люди его поко­ления и схожей судьбы имели нечто общее, что заставляло их браться за перо и с беспощадной честностью, без осуждения, жалоб и сетований описывать свой век и свои пути в нём.

Потомки

Глядя на него, я часто думала о том, что Господь, даровав ему и таким, как он, долгую жизнь, сознательно выбрал их хранителями прошлого. Собственно говоря, они и были для нас теми нитями правды, которые в это прошлое уходили. Семья и те, кто близко знал Александра Александровича, неоднократно были свидетелями того, как он волшебным образом связывал эти порванные нити. В его квартиру в Заволжье приходили письма со всех концов необъятной страны. Истории многих семей и родов соединялись в его руках в неразрывную цепь поколений. Разбросанные по свету, уцелевшие потомки некогда единых русских дворянских родов встречались здесь — и нередко в буквальном смысле слова — за гостеприимным григоровским столом. Так соединил он вновь на костромской земле род Лермонтовых, своими трудами заложив основу существования будущей Лермонтовской ассоциации. Немало поведал он об истории рода другим. Он рассказывал им о начале и славе рода, а они ему — о конце, о трагических судьбах дворянских семей после 1918 года.

Возможно, именно это было скрытой причиной того, что он не относился к тому типу историков-краеведов, которые, найдя какой-либо интересный документ или сделав небольшое открытие, чахли над ним как «Кащей над златом», ревниво оберегая своё достояние и славу. Он щедро делился всеми открытиями и со всеми: посылал родословные, статьи и материалы потомкам, старикам, журналистам и просто незнакомым людям. Консультировал музейных сотрудников и архивистов, за что они искренне любили и благодарили его.

Между тем было известно, что некоторые маститые учёные, не говоря уже о простых смертных, и некоторые журналисты использовали его труды, не упоминая даже его имени. Я помню, однажды горячо и с досадой рассказывала ему об очередном таком плагиате, на что он, просто пожав плечами, ответил: «Бог с ним». Я думаю, что один единственный раз он был действительно огорчён тем, что труд был попросту присвоен другим исследователем. Речь шла о «Лермонтовской энциклопедии», в которой составленные им родословные четырёх основных ветвей рода Лермонтовых, над которыми он работал годами, и немало других исторических статей, написанных им, были опубликованы за подписью другого человека.

В целом же он жил по принципу: чем больше ты отдаёшь, тем больше к тебе вернётся. Это действительно было так. Кроме постоянной переписки с генеалогами Ю. В*. Шмаровым, И. В. Сахаровым, С. А. Сапожниковым и другими, с которыми он обменивался сведениями, часто неожиданно и из разных мест он получал и интересные сведения, и уникальные исторические источники.

* Ю. Б. Шмаровым (прим. публ.).

Человек

Всех, кто был знаком с историей его семьи и его личной судьбой, поражало прежде всего то, что, пройдя через тюрьмы, лагеря, издевательства, потерю близких, он не озлобился. Он был на редкость светлым человеком, общаясь с которым, [cобеседник] почти физически ощущал, что темнота не задерживалась в нём, проходила насквозь, не оставив следа. Из его рассказов всегда выходило, что в мире много хороших людей и сам он уцелел и спасся именно потому, что они вовремя приходили ему на помощь. Его, уже умиравшего от цинги в лагерном бараке, поставили на ноги, надолго прописав в лазарете, лагерные врачи Б. А. Шелепин и супруга генерала И. Ф. Федько, командовавшего в середине 1930-х Особой дальневосточной дивизией. Закончив писать свои лагерные мемуары-воспоминания о том, как он строил БАМ, он поимённо помянул добрым словом людей, «благодаря помощи и вниманию которых не пал духом и не по­гиб в самых трудных, подчас нечеловеческих условиях», прибавив, «что, к счастью, было много и других хороших доброжелательных людей. А о негодяях, потерявших своё человеческое достоинство, и вспоминать не хочется. Кроме ненависти и презрения эти люди не заслужили ничего. К счастью, их было сравнительно немного. Большинство из тех, кого я знал в то время, были честными, порядочными людьми, любящими свою Родину». Среди этих поимённо названных им людей обнаруживаешь начальника Нижне-Амурского строительства генерал-лейтенанта И. Г. Петренко и начальника работ этого строительства В. Ф. Ливанова, старшего лейтенанта госбезопасности П. А. Кудорова и начальника работ на железнодорожной линии Комсомольск—Совгавань С. И. Благородова. Всё написанное им о «лагерном периоде» его жизни подчёркивало: Григоров был внутренне убеждён в том, что можно и должно оставаться человеком всегда, во все времена, при любых обстоятельствах и на любой должности.

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото С. Калинина

Кроме всего, ему было присуще чувство тонкого юмора, которое редко встречается сегодня, умение иронизировать, не оскорбляя собеседника и того, о ком идёт речь, умение посмеяться над собой. Это чувство он сохранял до конца жизни. Один случай меня поразил. Это было в последнее лето его жизни, стояла жара, асфальт плавился. Александр Александрович в домашних шлёпанцах пошёл в магазин, располагавшийся через дорогу напротив его дома. В какой-то момент резиновая подошва его тапок приклеилась к асфальту, и он упал посреди дороги, разбив нос. Рассказывал он об этом весело, прибавляя: «Я лежал, как Андрей Болконский на Аустерлицком поле, и над моей головой плыло синее небо, но вокруг меня были машины — они объезжали меня справа и слева, не останавливаясь». Мне было невесело и в какой-то момент стало страшно. А он посмеивался. Это только потом мне станет ясно, что ему, столько раз видевшему смерть в лицо, были открыты иные истины, что жизнь он принимал такой, как она есть, как благословенный дар, навстречу которому надо улыбаться.

У него многому можно было научиться. Никого и ничему не уча и не поучая, он был прекрасным Учителем — именно так — с большой буквы. Таким он и останется в памяти.

Т. В. Йенсен-Войтюк, кандидат исторических наук

Почётные граждане города Костромы. 1967 — 2001 годы:
Сборник биографических очерков/Составитель Б. Н. Годунов. — Кострома, 2002. — С. 85 — 94.

Интернет-версию статьи подготовили
А. В. Соловьёва и А. С. Власов

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

О времени поступления А.А. Григорова
в 1-й Московский кадетский корпус

Комментарий публикатора

Саша Григоров
Саша Григоров — воспитанник 1-го Московского кадетского корпуса. 1914 г.

Т.В. Йенсен-Войтюк писала о А.А. Григорове, когда его воспоминания были уже много лет как опубликованы. Пересказывая эпизод с «фейерверком», случившимся в самом начале 1917 года, она, видимо, не обратила внимания на то, что Саша Григоров в это время был учеником уже 5-го класса. Она пишет: «Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского». У А.А. Григорова в воспоминаниях читаем: «После рождественских каникул среди пятиклассников возник своего рода заговор. Было решено в день дежурства по роте Кузьмина-Караваева устроить ему небывалый так называемый “бенефис”…» (Григоров А.А. Из воспоминаний // Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 376). И далее идёт рассказ о «бенефисе», в котором участвовал и А. Григоров. После «бенефиса» началось следствие. Григоров пишет: «Занятия в корпусе шли обычным путём, продолжалось и следствие, но оно пошло по иному пути. Каждое отделение стали допрашивать по отдельности свои же отделенные офицеры-воспитатели. Я не знаю, как эти допросы шли в других классах, но в нашем отделении Александр Сергеевич Дубровский не особенно и стремился к выявлению зачинщиков и организаторов. Видя, что и коллективные допросы не приводят к результатам, начальство перешло к допросам индивидуальным. Мне, как и каждому кадету нашего класса, был дан листок бумаги с предложением подробно описать своё участие в “бенефисе”. Я написал примерно следующее: “Про зачинщиков и про то, кто доставал и приносил пиротехнику, я не знаю ничего, а моё личное участие в бенефисе выразилось в том, что я, как и все, кричал, свистел и шумел. Подушек не бросал, из отпуска никакой пиротехники не приносил” (это была чистая правда). Вскоре стало известно, что из корпуса исключаются или переводятся в Вольский корпус (этот Вольский корпус был нечто вроде “штрафной роты”) несколько пятиклассников, из числа имевших плохие отметки по поведению». (Там же. – С. 379)*.

* В тексте воспоминаний, посвящённых учению в кадетском корпусе, помещена также фотография Григорова-кадета, датированная 1914 годом (см.: Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 375).

Если согласиться с автором, что А.А. Григоров поступил в кадетский полк в 1916 году, то не странным ли покажется следующее утверждение Т.В. Йенсен-Войтюк: «Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей». Думается, что за один учебный год (1916/1917) в военном учебном заведении невозможно получить такие разнообразные и прочные знания, о каких она пишет.

О том, что в 1916/1917 годах Александр Григоров был учеником 5-го класса, находятся подтверждения и в письмах А.А. Григорова, опубликованных в начале 10-х годов XXI века: Григоров А.А. «…Родина наша для меня священна». Письма 1958 – 1989 годов. – Кострома, 2011.

Из письма М.С. Михайловой от 23 февраля 1976 года:

«<…> Я даже не успел закончить кадетский корпус, октябрь 1917 года меня застал в 1-й роте, оставалось ещё год проучиться до окончания».

Из Письма Т.А. Аксаковой (Сиверс) от 24 сентября 1973 года:

«Из моих покойных двух братьев один окончил всего лишь 6 классов кадетского корпуса <…>». (Речь идёт о старшем брате Митрофане (род. 1902), с которым они в один год поступили в кадетские корпуса, но Митрофан, по возрасту, поступил сразу во второй класс.)

Из письма А.А. Епанчину от 17 апреля 1987 года:

«А Величковские – один учился со мною в 1912–1917 гг., и они родня Нелидовым».

Правда, смущает сообщение А.А. Григорова в письме Т.А. Аксаковой-Сиверс, что до окончания корпуса ему нужно было учиться только один год, т. к. известно, что в кадетских корпусах было 7 классов, а покинули учебные заведения братья Григоровы после Октябрьских событий 1917 года. 1-я рота, о которой он пишет, – это старшие (6-й и 7-й) классы. Видимо, А.А. Григоров – в данном случае – счёл себя уже окончившим 6-й класс.

Из всего сказанного можно сделать единственный вывод: А.А. Григоров поступил в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 году. За это говорит и тот факт, что в этом корпусе имелось «особое Малолетнее отделение для детей до 10-летнего возраста» (http://antologifo.narod.ru/pages/list4/histore/ist1Msk.htm).

А.В. Соловьёва

Господа избиратели : Усадебные миры в Доме костромского дворянства

Дом Дворянского Собрания
Дом Дворянского Собрания. Фотография Д.И. Пряничникова (1910г.)

Костромичи спешат сегодня по своим делам, не задумываясь о том, как просто вынырнуть из этой суеты. Достаточно всего лишь открыть филенчатую дверь белого особняка, который значится по проспекту Мира под седьмым номером, подняться по кованой ажурной лестнице с маскаронами – и меняется ощущение пространства и времени. Стены, отделанные под мрамор, арки и полуколонны в духе позднего ампира – все это позволяет вернуться на столетие назад, в Дом костромского дворянства. Немало способствует тому и уместная в этих стенах выставка музея-заповедника «Костромское дворянство. Традиции. Обычаи. Судьба».

Собственно, здание строилось не для дворян. В 1780-х гг., когда Кострома только начинала отстраиваться в камне по новому, регулярному плану, основной объем его был возведен купцом М.П. Дурыгиным для собственной его фамилии. Однако позже род разорился, наследники не смогли удержаться в купеческом звании, и 5 февраля 1837 г. уже мещане Дурыгины продали свой трехэтажный дом.

Особенностью костромского дворянства, купившего здание, было преобладание бедных, мелкопоместных семей. В канун Александровских реформ, в 1857 г. из 5086 потомственных дворян губернии около 600 вообще не имели крестьян, а более 2,5 тысяч имели менее 50 душ, причем первые «потеряли все достоинство дворянского звания и приблизились к крестьянскому быту»[1].

Думается, именно поэтому выборные органы сословного самоуправления долгое время располагались в наемных помещениях. Только к началу XIX столетия «дворянская дума» расположилась в собственном деревянном здании, «о ветхости и непригодности которого неоднократно докладывалось собранию»[2]. М.Н. Зузин, исследовавший историю дома, осторожно замечал: «кажется, он находился на берегу Волги, около Вознесенской церкви, вблизи старого театра»[3]. На выставке представлен чертеж фасада дома дворянской думы в Костроме работы Н. Сумарокова (Нач. ХIХ в.)

Долгие (более трех десятилетий) попытки собрать средства на ремонт не увенчались успехом. Было отвергнуто несколько замечательных, но затратных проектов, и тогда-то по предложению С.Ф. Купреянова был куплен опустевший и запущенный купеческий дом. Под ногами хрустели битые стекла, скрипели полуоторванные двери без замков и ручек, свистел ветер в кафельных печах. Только сгнивший дубовый паркет и остатки лепнины напоминали о былом благополучии здания, заросшего липами и ягодными кустами.

Как ни дорог казался ремонт, но обошелся он все-таки в меньшую сумму, нежели строительство нового здания по оригинальному проекту. План и смету перестройки составил замечательный архитектор М. Праве, который не дожил до завершения работ. По его предложению часть комнат была сломана, а вместо них сооружен замечательный Белый зал, где и собрались в январе 1839 г. дворяне всех 12 уездов Костромской губернии. Они «остались в высшей степени довольны капитальностью ремонта и роскошью отделки»[4].

Сегодня интерьер восстановлен реставраторами, и на стенах снова можно увидеть гербы уездных городов губернии, как свидетельство былой ее славы. Боковая и торцовая стены прорезаны двумя ярусами окон, которые наполняют все пространство зала светом и воздухом. Между окнами – торжественные трехчетвертные колонны коринфского ордера. Зеркала на глухой продольной стене отражают не только свет, но и оконные переплеты, и кажется, будто окна освещают зал с обеих сторон. Второму ярусу окон в глухой стене соответствуют хоры для публики, напротив торцовой стены в экседре на этом уровне находятся хоры для музыкантов.

Когда-то в нише на стене был расположен список всех губернских предводителей дворянства с 1785 года. Начиная с 1839 г. все они занимали свои должности в результатах выборов, проходивших в этом самом зале. Раз в три года в губернский город съезжались дворяне всех уездов, чтобы выбрать губернского и уездных предводителей, депутатов и секретаря дворянского собрания, почетных попечителей средних учебных заведений и прочее, и прочее. Заслушивались отчеты, утверждались сметы, кипели страсти.

Голосовали, опуская в урны белые и черные шары. О тех, кто получил большее количество черных шаров, говорили, что их «прокатили на вороных». Иногда претенденты на выборные должности использовали в своих целях бедных дворян, населявших по преимуществу в Буйском уезде окрестности реки Корёги, а в Галичском – р. Куси. Несмотря на бедность, они имели богатые родословные и были «столбовыми» дворянами. Н.П. Колюпанов вспоминал, что их привозили в губернский город, где «патрон заказывал определенное число мундиров и держал набранных им дворян на кухне. Поутру их снаряжали и гнали в собрание, где они исполняли приказание, то есть гудели, когда нужно, и клали шар в определенную сторону. По окончании заседания дворян прогоняли домой, раздевали и запирали в предупреждение пьянства и перехода за повышенную плату к противнику»[5]. Только вве­дение 100-душного избирательного ценза прекратило подобные злоупотребления.

Наверное, самый торжественный момент в истории этого зала пришелся на вечер 19 мая 1913 года. В Кострому, которая была «колыбелью» царственного рода, на празднование 300-летия Дома Романовых приехал последний император России. В Белом зале он обходил ряды дворян, милостиво разговаривал с представлявшимися ему, а в заключение вечера поднял бокал вина «за процветание и здоровье костромского дворянства».

Императрица Александра Федоровна, поприветствовав дам, проследовала в расположенный напротив Екатерининский зал, где ей были предложены чай и фрукты, а наследнику-цесаревичу преподнесен альбом с видами дворянского собрания. Позже к ним присоединился и император. На следующий день в Белом зале прошел бал, который туром вальса открывал губернский предводитель дворянства М.Н. Зузин с великой княгиней Ольгой Александровной.

Билет на этот бал «без права передачи», как и визитная карточка предводителя, представлены в экспозиции Большой гостиной или Золотого зала. Именно его прежде его называли Екатерининским, благодаря расположенному на торцовой стене портрету императрицы, даровавшей дворянству органы сословного самоуправления. Сегодня место этого полотна, утраченного в революционные годы, занимает огромный портрет Петра I работы К.Ф. Рейхерта. В 1913 г. он поступил в собрание Романовского музея из Петербургской Академии художеств [6].

Справа от входа, у окна – бюст последнего (до 1797 г.) наместника костромского, Ивана Варфоломеевича Ламба, а рядом в витрине – массивная печать дворянства Костромского наместничества. Здесь же лежат более поздние и менее представительные печати и штампы костромского губернского предводителя дворянства. Они напоминают о том, что одной из важнейших функций собрания было ведение делопроизводства и хранение родословных книг и документов, подтверждающих принадлежность к сословию. Последние первоначально писались от руки, заверялись собственноручными подписями высочайших особ, а со второй половины XIX столетия были заказаны типографские бланки, в которые оставалось только вписать данные нового дворянина. Но и те, и другие документы с равной тщательностью хранились в усадебном архиве.

Несколько небольших помещений, следующих за Екатерининским залом, вводят нас в миры костромских дворянских усадеб. И первый, самый важный из них — «мужской мир». Он представлен кабинетом хозяина усадьбы. Главное «действующее лицо» этого небольшого и тесного зала – тяжеловесный диван карельской березы, сохранившийся от обстановки усадьбы Денисово, принадлежавшей роду Зузиных. Скорее всего, сработан он был не в столицах, а здесь же на месте каким-нибудь дворовым: никаких следов мебельной «моды» или других изысков. Мягкий и покойный, диван располагал к дружескому общению, к курению лежащей рядом трубочки с длинным чубуком. На ломберном столе разбросаны карты, которые были любимым способом скоротать время в мужской компании.

И все же отдыху всегда предшествовали труды. Прежде, чем опуститься на диван, необходимо было построить само здание усадебного дома, в котором можно будет этот диван поставить. На выставке много фотографий усадебных построек. И все же наиболее распространенным можно считать тот, что изображен на чертеже безымянной усадьбы, — одноэтажный деревянный дом с традиционным шестиколонным портиком при входе – тень воспоминаний о классической древности.

Рядом – план еще одной неустановленной усадьбы, начерченный хозяйскими детьми. Вероятно, таким образом они закрепляли знания, полученные при изучении геометрии. Эти «домашние» определения – «сашенькина комната», «дядюшкина спальня» — подчеркивают то, что пространство усадьбы воспринималось как сугубо приватное.

Само «время усадьбы» складывалось как время семейное, фамильное. Память связывала с тем или иным членом семьи возникновение построек на территории усадьбы, строительство храма с неизменным поминовением во время каждой службы «зиждителя храма сего». Пространство «осваивалось» семьей на протяжении десятилетий, которые складывались в века. Высаживались и забрасывались сады и парки, погибали в разбитых оранжереях диковинные растения, но дети, играя среди них, жили в «фамильном времени».

Независимо от достатка и вкуса владельца, усадебный дом хранил семейный архив, необходимый для подтверждения прав на дворянство или владения. Об этом напоминает давно вышедший из употребления предмет – шкафчик-вотчинник из усадьбы Светочева Гора. Каждое из отделений предназначалось для документов на то или иное сельцо или деревню с пустошами.

Часто документальный ряд семейной памяти подтверждался изобразительным, портретные галереи разного художественного достоинства были почти всюду. На выставке портреты из разных усадеб присутствуют почти во всех залах, хотя лучшие образцы включены в основную экспозицию.

Образование в дворянской среде не всегда было в чести. Могло не быть библиотеки, но семейные реликвии были всегда. То были не обязательно ценные в денежном выражении вещи, но с ними всегда были связаны семейные истории или память о предках: будь то награда, бокал с вензелем императрицы, трофейная пушка петровских баталий или николаевская шинель деда.

На выставке представлена трофейная пушка XVIII в. из усадьбы Черевиных Нероново и военные награды разных поколений – медали за победу при Чесме (1770 г.), в память Турецкой кампании 1828-29 гг., за взятие Парижа 19 марта 1814 г. Не исключено, что именно возвращаясь домой из освобожденной Европы, кто-то из костромских помещиков купил и Новейшую почтовую карту Германии с другими приграничными странами, напечатанную в Аугсбурге в 1813 году.

Как пример наградного оружия костромских помещиков показана казачья шашка одного из владельцев солигаличской усадьбы Нероново, П. А. Черевина, личного друга Александра III. На клинке надписи: «В память турецкой войны 1877 года» и « Командиру Собственного Моего Конвоя Свиты моей Генерал-Майору Черевину». На позолоченной рукояти — надпись «За храбрость» с белым георгиевским крестом.

Эти и подобные им реликвии были документами социальной значимости человеческой жизни, они были следами того «времени социальной реализации», ставшего «фамильным временем». Историческое линейное время семьи, рода вплеталось в историю страны, понимаемую как историю государей, которая в свою очередь тоже рассматривалась как семейное время, вплетенное в библейскую историю человечества, и в результате вся история человечества воспринималась по образцу истории большой семьи. Часто в усадебных архивах хранились рукописи, подобные этой: «Генеалогия или родословие знатных властелинов, князей и царей, начинающееся от Адама даже и до всего настоящего времени с прописанием лет…» (1756).

Общение между семьями осуществлялось в двух основных формах: многодневные поездки в гости (короткие визиты при значительном расстоянии между усадьбами были бессмысленны), и, прежде всего для мужчин, «отъезжим полем» — осенью, на время псовой охоты. Последняя заслуживает особого внимания.

«Главная дворянская потребность или, как ныне выражаются, главный идеал состоял тогда в псовой охоте»,— вспоминал Н. П. Макаров о первой четверти XIX в., но столь же справедливо это высказывание и для последней четверти, если не половины предыдущего столетия. «Эти единственно важные в то время дворянские занятия происходили с необыкновенною торжественностью»,— пишет тот же мемуарист. Охота, собиравшая дворян разного достатка из нескольких уездов, становилась местом сословного представительства, местом борьбы самолюбий. « Случалось, что в споре о том, которая из борзых поймала русака, Стрелка ли столбового Семена Ивановича, или Обругай тоже столбового Николая Александровича, дело доходило до охотничьих ножей и кончалось порядочными царапинами и порезами рук или чего другого. Но потом все это сейчас же предавалось забвению и заключалось братскими объятиями, поцелуями и орошением славных, боевых ран черемуховкой или рябиновкой»[7]. На выставке эта важная часть мужского мира представлена картиной неизвестного крепостного мастера «Псовая охота А.И. Зузина» из той же усадьбы Денисово Костромского уезда. Однако не пренебрегали охотники и огнестрельным оружием. На стене рядом с охотничьим рогом и пороховницей висят ружья, среди которых – штуцер западноевропейской работы, с которым ходили на крупного зверя.

Н.П. Макаров, выросший в солигаличской усадьбе Вылинкино, вспоминал: «Умственное образование провинциального дворянства стояло тогда на самой низкой степени. […] Большинство тогдашних взрослых и пожилых дворян не было обучено ничему, кроме русской грамоты, и то с грехом пополам, да четырех правил арифметики. Вот и вся недолга. […] Вследствие всего этого ум, образование и таланты тогда не ценились, не ставились ни во что; а ценились одни известной степени чины, известное количество декораций на груди и на шее, и, наконец, известные цифры ревизских душ, родовых или благоприобретенных, все равно»[8].

И, тем не менее, есть основания утверждать, что мемуарист несколько преувеличил. В пользу этого говорит деятельность таких помещиков Костромской губернии, как историк Н.С. Сумароков, исследователь и переводчик «Слова о полку Игореве», педагог Н.Ф. Грамотин, драматург и переводчик П.А. Катенин, историк и журналист П.П. Свиньин, литератор и педагог Ю.Н. Бартенев… Этот список можно было бы продолжать, хотя нельзя не признать, что они на общем фоне были скорее исключением, чем правилом.

Есть в литературе и упоминания об усадебных театрах, роговых оркестрах. В усадьбе Нероново была собрана большая коллекция оружия работы отечественных и западноевропейских мастеров. Некоторые образцы представлены на выставке, но наиболее редким среди них можно считать японскую катану.

Сохранились усадебные библиотеки, коллекции рукописей. Они подтверждают принадлежность многих своих владельцев к одному из самых распространенных увлечений эпохи, идеям масонского братства. Одна из таких книг – «Открытие волшебных таинств…» Эккартсгаузена – представлена на выставке. Масонская символика прочитывается и на сафьяновом портфеле из усадьбы Патино, один из хозяев которой, А.Я. Купреянов, был другом известного масона А.Ф. Лабзина. В собрании музея есть масонский знак, происхождение которого пока не удалось установить.

Но мужская рука в костромских усадьбах тянулась чаще к оружию и картам, нежели к перу или книге. А вот девичья рука частенько перелистывала книжные страницы. Библиотека чувствительных романов была неотъемлемой частью мира воспетых Пушкиным «уездных барышень». В их альбомах вписывали не только банальные мадригалы, но и стихи хороших поэтов. Один из таких альбомов сохранился в собрании музея.

Некоторые барышни и сами писали стихи. Широкую известность благодаря поэтической переписке с А.С. Пушкиным приобрела костромская поэтесса А.И. Готовцева. Высоко ценили современники и творчество ее племянницы, Ю.В. Жадовской.

Конечно, «женский мир» изменялся с замужеством. В него входила семья, дети, хозяйственные хлопоты. Но через все возрасты женщины проходило рукоделье. Вышивали шерстью, шелком, конским волосом. Дворовые девушки вышивали бисером, плели кружево. Дворовые были неотъемлемой частью усадебного мира, а в усадьбах мелкопоместных дворян они становились членами семьи.

Казалось, что все эти обычаи и традиции – на века. Но времена менялись, менялась и жизнь усадеб. После отмены крепостного права началось разрушение этого мира, а последнюю точку поставил 1918 год, когда все владельцы были выселены из своих родовых гнезд, а имущество предано разграблению.

Казалось, что возврата к прошлому не будет. И костромичи смеялись над бывшим бухгалтером А.А. Григоровым, который, выйдя на пенсию, стал регулярным посетителем костромского областного архива. День за днем он перебирал старые дела дворянского собрания, выписывал сведения о дворянах, сначала – о своих родственниках, потом – о своих земляках, а потом – и о дворянах остальных губерний, поскольку все дворяне оказались между собой в ближнем и дальнем родстве. Позже, при издании «Лермонтовской энциклопедии», собранные им сведения были использованы даже без упоминания его имени. И уже после его смерти приехали «из всех концов земли» родственники великого поэта, чтобы почтить память генеалога.

Заканчивается выставка рассказом о судьбе А.А. Григорова и о первом постсоветском предводителе Костромского дворянства, В.В. Дягилеве, племяннике знаменитого импресарио, организатора «русских сезонов» в Париже. Сам Василий Валентинович, служивший на медицинском поприще, как и А.А. Григоров, сохранил самые высокие идеалы дворянства, которые прошли горнило страшных испытаний ХХ века. По его признанию, им всю жизнь руководили вера в Бога, любовь к Отечеству и долг по отношению к профессии. Если новые поколения костромичей смогут продолжить эту традицию – может быть, возродится и мир усадьбы?

 

 

[1] Крживоблоцкий, Я. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба : Костромская губерния. – СПб. : тип. Н. Тиблена и Ко, 1861. – с. 191.

[2] Доклады костромского Губернского предводителя Дворянства очередному Губернскому Дворянскому собранию 6-го февраля 1914 года. – [Кострома : губ. Дворянство, 1914]. – с.27.

[3] Там же.

[4] Там же, с.33.

[5] Колюпанов, Н.П. Из прошлого // Русское обозрение. – 1895. — №2. — с.486.

[6] Сапрыгина, Е. Стражи времени. – Кострома, 2005. – с..276-277.

[7] Макаров, Н.П. Мои семидесятилетние воспоминания и с тем вместе моя полная предсмертная исповедь. —

Ч.1. – М., 1881. – с.7.

[8] Там же, с. 11.

Жизнь в усадьбе. – 2007. — №1. – С.26-30.

Для журнала «Жизнь в усадьбе». Декабрь 2006 г.

С сайта автора: http://siz.exporus.ru/

НОВИКОВ Александр Александрович

(06.11.1900-03.12.1976) Главный маршал авиации

Александр Александрович Новиков
Александр Александрович Новиков

Родился в дер. Крюково ныне Нерехтского района Костромской области в бедной крестьянской семье. Окончил начальную и второклассную школы, Кинешемско-Хреновскую учительскую семинарию в 1918 г. Работал учителем в Пешевской начальной школе, заведующим внешкольным центром Нерехтского уезда. В РККА с осени 1919 г. Служил в 27-м Приволжском пехотном полку в г. Нижний Новгород. Член ВКП(б) с 24.05.1920 г. Окончил Нижегородские пехотные курсы красных командиров в 1920 г. Участвовал в Гражданской войне против финских войск в составе 384-го сп 43-й сд 7-й армии Северного фронта. С июня 1920 г. командующий разведкой 384-го сп 43-й сд. С 10 марта 1921 г. в составе 128-й стрелковой бригады. Участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Окончил курсы ‘Выстрел’ (1922). С августа 1922 г. преподаватель на XIV командных курсах в г. Батум, помощник командира роты курсов красных командиров в г. Баку. С марта 1922 г. командир роты в Военно-политической школе Отдельной Кавказской армии (г. Тбилиси), с февраля 1923 г. командир батальона. Окончил Военную академию РККА (1930). С 1930 г. начальник разведки, затем начальник оперативного отдела штаба 11-го стрелкового корпуса в Смоленске. С 1933 г. в ВВС — начальник штаба 450-й авиабригады. С осени 1935 г. командир 42-й легкобомбардировочной эскадрильи, полковник (28.03.1936). С апреля 1938 г. начальник штаба ВВС Ленинградского ВО. Участник советско-финляндской войны 1939-1940 гг. — начальник штаба ВВС Северо-Западного фронта, комдив (1940). С августа 1940 г. командующий ВВС Ленинградского ВО, генерал-майор авиации (04.06.1940).
Участник Великой Отечественной войны с 22 июня 1941 г., командующий ВВС Северного фронта, с августа 1941 г. — ВВС Ленинградского фронта, генерал-лейтенант авиации (29.10.1941). В 1942-1943 гг. заместитель наркома обороны СССР по ВВС. С 11.04.1942 г. командующий ВВС Красной Армии, генерал-полковник авиации (18.01.1943), маршал авиации (17.03.1943), Главный маршал авиации (21.02.1944).
4 марта 1946 г. был освобожден от занимаемой должности, а 23 апреля арестован. 11 мая 1946 г. приговорен к пяти годам лишения свободы. Освобожден в феврале 1952 г. В мае 1953 г. реабилитирован.
С 17 июня 1953 г. командующий Дальней авиацией, одновременно в 1954-1955 гг. заместитель главкома ВВС. В марте 1955 г. освобожден от занимаемой должности. С января 1956 г. в запасе. В 1956-66 г.г. начальник Высшего авиационного училища ГВФ в г. Ленинграде. С 1958 г. профессор. Депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва.
Дважды Герой Советского Союза (17.07.1945, 8.09.1945). Награжден орденами: Ленина (1940, 1944, 1945), Красного Знамени (3), Суворова 1-й степени (28.01.1943, 01.06.1944, 19.08.1944), Кутузова 1-й степени (29.07.1944), Трудового Красного Знамени (15.09.1961), Красной Звезды (2), медалями, иностранными орденами, в т. ч. французским орденом Почетного легиона (Большой Крест со звездой, 1955) и Военным крестом (1939), Легион Почета степени Главнокомандующего (США).

ПЕРВЫЙ МАРШАЛ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ

Мало кому удается предугадать свою будущую судьбу. Вспоминая свою молодость, АА Новиков писал: ‘По происхождению и образованию я был весьма далек от армии:. Я учительствовал и помогал матери по хозяйству. Думал, что Гражданская война продлится недолго и я снова вернусь в Иваново, продолжить учебу в Политехническом институте. Но все выгило иначе. Осенью 1919 года мне вручили мобилизационную повестку’.
Боевой путь краскома Новикова начался на Северном фронте. Он участвовал в боях на Петрозаводском и Олонецком направлениях в феврале 1920 г., затем в марте 1922 г. в подавлении Кронштадтского мятежа. В 1922 г. начальником штаба спецотряда принимал участие в неудачной операции по поимке банды полковника Чоколаева. В 1924 г. был участником подавления меньшевистского восстания в Грузии в районе урочища Манглис. Там же, на Кавказе, в 1922 г. он женился. Мать его жены принадлежала к роду князей Вачнадзе. Ее сын погиб в Белой гвардии.
А Новиков вспоминал: ‘Я привык к военной службе, она нравилась мне, но знаний у меня было недостаточно: Очень хотелось поступить в Военно-воздушную академию’. Небом он ‘заболел’ еще во время учебы на курсах ‘Выстрел’, где ему, единственному из всей группы, по жребию выпал полетный билет. Но оказался в другой академии — подвело зрение и пробел в некоторых специфических дисциплинах. В 1927-1930 гг. Новиков учится в Военной академии РККА. За время учебы написал книгу ‘Военное дело’, которая была издана в 1931. г. Академию окончил по первому разряду и получил назначение в г. Смоленск, в 11-й стрелковый корпус, которым командовал герой Гражданской войны Е. Ковтюх{61}.
Но судьба вновь дает ему знак Командующий округом И.П. Уборевич первым ввел в практику стажировку штабных командиров-пехотинцев в качестве летчиков-наблюдателей. И именно Новиков стал первым в округе стажером-авиатором. В начале марта 1933 г., как наиболее подготовленный и перспективный общевойсковой командир, после беседы с И.П. Уборевичем он был переведен в ВВС начальником штаба 450-й авиабригады, располагавшейся там же, в Смоленске.
Если по служебной лестнице он уверенно двигался вперед, то в личной жизни Новикову пришлось пережить трудные времена. Отца и мать выслали во. время раскулачивания из деревни, односельчане разграбили их избу. Новиков вступился за отца, доказал местным властям, что отец не был кулаком. Родители вернулись в опустевшую избу, помыкались и ушли из деревни на заработки в Кострому. К тому времени у Новикова уже было два сына и дочь.
Еще удар пострашнее: смерть сына Игоря и жены от туберкулеза. Это было трудное время, но он не согнулся под давлением обстоятельств. К нему перебрались отец и мать, на них и оставлял детей, так как у него совершенно не было свободного времени.
Без отрыва от основной работы, при поддержке командира бригады Е. Птухина Новиков освоил самостоятельные полеты на самолетах У-2, Р-5. Осенью 1935 г. перевелся на командно-строевую службу с понижением — командиром 42-й легкобомбардировочной эскадрильи. Эскадрилья состояла из четырех отрядов по десять самолетов Р-5. Стать лучшим и наиболее подготовленным летчиком — такую задачу поставил он перед собой. По итогам года его эскадрилья вышла в число передовых. Вылеты эскадрильи во время осенних маневров 1936 г. были оценены высшим баллом.
Весной 1937 г. у него начались большие неприятности на службе. В гарнизоне каждую ночь шли аресты ‘врагов народа’. Светлана, дочь Новикова, вспоминала, как ночью услышала отчаянный крик соседского мальчишки: ‘Не отдам! Не отдам! Эту шашку папе подарил дядя Миша Фрунзе!’ Светлана бросилась к отцу. Он прижал ее к себе, и она ощутила его слезы у себя на плече. Ее бабушка как-то отнесла по доброте душевной продавцу газеты со статьями троцкистов, которые были коммунистом Новиковым по указанию сверху отложены на ‘сожжение’. Мать тут же обвинили в распространении троцкизма! В школе дочь из упрямства заявила, что Ленина не любит, потому что его не знает. Как-то вышел вечером на балкон покурить. Разговорился с гостем соседей, который приехал в командировку. Познакомились. И гость посетовал, что вот надо ехать на вокзал, а машины почему-то не дали. Новиков предложил вызвать свою машину. На другой день его вызвали в органы. Гость оказался ‘врагом народа’, и его прямо в поезде ‘схватили’. ‘Какие у вас связи? О чем договорились?’.
Срочно созывается партийное собрание. Увольнение из рядов партии — это неминуемый арест. Несмотря на это, коммунисты эскадрильи отстояли своего комэска, не дали согласия на исключение. И все же его отстраняют от должности и увольняют из армии. Он дома. Дочь Светлана этому рада. А у него под подушкой пистолет, и он ждет ареста. Как-то ночью дочери приснился страшный сон, и она закричала от ужаса и проснулась. Отец ее успокоил, а много позже, говорил уже взрослой: ‘В ту ночь ты меня спасла. Удержала:’
Новиков понял, что пока есть хоть один шанс из тысячи, надо держаться. Еще одно партийное собрание. 2 марта 1937 г. ему был объявлен строгий выговор с предупреждением и занесением в учетную карточку.
Новиков обратился с жалобой на несправедливость к члену Военного совета Белорусского ВО комиссару 2-го ранга А.И. Мезису. Тот немедленно приказал восстановить его в звании и должности.
Так что Новиков находился в запасе всего пять дней. 20 марта 1938 г. с него был снят и строгий выговор с предупреждением.
В феврале 1938 г. эскадрилья заняла в 116-й авиабригаде первое место по всем показателям. Находясь в командировке в Москве, Новиков случайно встретил Е.С. Птухина, только что получившего назначение на должность начальника ВВС Ленинградского военного округа. Тот предложил пойти к нему начальником штаба округа.
Во время советско-финляндской войны Новиков явился инициатором создания ледовых аэродромов. Его заслуги в той войне были отмечены орденом Ленина. Когда Е. Птухин получил новое назначение, на его место по предложению Сталина был назначен А. Новиков.
Великая Отечественная война застала генерал-майора авиации А. Новикова в сборах к новому месту службы в Киев — командующим BSC Киевского Особого военного округа. Фактически он уже не командовал авиацией Ленинградского округа, свои дела сдал своему заместителю. В кармане у него был билет на поезд ‘Красная стрела’ на 22 июня. Но ночью 22-го он был вызван в штаб округа, остался и стал принимать решения. ‘Вернувшись к себе в штаб, я по телефону обзвонил командиров всех авиасоединений, приказал немедленно поднять все части по сигналу боевой тревоги и рассредоточить их по полевым аэродромам, — вспоминал A.A. Новиков, — и добавил, чтобы для дежурства на каждой точке базирования истребительной авиации выделили по одной эскадрилье, готовой к вылету по сигналу ракеты, а для бомбардировщиков подготовили боекомплект для нанесения ударов по живой силе и аэродромам противника’.
На четвертый день Великой Отечественной войны Новиков организовал несколько блестящих воздушных операций. Силами ВВС Северного фронта, КБФ и СФ в течение шести дней нанес бомбоштурмовые удары почти по двадцати аэродромам противника. В дальнейшем такие удары наносились неоднократно. Противник был вынужден оттянуть свою авиацию на тыловые базы, в результате чего в значительной мере была ликвидирована угроза налетов на Ленинград. Первым из военачальников высокого ранга, он по достоинству оценил воздушные тараны, которые совершили ленинградские летчики. Нескольким из них, первым в начавшейся войне, было присвоено звание Героя Советского Союза. Он управлял большой авиагруппой в интересах Северного и Северо-Западных фронтов. 10 июля 1941 г. Новиков стал начальником ВВС Северо-Западного направления. Он убрал все лишние, промежуточные звенья управления, умело организовал боевые действия авиации. Александр Александрович стал одним из разработчиков единого плана боевых действий ленинградской авиации — новой формы управления ВВС. У него выработалось умение найти в лавине событий войны тот способ действия, который ведет к успеху, к победе. Он обладал способностью объединить общей целью усилия коллектива, на который он опирался, которым руководил.
22 августа A.A. Новиков был назначен командующим ВВС Ленинградского фронта. Под его началом активно внедрялось применение радиолокации, телевидения, системы управления истребителями по радио с земли. Боевая работа авиации под Ленинградом являлась образцом организованности, правильного использования всех ее родов в тактическом и оперативном масштабах. Некоторое время в осажденном Ленинграде Новиков работал под руководством Г.К. Жукова{62}, и тот его хорошо запомнил. Когда потребовалось заменить Жигарева, тогдашнего командующего ВВС, то Жуков назвал Сталину фамилию Новикова.
С 3 февраля 1942 г. Новиков назначается заместителем командующего ВВС. В этот день он прилетает из Ленинграда в Москву. На 19.00 вызов в Кремль — первая встреча со Сталиным. Тот в его присутствии кроет отборным русским матом двух генералов ВВС.
‘Ну и влип! — подумал Новиков про себя. — Как otce я буду с ним работать? Как решать вопросы в такой обстановке?’
В тот день разговор с Верховным так и не состоялся. На другой день Сталин вновь вызвал его, был вежлив, внимательно слушал, смотрел изучающе.
До этого у него уже была стычка с Ворошиловым, который хотел его снять, но по сравнению со Сталиным Ворошилов казался теленком.
Вскоре Новиков был назначен заместителем наркома обороны СССР по авиации. С апреля 1942 г. и до конца войны командовал ВВС Красной Армии. По его инициативе 5 мая 1942 г. принято решение о создании 1-й воздушной армии, а в ноябре 1942 г. их уже будет 17. Под руководством Новикова 31 мая — 4 июня 1942 г. силами ВВС Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов проведена воздушная операция с целью ослабления авиационной группировки врага.
На Западном фронте 2-15 августа того же года он впервые организует авиационное сопровождение подвижных групп и авиационное наступление.
Как представитель Ставки ВГК Новиков координировал боевые действия авиации нескольких фронтов в битве под Сталинградом. Здесь он решает управлять авиацией по радио в масштабе всего фронта. Весь генералитет штаба ВВС сдавал ему и главному инженеру ВВС А.К Репину экзамен по использованию радиотехнических средств.
Хорошо понимая, какую роль предстоит выполнить авиации в операции по окружению вражеских войск, Новиков докладывает Жукову, что нужна еще хотя бы неделя для подвоза топлива и боеприпасов. Начало операции переносится на неделю. Ставку Новиков делает на штурмовики, а когда кольцо окружения замыкается, организует надежную воздушную блокаду вражеских войск.
В канун Нового, 1943 г. Новиков попросил своих летчиков обратным рейсом привезти с севера елку. Ее украсили, и он лично внес ее в комнату, где уже собралось все фронтовое командование — Рокоссовский, Василевский, Воронов и другие. Восторг был неописуемый.
Тотчас по возвращении в феврале 1943 г. в Москву, едва успев получить новое воинское звание и орден Суворова I степени за ? 8, после доклада Сталину о действиях авиации Новиков отбывает на Северо-Западный фронт. Там, южнее Новгорода, в районе Демянска, немцы в течение полутора лет удерживали большой плацдарм. Новиков помогает командующему 6-й BA генералу Полынину организовать воздушную блокаду. Немецкое командование под угрозой повторения участи армии Паулюса, поспешно отводит свои войска на восточный берег реки Ловать.
После этой операции, в марте 1943 г., Новиков стал Ьервым в стране маршалом авиации.
Командующий ВВС бывал почти на всех аэродромах, где части готовились к бою, задушевно беседовал с летчиками, давал указания командирам, как лучше решить тот или иной вопрос. Он обладал феноменальной памятью, знал почти всех командиров авиадивизий в лицо, помнил имя и отчество каждого, знал недостатки и положительные качества. Помнил многих командиров авиационных полков и эскадрилий.
Ставил он задачу четко, уверенно, требовал спокойно, жестко. Честный, энергичный, принципиальный характер, его немалый авторитет в Ставке ВГК спасли многих боевых авиаторов от неправедного гнева. С его именем связаны победы советских летчиков в борьбе за завоевание господства в воздухе, проведение крупных воздушных операций по разгрому авиационных группировок, массированное применение ударов авиации по наступающим танковым армадам, удержание стратегического господства в воздухе.
По указанию Верховного 18 апреля 1943 г. на Тамань прибыли представители Ставки ВГК — Г.К. Жуков и A.A. Новиков. Свыше двух месяцев продолжались воздушные схватки на Кубани, шло сражение за господство в небе.
В решениях маршала авиации почти всегда присутствовали элементы обоснованного риска. В июле 1943 г., на Курской дуге, он применил ночные бомбардировщики Ил-4 для разрушения оборонительных сооружений в дневных условиях.
Осенью 1943 г. Новиков координирует действия авиации в операциях Западного фронта по освобождению Смоленской области. Примечательно, что следующую награду он получит лишь через год.
13 февраля 1944 г. Новикова вызвал Сталин. Новиков вспоминал:
‘- Скажите, товарищ Новиков, — глядя мне прямо в глаза, спросил меня Верховный. — Можно остановить танки авиацией?
— Остановить танки можно! — твердо ответил я.
— Тогда завтра летите на фронт к Ватутину и принимайте меры, — приказал Сталин’.
Речь шла о немецких войсках, окруженных в районе Корсунь-Шевченковского. На другой день Новиков был у командующего 2-й BA генерала С.А. Красовского. В воздух были подняты штурмовики Ил-2 — всего 91 самолет с 200-250 кумулятивными бомбами каждый. К утру 17 февраля гитлеровский танковый таран был разбит, котел ликвидирован.
Через четыре дня по личному указанию Сталина Новикову, первому в Советском Союзе, было присвоено звание Главного маршала авиации.
В том же 1944 г. после успешной операции 1-го Украинского фронта по освобождению Правобережной Украины Новиков был награжден вторым орденом Суворова I степени; после летних операций Ленинградского фронта по освобождению Карельского перешейка и Выборга — орденом Кутузова I степени; после проведения операции ‘Багратион’ по освобождению Белоруссии — третьим орденом Суворова I степени.
Однако Сталин, как никто другой, мог вылить ‘ушат воды’ как прививку против ‘головокружения от успехов’. Осенью 1944 г. на приеме в Кремле по случаю подписания советско-французского договора, поднимая бокал и предлагая выпить за маршала авиации Новикова, Сталин в присутствии французских дипломатов и де Голля сказал:
‘Это очень хороший маршал, Он создал нам прекрасную авиацию: — сделав паузу, закончил: — Если же он не будет хорошо делать свое дело, мы его повесим!’
Когда Сталин послал его в Восточную Пруссию, то приказал удвоить эскорт самолетов. Новиков положил трубку и сидел хмурый.
‘Хм:Удвоить! А зачем,? Только бензин зря жечь’.
В ходе Кенигсбергской операции Новиков лично координировал действия пяти воздушных армий. Стремясь максимально усилить удары с воздуха, Главный маршал авиации решил поднять в воздух тяжелые бомбардировщики 18-й BA дальнего действия всем составом днем. 7 апреля 1945 г. в 13.10 516 боевых самолетов дальней авиации поднялись в небо. Всего же в операции участвовало 2500 боевых самолетов. 9 апреля гарнизон крепости капитулировал.
В апреле 1945 г. Новиков был удостоен звания Героя Советского Союза. В сентябре того же года за умелое руководство авиацией в советско-японской войне он был награжден второй медалью ‘Золотая Звезда’.
Нельзя не затронуть роли сына Сталина Василия в судьбе маршала. Елизавета Федоровна, вторая жена Новикова, подружилась во время войны с женой Василия Сталина, Галиной. Поэтому Василий неоднократно бывал в доме маршала. Новикову докладывали о том, что Василий нарушает дисциплину, устраивает пьянки-гулянки: ‘Сопляк! В такое время! На фронтах гибнут лучшие летчики! А этот обормот:.’ Новиков никогда и никому не позволял разгильдяйства. Он решительно потребовал от Василия неукоснительного соблюдения дисциплины. Из трех машин (одна из них была арестованного в начале войны генерала С. Черных) он оставил у Василия одну. Последний же, пользуясь каждым удобным случаем, докладывал отцу. Шел вызов на ковер, шла проверка изложенных Василием ‘фактов’.
Когда сын вождя Василий, будучи командиром 32-го гиап, по глупости во время рыбалки получил ранение, а его подчиненный погиб, Новиков добился его отстранения от командования. Он лично зачитал приказ И. Сталина о снятии Василия перед строем летчиков полка.
Во время Потсдамской конференции Василий, чтобы помириться с отцом, написал письмо, в котором жаловался, что наши самолеты очень плохие, летчики на них бьются, а вот американские самолеты — это настоящие. Вскоре состоялась и их первая встреча после 1943 г.
В канун Нового года, несмотря на возражения Новикова, Сталин прямо намекает, чтобы Василию было присвоено генеральское звание.
После возвращения с Дальнего Востока Новиков с присущей ему энергией, начинает подготовку к послевоенному развитию авиации. 16 января 1946 г. представляет Сталину ‘Служебную записку’ по этому вопросу. Его предложения были приняты. 22 марта 1946 г. вышло постановление Совета Министров о перевооружении ВВС, истребительной авиации ПВО и авиации ВМС на современные самолеты отечественного производства.
2 марта 1946 г. Василию Сталину присвоено звание генерал-майора авиации, а 4 марта командующий ВВС отстранен от своей должности без всяких оснований.
Вскоре были арестованы нарком авиационной промышленности Шахурин{63} и его сотрудники.
В ночь на 23 апреля 1946 г. был арестован и Главный маршал авиации A.A. Новиков. Особых доказательств вины не требовалось. ‘Вопрос о состоянии ВВС был только ширмой, — напишет потом Новиков, — нужен был компрометирующий материал на Жукова. Допрос шел с 22 по 30 апреля ежедневно. Потом с 4 по 8 мая был у Абакумова{64} не менее семи раз как днем, так и ночью. Методы допроса Абакумова: оскорбления, провокации, угрозы, доведение человека до полного изнеможения морально и физически:’
Из показаний, составленных следователями и которые измотанный допросами, бессонницей, после угроз расстрела и расправы с семьей A.A. Новиков в конце концов подписал, следовало, что Т.К. Жуков якобы возглавляет военный заговор. Отмечалось, что Жуков считал Сталина совершенно некомпетентным человеком в военном деле, что он ‘как был, так и остался ‘штафиркой’. В ‘показаниях’ далее указывалось, что при посещении войск Жуков якобы располагался вдали от фронтов.
В июне 1946 г. Жукова, командовавшего в то время сухопутными войсками, вызвали на заседание Высшего военного совета, где и были зачитаны ‘показания’ Новикова. Но военачальники в целом не поддержали Сталина, Берию и Кагановича{65}. Особенно резко выступил маршал бронетанковых войск П.С. Рыбалко{66}. Он прямо заявил, что давно настала пора перестать доверять ‘показаниям, вытянутым насилием в тюрьмах’. В своем выступлении Жуков доказывал, что он ни к какому заговору не причастен. Обращаясь к Сталину, он сказал: ‘Очень прошу вас разобраться в том, при каких обстоятельствах были получены показания от Новикова. Я хорошо знаю этого человека, мне приходилось с ним работать в суровых условиях войны, а потому глубоко убежден в том, что кто-то его принудил написать неправду’.
По приговору Военной коллегии Верховного Суда 10-11 мая 1946 г. ‘Шахурин, Новиков, Репин: (всего семь человек) были признаны виновными и осуждены за то, что они в период с 1942-го по 1946 г., действуя по преступному сговору между собой, выпускали и протаскивали на вооружение Военно-воздушных сил Советской Армии самолеты и авиационные моторы с браком или с серьезными конструктивными и производственными недоделками, в результате чего в строевых частях ВВС происходило большое количество аварий и катастроф, гибли летчики, а на аэродромах в ожидании ремонта скапливались крупные партии самолетов, часть из которых приходила в негодность и подлежала списанию:’
Все арестованные по так называемому ‘авиационному делу’ были осуждены по статье 193-17 п. ‘з’ УК РСФСР — ‘за злоупотребление властью, халатное отношение к службе’. Старые заслуги не в счет. Указом Президиума Верховного Совета Новиков был лишен воинского звания, звания дважды Героя, орденов и медалей.
По приговору суда Новиков был осужден на пять лет, но провел в следственной тюрьме на Лубянку без малого шесть лет строгой изоляции. Лишь в феврале 1952 г. он был выпущен на свободу.
В чем же конкретно обвинили Главного маршала? Крестьянская бережливость осталась с ним до конца жизни. И в делах авиационных при принятии решений он всегда руководствовался интересами дела, за что и поплатился. Так, весной 1943 г. в период воздушных сражений в небе Кубани, когда на некоторых самолетах Як-1 была обнаружена течь в бензобаках, он не приостановил поступление в вой’ ска этого самолета, так как армии они были нужны, Дефект был устранен на месте. В июне 1944 г. он не исключил дивизию бомбардировщиков Ту-2 с боевой работы для доведения и устранения обнаруженных дефектов. Их устранили в порядке доводки.
Роскошество, бестолковые расходы, помпезности всегда его раздражали. Он и воздушные парады всегда за это честил: ‘Сколько горючего сожгли для показухи!’ Дочь, вспоминая о приезде отца в Кострому, где они находились в эвакуации, запомнила, отец буквально носился из комнаты в комнату, выключая свет: ‘Почему не экономите?’
Настоящую нужду семье пришлось испытать после конфискации всего имущества. Впрочем, по приговору суда имущество конфискации не подлежало, и часть отобранного им вернули. Никто из бывших сослуживцев отца семье в эти годы не помог. Когда Новикова освободили, к нему, тогда еще не реабилитированному, пришли только двое: С.И. Руденко (в то время командующий Дальней авиацией) и маршал авиации Ф.А. Астахов, начальник ГВФ. Когда Сталин умер, Новиков сказал дочери Светлане раздумчиво: ‘А кто придет на смену? Сталин — не одиночка. Это система’.
В мае 1953 г. благодаря вмешательству Л. Берии, который преследовал свои карьерные цели, Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила свой приговор и прекратила уголовные дела ‘за отсутствием состава преступления’, в том числе в отношении Шахурина и Новикова. Судимость с них была снята. Берии было выгодно амнистировать вместе с уголовниками и военачальников, так как с августа 1945 г. прямого отношения к деятельности органов госбезопасности он не имел. 2 июня того же года вышло постановление Президиума ЦК КПСС о полной реабилитации. 29 июня Главный маршал авиации был назначен командующим Дальней авиацией. И началось: Сольцы, Тарту, Барановичи, Бобруйск, Зябровка, Быхов, Сеща, Прилуки. Новиков участвует в сентябре 1954 г. в крупном войсковом учении с реальным взрывом атомной бомбы.
Наладилась и личная жизнь — он снова женился, родилась еще одна дочь. Однако счастье было недолгим.
На февральском совещании 1955 г. в ЦК на заявление Н.С. Хрущева, что стратегическая авиация — ‘это уже вчерашний день’, Новиков встал и сказал:
— Какими бы боевыми возможностями ни обладали ракеты, они не заменят собой самолеты.
В марте того же года Новикова освободили от должности ‘по причине технической отсталости’. Весной 1955 г. он тяжело заболел, последовал инфаркт, сложная хирургическая операция. Полгода в больнице. 7 января 1956 г. Главный маршал был уволен в запас по болезни с правом ношения военной формы одежды.
По предложению руководства ГВФ он возглавил вновь создаваемое Ленинградское высшее авиационное училище ГВФ и одну из ведущих кафедр ‘Летная эксплуатация’, стал профессором. За заслуги в подготовке специалистов и вклад в развитие науки он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Более десяти лет Новиков проработал в Ленинграде.
В 1966 г. Новиков перенес тяжелый инсульт и отошел от дел. Будучи больным, до последних дней жизни продолжал трудиться над книгой о подвигах ленинградских летчиков в годы войны.
Его третья жена, Тамара Потаповна Новикова, заботливо ухаживала за ним, делала все возможное, чтобы продлить ему жизнь. Она проходила службу в Главном штабе ВВС и являлась, по сути, последней живительной нитью, связывающей его с главным делом всей его жизни — с военной авиацией, как он сам потом напишет ‘сложной, трудной, любимой’.
В апреле 1993 г. Военная прокуратура РФ направила в комиссию Верховного Совета РФ представление о признании всех семерых лиц, проходивших по ‘авиационному делу’ незаконно репрессированными по политическим мотивам. 24 мая 1993 г. комиссия признала факт политической репрессии. Дочь Светлана успела сделать рукописную копию с этого документа, но в октябре 1993 г. после расстрела здания Верховного Совета все документы комиссии сгорели.
В конце 90-х вновь по обращению жены Новикова Комиссией жертв политических репрессий были изучены архивные материалы ‘авиационного дела’ 1946 г. Комиссия также пришла к выводу, что дело сфабриковано и носит не уголовный, а политический характер.
Главная Военная прокуратура согласилась с рекомендациями комиссии о реабилитации А. Новикова, как подвергшегося политическим репрессиям.
Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации в ноябре 2000 года накануне 100-летия со дня рождения полностью реабилитировала Главного маршала авиации, дважды Героя Советского Союза A.A. Новикова.

Литература

Богданов ПЛ Маршал авиации.
Жизнь и судьба. Война, авиация, жизнь. M.: Воениздат, 2000.
Звягинцев В.Е. Трибунал для Героев. M.: ОЛМА-ПРЕСС-образование, 2005. С. 349-372.
Маршал Новиков. Юбилейное. Кострома, 2000.
Решетников В. Драма маршала Новикова // Красная Звезда. 1993. 5 июня.
Хоробрых AM. Главный маршал авиации А.А. Новиков. M.: Воениздат. 1989.

{61} Ковтюх Епифан Иович(1890–1938) — комкор(1935). Прототип главного героя книги А. Серафимовича «Железный поток». До 1936 г. командовал корпусом. С 1936 г. зам. командующего войсками Белорусского ВО. Репрессирован, расстрелян, реабилитирован.
{62} Жуков Георгий Константинович (1896–1974) — в сентябре — октябре 1941 г. командовал войсками Ленинградского фронта. Маршал Советского Союза (1943). Четырежды Герой Советского Союза.
{63} Шахурин Алексей Иванович (1904–1975) — в 1940–1946 гг. нарком авиапромышленности СССР, в феврале — апреле 1946 г. зам. председателя CHK РСФСР. Генерал-полковник-инженер (1944). Герой Социалистического Труда (1941). В 1953 г. освобожден и реабилитирован.
{64} Абакумов В.С (1908–1954) — генерал-полковник (1945). В 1946–1951 гг. министр госбезопасности СССР. Кавалер орденов Суворова и Кутузова 1 степени. Расстрелян.
{65} Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) — в 1938–1953 гг. зам. и 1-й зам. председателя СНК — Совмина СССР. Герой Социалистического Труда (1943).
{66} Рыбалко Павел Семенович (1894–1948) — маршал бронетанковых войск (1945). Дважды Герой Советского Союза (17.11.43, 06.04.45). С апреля 1946 г. 1-й зам. командующего, а с апреля 1947 г. командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской Армии.

http://militera.lib.ru/bio/konev_vn01/text.html

Татищев Василий Никитич (1686–1750)

Василий Никитич Татищев
Василий Никитич Татищев

Среди выдающихся деятелей восемнадцатого столетия одно из первых мест по праву принадлежит Василию Никитичу Татищеву, энциклопедически образованному человеку, оставившему след во многих областях знаний: географии, экономике, археологии, законодательстве, этнографии, филологии… Но главной его заслугой считается создание многотомной «Истории Российской», первого в России труда подобного рода.

Родился В. Н. Татищев 19 апреля 1686 года в Пскове (или в родовом поместье Болдино под Псковом) и происходил из знатного, но обедневшего дворянского рода. Семилетним мальчиком был принят в число стольников при царском дворе. После окончания Московской артиллерийской и инженерной школы, которой тогда руководил сподвижник Петра I Яков Брюс, Татищев в 1704 году поступил на военную службу. Участвовал в Северной войне, в знаменитой Полтавской битве был ранен.

В период с 1713 по 1719 год В. Н. Татищев неоднократно выезжал за границу с различными поручениями, побывал в Берлине, Бреславле, Дрездене, Гданьске, привозя из каждой поездки множество книг, главным образом, по математике, военным наукам, истории и географии. В 1719 году Татищев состоял при президенте Берг- и Мануфактур-коллегий Я. Брюсе, высоко ценившем его ещё с ученических лет. Именно Брюс убедил Татищева приняться за создание географического описания России, столь необходимого в школах для изучения Отечества (собственно, первого русского учебника по географии). Но работу над ним скоро пришлось оставить: в 1720 году Татищева направили на Урал руководить горным делом.

На новом месте Татищев занялся строительством заводов, разведкой полезных ископаемых, геодезическими съемками и составлением карт, организацией школ (первых на Урале) и т.д.

Определил он и место для будущего административно-экономического и культурного центра Урала, заложив на берегу реки Исеть город, названный позже Екатеринбургом.

К сожалению, много сил и времени у Татищева отняла тяжба с Акинфием Демидовым, который чувствовал себя на Урале полновластным хозяином, не терпел постороннего вмешательства и уж тем более не желал открытия здесь казенных заводов.

«Через адмирала графа Апраксина, — писал Татищев, — Демидов так меня оклеветал, что все думали о моей погибели».

Но следствие оправдало Татищева, и он остался работать на Урале.

В ноябре 1723 года В. Н. Татищев выехал в Петербург с докладом о заводских делах, был принят лично Петром I и вскоре направлен в Швецию: ознакомиться с горным промыслом и «протчими мануфактурами», узнать о «порядках при оных», «вникнуть в дела тамошней Академии наук и библиотеки», нанять для работы в России разных мастеров, устроить в Швеции обучение русских учеников. Было у него и секретное задание: «Смотреть и уведомлять о политическом состоянии, явных поступках и скрытых намерениях оного государства».

Два года пробыл в Швеции Татищев. За это время он собрал множество чертежей, познакомился с видными шведскими учеными, в том числе с полковником Страленбергом, бывшим во время Северной войны в русском плену, позже подготовившим к печати свою книгу «Северо-восточная часть Европы и Азия» (на немецком языке), содержащую географические, этнографические и исторические сведения о Сибири (впоследствии В. Н. Татищев сделал по ней 225 замечаний о неверном изложении или освещении событий и 147 поправок в написании русских названий).

Тогда же В. Н. Татищев отправил упсальскому профессору Бенцелю ученую записку о нахождении в Сибири костей мамонта. Опубликованная Бенцелем в 1727 году на латыни записка привлекла внимание всего научного мира и еще дважды переиздавалась в Швеции, а в 1743 году ее перевели на английский язык и напечатали в Лондоне. Это единственный из всех трудов Татищева, выпущенный в свет при его жизни.

В 1726 году Татищев вернулся в Россию. Составляя отчет о поездке, он, между всем остальным, указал и на необходимость изменений в постановке монетного дела. Очевидно, в связи именно с этим указанием, его назначили членом монетной конторы в Москве.

После смерти Петра II в 1730 году, В. Н. Татищев, поддержавший избрание императрицей на русский престол Анны Иоанновны и выступивший за отмену ограничений её власти, был произведен в действительные статские советники и поставлен главным судьёй (председателем) монетной конторы.

Вскоре, однако, у Татищева пошли нелады с графом М. Г. Головкиным, его непосредственным начальником. Татищев считал, что их ссорил Бирон, не терпевший его за независимый характер. Татищев был обвинен в злоупотреблениях, отставлен от должности и отдан под суд, но, невзирая на невзгоды, продолжал заниматься науками, писал «Историю Российскую», в 1733 году начал одно из замечательных своих сочинений — «Разговор о пользе наук», где обосновал необходимость широкого распространения научных знаний, дал классификацию наук и изложил план развития школьного дела в России.

В самом начале 1734 года суд по делу Татищева был внезапно прекращен (видимо, благодаря вмешательству императрицы), и указом от 10 февраля того же года Василия Никитича назначили «командиром уральских, сибирских и казанских горных заводов».

За время второго пребывания В. Н. Татищева в должности «горного командира» (1734–1737) число заводов на Урале возросло с одиннадцати до сорока (Татищев намечал построить ещё тридцать шесть, что и было впоследствии выполнено), прокладывались дороги, строились города. В эти же годы Татищев разработал первый горный устав, призванный «внести правильность и устойчивость в систему горнозаводского управления». Между прочим, в нем Татищев переменил названия всех горных чинов и горных работ с немецких на русские, бросив тем самым вызов всесильным немецким временщикам. Однако стараниями Бирона устав утвержден не был.

В 1736 году Бирон и прибывший из Саксонии по его вызову барон Шемберг задумал и грандиозную аферу с «приватизацией» казенных заводов. Татищева, который очень мешал «приватизаторам», спешно повысили в чине и определили на место умершего Кирилова возглавлять Оренбургскую экспедицию*.

Оставив горной школе всю свою библиотеку (около тысячи томов), В. Н. Татищев 26 мая 1737 года выехал из Екатеринбурга в Мензелинск, а оттуда в Самару, в штаб-квартиру Оренбургской экспедиции.

Экспедиция, имела большое значение в осуществлении политики России в Средней Азии и Казахстане и в освоении и изучении Оренбургского края.

Именно в это время работы в Оренбургской комиссии Татищев приступил к составлению «Общего географического описания всея России», куда вошли многочисленные сведения и по Оренбургскому краю.

Здесь мы находим описание границ Оренбургской губернии, описание основных рек и озер, полезных ископаемых, животных Оренбургской губернии, народностей, населявших этот край.

Прибыв на место 11 июля, Татищев незамедлительно повел беспощаднейшую борьбу со всякого рода злоупотреблениями своих подчиненных. По его настоянию военный суд вынес смертный приговор уже находившемуся под следствием капитану Житкову — за грабеж башкирского населения «без всякой причины» и творимые его командой произвол и убийства. Сурового наказания требовал Татищев и для майора Бронского, который «принесших повинную и безборонных оступя, неколико сот побил, и пожитки себе побрал».

За взятки, казнокрадство, грабежи местного населения новый начальник Оренбургской экспедиции отстранил от должности и отдал под суд уфимского воеводу С. В. Шемякина, а затем ввел твердое расписание, «чтобы на жалование толикое число людей содержать, сколько настоящее отправления требуют… дабы жалования при экспедиции излишнего никто не брал…»

Но Татищев не только чинил суд и расправу. По его распоряжению при самарской штаб-квартире Оренбургской экспедиции была создана самая большая по тем временам библиотека, открыты российская и татаро-калмыцкая школы, школа Пензенского полка для солдатских детей, начато строительство госпиталя и аптеки с лабораториями.

Наладив дела в экспедиции, Татищев летом 1738 года приехал в Оренбургскую (Орскую) крепость и «нашел её в ужасном состоянии: оплетена была хворостом и ров полтора аршина, а сажен на 50 и рва не было, так что зимою волки в городе лошадей поели».

Не одобрил Татищев и выбранного для крепости места: низкое, затопляемое, бесплодное и безлесное, «великими горами отгоражённое… от других русских городов».

«Кому это в вину причесть не знаю, — писал Татищев, — ибо инженерные офицеры сказывают, что о неудобствах Кирилову представляли, да слушать не хотел, и офицера искусного в городостроении нет».

В Государственном архиве Оренбургской области хранится «Проект Татищева о переносе Оренбурга с Устья Орь-реки вниз по реке Яику на 184 версты к урочищу Красной горы» (сейчас здесь село Красногор Саракташского района). Проект В. Н. Татищева Сенат рассмотрел и нашёл справедливым. Строительство нового Оренбурга было начато, а старый остался как город Орск.

При Татищеве продолжалась закладка и постройка укреплений по рекам Яику и Самаре. Были основаны Переволоцкая, Чернореченская, Тевкелев брод (Новосергиевская), Камыш-Самарская (Татищево) крепости и город Ставрополь на Волге (ныне Тольятти), Василий Никитич был участником церемонии принятия русского подданства киргизами Малой орды в лице хана Абул-Хаира и народных представителей, состоявшейся 3 августа 1738 года в «старом» Оренбурге (Орске).

Как и Кирилов, Татищев прилагал немалые усилия к налаживанию торговых связей с ханствами Средней Азии. Отправляя из Оренбурга (Орска) большой купеческий караван в Ташкент, он составил для поручика Миллера, возглавлявшего караван, инструкцию, в которой наказывал узнать «о состоянии, силе и власти ханов» и какие русские товары там можно продавать, просил захватить образцы азиатских товаров; если «узнается» о серебряной и золотой руде, то достать несколько кусков, а место, где находятся руды, «записать, реки и озера примечать…»

Несмотря на занятость, частые разъезды (Татищев по-прежнему оставался «командиром» уральских горных заводов), Василий Никитич продолжал вести научно-исследовательскую работу. В 1737 году, например, он разработал «Предложение о сочинении истории и географии», содержащее 198 вопросов, касающихся истории, географии, этнографии и языка, в 1738 году составил карту Самарской излучины Волги, карты Яика и ряда пограничных районов, сделал обзор природных богатств Сибири: «Общее географическое описание Сибири».

Не оставляет Татищев свой труд: «Историю Российскую» и древнее русское право, памятники которого он разыскивает, оплачивает из своих средств их переписку или перевод, а потом передает в Академию наук. В 1738 году он готовил к изданию открытый им «Судебник» Ивана Грозного 1550 года, и в обстоятельных комментариях к нему высказывался по важнейшим вопросам политической и социальной истории России XVI–XVIII веков.

В 1738 году в Синод поступила жалоба от протопопа Антипа Мартинианова, состоящего при Оренбургской экспедиции, которого Татищев якобы без предъявления ему обвинения, «презрев власть святейшего Синода, посадил с утра на цепь, водил по улице, как бы на показ… и приводил в канцелярию, держа на цепи до вечера…» Синод обратился в Кабинет министров, требуя наказания Татищева. Василию Никитичу пришлось писать объяснение на высочайшее имя, говорить, что протопоп был сильно пьян.

Но дело было не в протопопе. Истинным поводом для притеснения Татищева послужило отстранение им от должности за взяточничество и другие злоупотребления члена Берг-директориума барона Шемберга, ставленника Бирона на горном Урале, и противодействие самому Бирону, вознамерившемуся через подставную фигуру (заводчика Осокина) завладеть горой Благодать, открытой Татищевым.

С этого времени началась настоящая война против начальника Оренбургской экспедиции. Двадцать седьмого мая 1739 года создается следственная комиссия для разбора обвинений против Татищева, а уже 29 мая он отстраняется от всех дел, лишается званий и берется под домашний арест (некоторые источники утверждают, что Татищев был посажен в Петропавловскую крепость). Только смерть Анны Иоанновны и падение Бирона в ноябре 1740 года спасли его.

В 1741 году Татищев был назначен в Калмыцкую комиссию, Центром которой являлась Астрахань. Татищеву обещали, что если ему удастся примирить «инородцев», то «вымышления клеветников уничтожатся».

К новому месту службы Татищев отправился ещё состоя под судом и следствием.

В концу 1741 года (25 ноября), при вступлении своем на престол, Елизавета Петровна «дщерь Петрова» провозгласила возвращение к традициям, заложенным её отцом, Петром Великим. Василий Никитич, один из немногих сподвижников Петра I, кто остался в живых, мог рассчитывать на внимание, но появились новые фавориты, и ему только объявили «удовольствие» и назначили губернатором в Астрахань.

«Уже Калмыцкая комиссия, — пишет А. Кузьмин, — воспринималась Татищевым как ссылка. Назначение же астраханским губернатором он понял как заключение в «узилище».

И всё-таки В. Н. Татищев, уже больной и в преклонном возрасте, ревностно принялся за реорганизацию экономики астраханской губернии, состояние которой он нашел плохим. Но и губернаторство его закончилось (в 1745 году) тем же, чем заканчивались все его назначения: обвинением в различных злоупотреблениях, отстранением от должности и отдачей под суд.

Сотрудник английской торговой компании Ганвей, бывавший в Астрахани и знавший Татищева, так объясняет причины отстранения Татищева:

«Зависть к способностям Татищева между учеными, месть ханжей за его неверие, которое, я опасаюсь, было велико… сделали то, что Татищев был отправлен в ссылку на житие в собственное имение».

Последние годы Василий Никитич жил в родовом подмосковном имении — в деревне Болдино, и до конца своих дней работал над «Историей Российской», которую последующие поколения считали научным подвигом автора. Кроме «Истории…», Татищев занимался и другими делами: подал в Академию наук свое «мнение» о затмениях Солнца и Луны, проект о «напечатании азбуки с фигурами и прописями», составил первый русский энциклопедический словарь, составил почтовую книгу России, работал над проектом экономических преобразований. Впервые в русской историографии В. Н. Татищев сделал попытку найти закономерности в развитии человеческого общества, обосновать причины возникновения государственной власти.

В последние годы жизни Татищев вел большую переписку со своим бывшим сотрудником по Оренбургской комиссии П. И. Рычковым, который в эти годы усиленно занимался историей и географией Оренбургского края, Татищев живо интересовался работами Рычкова и принимал в них участие. Переписка между ними дает очень много ценных данных по истории, географии и этнографии народов восточной России.

Умер Василий Никитич Татищев 15 июня 1750 года в той же деревне Болдино. Накануне смерти он получил известие о своем оправдании и награждении орденом Св. Александра Невского. Татищев письмом поблагодарил императрицу — и возвратил орден, как уже ненужный ему.

Василий Никитич был женат (с 1714 года) на вдове Авдотье Васильевне, урожденной Андреевской. Однако семейная жизнь у них не сложилась, и в 1728 году он обратился в Синод за позволением на расторжение брака. От брака с Авдотьей Васильевной у него было двое детей: дочь Евпраксия (1715) и сын Евграф.

Личность Татищева привлекала и привлекает многих исследователей. Выдающемуся русскому ученому посвящены многочисленные монографии, книги. В память о Татищеве оренбургские казаки назвали его именем одну из первых станиц, которая сохранила своё историческое название до наших дней (Переволоцкий район).

Литература на сайте kraeved.opck.org

  1. «Исследователи Оренбургского края (указатель литературы)», составитель — Г.П. Березина. Оренбург — 1980 г. Стр 10–11.
  2. В.Г. Семенов, В.П. Семенова. «Губернаторы Оренбургского края». Оренбургское книжное издательство, 1999 г. 400 с. Стр 27–35.
  3. «П.И. Рычков: Жизнь и географические труды». — Государственное издательство географической литературы. Москва, 1953. — 144 с. Стр. 11.

Юбилей историка: 60 лет Н.А. Зонтикову

В наше время богатые и многолюдные юбилеи (с приглашением всевозможных «звёзд»), в просторечии называемые «тусовками», уже никого не удивляют. Николаю Александровичу Зонтикову и перспектива довольно скромного «торжества» по случаю его 60-летия весьма не приглянулась. Но всё же, благодаря настойчивости устроителей, дата оказалась «отмеченной». Основное внимание, конечно же, уделили результатам четвертьвековой исследовательской и научной деятельности юбиляра.

На день рождения героя — 24 января — был приглашён весьма «узкий» круг людей, с которыми Николай Александрович сотрудничал или делил общую работу, проживая в Костроме: научные сотрудники Государственного архива Костромской области О.Ю. Кивокурцева, М.Г. Кузнецова, Н.В. Бадьина; участники известной в 1980-х – 1990-х гг. группы «Почин» — художник Б.В. Ткаченко и радиожурналист Р.Г. Севикян; руководитель ООО «Инфопресс» Е.Б. Шиховцев; многолетний автор альманаха «Костромская земля» Л.П. Пискунов; недавняя заведующая архивным отделом администрации Костромского района Н.Н. Перемышленникова; директор издательства «ДиАр» А.А. Пржиалковский с супругой Т.А. Дорофеевой.

Приятно было видеть рядом с Николаем Александровичем дочь Елену — студентку КГСХА. С большим вниманием слушала публика её рассказы об отце-историке.

Пришли «самостийно», узнав о встрече, профессор КГУ им. Н.А. Некрасова Н.С. Ганцовская, общественная деятельница О.Р. Ильина и неизвестная никому из присутствующих дама.

Оповещены о предстоящем торжестве были и отдельные организации, нечуждые юбиляру, и практически все из них воспользовались случаем выразить ведущему историку и краеведу признательность за его вклад в отечественную историческую науку, в костромское краеведение. Костромскую епархию РПЦ представлял руководитель образовательного отдела, настоятель Ильинского храма Костромы протоиерей Виталий Шастин; от департамента культуры известного историка и краеведа приветствовала и поздравила директор Н.В. Бурша; от Костромской семинарии – исполняющий обязанности проректора по научной работе А.В. Виноградов.

Отец Виталий, по благословению епископа Костромского и Галичского Ферапонта, зачитал также Обращение к юбиляру главы Православной Церкви Казахстана митрополита Астанайского и Казахстанского Александра.

Естественно, что Костромская областная универсальная научная библиотека, в отделе литературы по искусству которой проходило данное действо, численно была представлена наиболее полно: кроме Т.А. Дорофеевой — директором Г.В. Зыковой, заместителем директора П.Б. Корниловым, заведующей сектором краеведческой литературы информационно-библиографического отдела Н.Ф. Басовой – на долю которой выпали труды по составлению издания «Николай Александрович Зонтиков. Библиографический указатель» (Кострома, 2016) и оформление большой книжной выставки «Летописец Николай Александрович Зонтиков».

Юбилейные торжества проходили спокойно и тихо и не мешали сотрудницам отдела во главе с заведующей В.И. Лавровой работать. Именно они предварительно всё прекрасно устроили для своих гостей.

Обращение митрополита Астанайского и Казахстанского Александра
Обращение главы митрополичьего округа РПЦ в Республике Казахстан митрополита Астанайского и Казахстанского АЛЕКСАНДРА

Н.А. Зонтиков и Е.Н. Зонтикова
Н.А. Зонтиков и Е.Н. Зонтикова. Фото М. Кузнецовой

Н.В. Бурша, А.В. Соловьёва, Н.А. Зонтиков
Слева направо: Н.В. Бурша, А.В. Соловьёва, Н.А. Зонтиков. Фото М. Кузнецовой

А.В. Соловьёва, Н.Н. Перемышленникова, Н.А. Зонтиков
Слева направо: А.В. Соловьёва, Н.Н. Перемышленникова, Н.А. Зонтиков.
Фото О. Кивокурцевой

П.Б. Корнилов, А.В. Соловьёва, Н.А. Зонтиков
Слева направо: П.Б. Корнилов, А.В. Соловьёва, Н.А. Зонтиков. Фото О. Кивокурцевой

Н.Ф. Басова
Н.Ф. Басова. Фото М. Кузнецовой

Протоиерей Виталий Шастин и Р.Г. Севикян
Протоиерей Виталий Шастин и Р.Г. Севикян. Фото О. Кивокурцевой

М.Г. Кузнецова
Стоят (слева направо): Н.А. Зонтиков, Л.П. Пискунов, Р.Г. Севикян.
Сидят (слева направо): Неизвестная, М.Г. Кузнецова. Фото О. Кивокурцевой

Н.В. Бадьина и А.В. Виноградов
Слева направо: Н.В. Бадьина, А.В. Виноградов. Фото М. Кузнецовой

П.Б. Корнилов, Т.А. Дорофеева, А.А. Пржиалковский, Р.Г. Севикян, О.Р. Ильина
Слева направо: П.Б. Корнилов, Т.А. Дорофеева, А.А. Пржиалковский, Р.Г. Севикян,
О.Р. Ильина. Фото О. Кивокурцевой

Г.В. Зыкова, Р.Г. Севикян, протоиерей Виталий Шастин
Слева направо: Г.В. Зыкова, Р.Г. Севикян, протоиерей Виталий Шастин.
Фото О. Кивокурцевой

Н.С. Ганцовская, О.Ю. Кивокурцева, Н.В. Бадьина, А.В. Виноградов
Слева направо: Н.С. Ганцовская, О.Ю. Кивокурцева, Н.В. Бадьина, А.В. Виноградов. Фото М. Кузнецовой

Е.Б. Шиховцев и Б.В. Ткаченко
Слева направо: Е.Б. Шиховцев, Б.В. Ткаченко. Фото М. Кузнецовой

 Фрагмент книжной выставки
Фрагмент книжной выставки. Фото М. Кузнецовой

Методом толкания капитан В. А. Поляков на пароходе „Камчатка» ведет по Волге четыре баржи

Газета «Речной транспорт» №32 (15 августа 1956 г.)

На 15 часов раньше срока

капитан В. А. Поляков
Чернопенский капитан Виталий Александрович Поляков

Пароход „Камчатка»  (капитан Виталий Александрович Поляков) методом толкания ведет четыре баржи, две из них с кубанской пшеницей нового урожая. При полной нагрузке пароход следует, превышая заданную техническую скорость на 45—50 километров в сутки.

Комсомольско — молодежный коллектив судна работает дружно и равномерно, успешно справляясь с перевозкой народнохозяйственных грузов по Волге. Апреле-майское задание мы выполнили на 103,8 процента, июньское—на 100,1, июльское —на 120,2 и августовское—на 105 процентов.

В первые месяцы навигации мы пережигали топливо. Комсомольцы на одном из своих собраний вскрыли причины этого недостатка в работе и решили организовать комсомольско-молодежный пост, по наблюдению за расходованием топлива.

Результаты сказались. В августе машинная команда сберегла 10 тонн угля. Лучших результатов добилась вахта третьего помощника механика Н. Н. Золотова и кочегары А. А. Белов и т. Снегов. Хорошо работают в машинном отделении старший масленщик Глазов, подсобницы 3. А. Травина и Т. И. Сергачева. Добросовестно исполняют свои обязанности второй штурман М. Д. Смирнов, рулевой ?. А. Травин, матрос П. А. Пузырев, третий штурман Е. А. Торопов.

Отправляясь в рейс из Камского Устья в Горький с хлебом нового урожая, коллектив решил доставить его на 15 часов раньше графика. Свое слово мы выполнили с честью.

Газета "Речной транспорт" № 32

А, Саргачев, механик

Чернопенье — родина волжских лоцманов и капитанов.

Чернопенье

В.Б. Комаров

Материалы для истории села

ЧернопеньеПредуведомление

Эта книга родилась из желания узнать, кто же были мои прадеды, жившие в селе Чернопенье. Помню, как маленьким мальчиком вместе с мамой на стареньком пароходике «Крестьянка», или как все называли её «Люся кособокая», мы добирались до Чернопенья. Там заходили в большой кирпичный дом на берегу Волги. В комнате на первом этаже мама разговаривала с нашей родственницей, казавшейся мне совсем старой женщиной. Но мне было скучно в этой полутёмной комнате с висевшими на стене старыми иконами. Хотелось на солнце, на берег Волги.

Потом мы шли к пристани, переходили по мостику через овраг, иногда заходили в магазин, находившийся на втором этаже большого краснокирпичного дома. Суда ходили часто, почти через каждый час, и больше всего запомнилось ожидание очередного парохода, возвращающегося от села Красного-на-Волге в Кострому. Сначала надо было взойти по скрипучим мосткам на пристань, а потом можно было пройти на её край к поручням и смотреть, как плещутся о борт волны, или сесть на чугунный кнехт, от которого уходили в воду канаты, крепившие пристань к берегу. У пристани были привязаны несколько лодок, но большая часть их располагалась рядом, в небольшом заливчике. С лодок, а иногда и с борта пристани, всегда кто-то ловил рыбу. Но вот показывался пароход. Из шкиперской каюты пристани выходил мужчина в кителе и форменной фуражке речника. Он здоровался с мамой, и о чём-то они разговаривали. Это тоже был наш родственник. Потом надо было отойти от борта, пароход был совсем близко. Он проходил чуть дальше пристани и сдавал назад.

«Подать швартовы», — в латунный рупор с мостика отдавал команду капитан. Шкипер накидывал сначала кормовую, а потом носовую чалки на кнехты, матрос на пароходе выбирал и закреплял их. Последний раз вспенивалась вода под колёсами парохода, и снова раздавалась команда с капитанского мостика: «Подать трап». Шкипер откидывал поручень и подавал трап на борт парохода.

Многочисленные пассажиры стремились быстрей пройти на пароход и занять лучшие места на палубе, чтобы любоваться волжскими берегами. При подходе к Костроме пассажиры начинали готовиться к выходу, при этом « Крестьянка» накренялась набок (отсюда и название «Люся кособокая»), и капитан в рупор просил пассажиров отойти от правого борта для выравнивания крена.

Вот уже и мамы нет, только остался пист из школьной тетради с написанными её рукой словами: «Мясниковы, Козыревы. Родственники: Красильниковы, Филипповы, Шварёвы, Широковы…» Кто они? Не успел расспросить…

Эта книга не научный труд. Она основана на рассказах родственников бывших жителей села Чернопенье. Одни из них ещё приезжают в дома своих дедов и родителей, ставшие дачами. Многие живут в Костроме и в разных волжских городах. Кроме того, в книге использованы материалы из документов, хранящихся в Государственном архиве Костромской области (ГАКО) и Государственном архиве новейшей истории Костромской области (ГАНИКО). Но я сознательно не стал наполнять текст многочисленными сносками, хотя при необходимости можно было их сделать.

В этой книге мне хотелось поделиться с читателями, родственниками бывших чернопенцев, сведениями об их родных, на основании которых можно составить семейные родословные, поэтому в ней так много дат рождения и смерти их предков. Конечно, книга не содержит всех сведений о семьях, живших в селе. Но, может быть, некоторые читатели сообщат мне новые данные о чернопенских волгарях, а также исправят неточности в тексте. И тогда мы вместе создадим ещё одну книгу о нашем родном замечательном волжском селе Чернопенье.

Чернопенье
Ирина Ивановна Комарова (Мясникова) на мостках пристани села Чернопенье

В то же время некоторые сведения, возможно, послужат материалом для научных изысканий по истории волжского судоходства или жизни крестьян приволжских сел и деревень.

Чернопенье

Введение

ЧЕРНОПЕНЬЕ — село, расположенное на правом берегу реки Волги, в 20 километрах ниже Костромы. О происхождении названия села сохранилось несколько легенд, но неизвестно, насколько они достоверны. Ранее село называлось сельцо Пенье. Из документов ГАКО известно, что в 1773 году происходит межевание земель сельца Пенье, принадлежавших статскому советнику князю Фёдору Никитичу Жирово-Засекину и его соседям. Часть сельца Пенье принадлежала ротмистру Николаю Фёдоровичу Овцину. С запада земли принадлежали статскому советнику Николаю Кондратьевичу Коптеву, а с востока располагалась деревенька Богданово (Харламов взвоз тожъ), принадлежавшая премьер-майору Петру Ивановичу Унковскому.

По купчей 1778 года имение Фёдора Никитича Жирово-Засекина перешло к его дочери Анне Фёдоровне, которая была замужем за премьер-майором Александром Андреевичем Языковым. Детей у Александра Андреевича и Анны Фёдоровны не было, и их имение в сельце Пенье перешло их родственникам Мещерским.

Б 1795 году крестьянами, проживавшими в Чернопенье, владели девица княжна Анна Борисовна и её сестра Наталья Борисовна Мещерские. Четыре крестьянские семьи принадлежали Н. Ф. Овцину. Наталья Борисовна Мещерская была замужем за Алексеем Александровичем Яковлевым. Б 1811 году ему принадлежали все крестьяне сельца Чернопенье (54 мужские души и 74 женские). Кроме того, в Чернопенье жила одна семья дворовых А. А. Яковлева (вероятно, у А. А. Яковлева в сельце имелся усадебный дом). Кроме того, Алексей Александрович владел тремя крестьянскими семьями в деревне Сурмино. Н. Ф. Овцин свою землю в Чернопенье к этому времени продал, а крестьян перевёл в деревню Сурмино, где у него до этого также жили крестьяне. От Алексея Александровича Яковлева крестьяне сельца Чернопенье перешли во владение его сыновей Льва и Ивана Алексевичей Яковлевых и капи-танши Елизаветы Семёновны Синявиной (урождённой Мещерской). По духовному завещанию отца, сыновья А. А. Яковлева передали свою часть имения двоюродному брату Павлу Ивановичу Голохвастову. Вдова Елизавета Семёновна Синявина в 1843 году продала свою часть имения коллежскому асессору Измаилу Михайловичу Захарову.

К 1858 году в сельце Чернопенье земпи и крестьяне принадлежали:

—    титулярному советнику Константину Павловичу Дмитриеву, владевшему 36 семьями крестьян и 1 семьёй дворовых. Это имение он получил в наследство от своего отца Павла Прокофьевича Дмитриева, в свою очередь купившего его у вдовы Павла Ивановича Голохвастова — Надежды Владимировны;

—    Вере Измаиловне Дмитриевой, жене Константина Павловича, получившей 31 января 1855 года по дарственной от своего отца Измаила Михайловича Захарова 17 крестьянских семей в Чернопенье,

1 семью в деревне Сурмино и 2 семьи в деревне Пыщёво (в Пыщёво проживала также одна дворовая семья В. И. Дмитриевой);

—    коллежскому асессору Михаилу Семёновичу Унковскому, внуку Петра Ивановича Унковского, принадлежало имение с 11 крестьянскими семьями в деревне Богданово, территориально фактически объединившейся с сельцом Чернопенье;

—    костромским мещанам, проживавшим в Чернопенье, принадлежала часть земли, которую, возможно, они выкупили у наследников Н. Ф. Овцина.

Чернопенские крестьяне на земле не работали, а платили помещикам оброк. Основным источником их доходов была работа на Волге. Для многих бурлачество было основой их благосостояния. Хорошо изучив Волгу, чернопенцы становились водоливами (шкиперами), лоцманами, а некоторые из них приобретали суда и занимались перевозкой грузов.

Почему же чернопенцы шли в бурлаки? Конечно же, сказалось географическое расположения села. Да и земли у чернопенских крестьян было немного, а платить оброчные деньги помещикам было надо. Сами же помещики в Чернопенье не жили. Унковские были калужскими дворянами, Жирово-Засекины, Языковы, Мещерские, Яковлевы и Синявины — московскими и петербургскими. В их имениях распоряжались управляющие.

В 1858 году К. П. Дмитриев заполнил ведомость, в которой указал подробные сведения о своём имении в сельце Чернопенье, деревне Сурминке и деревне Пыщёво. В частности по сельцу Чернопенье:

Дворов крестьянских -31, душ мужского пола — 92, женского — 95, число оброчных — 41 .<…>

Сельцо Чернопенье на берегу реки Волги в 17 верстах от Костромы и имеет пристань, постоялый двор и пекарный курень… рыбные ловли по Волге.<…>

Крестьянский дом, заключающийся из жилой избы, а у многих из двух, и комнаты, служащей помещением в летнее время, двора, где помещается скот, хозяйственных построек, амбар, погреб, баня и гумно с овином… имения преимущественно отличаются хорошей постройкой, от выгодного промысла на реке Волге. Ведь по большинству крестьяне лоцмана, одни из лучших по судоходству и по получаемому жалованию до 30 рублей серебром в месяц, которых выходит по 6-ти в год, они мало занимаются хлебопашеством и не имеют почти лошадей, кроме крестьян деревни Пыщёвой и частью Сурминой, которые, обработав свою землю, обрабатывают участки крестьян сельца Чернопенье.<…>

Под усадьбою каждый крестьянин имеет около 800 саженей квадратных земли… Постройки производятся крестьянами на свой собственный доход. В случае надобности владелец (К. П. Дмитриев) помогает деньгами, так, например, после пожара в 1847 году дана была льгота на целый год и крестьяне избавлены были от оброчного годичного оклада.

Оклад тягла производится по назначению помещика: 16-летние в полтягла, в полное тягло по женитьбе или оставшиеся холостыми после 20-летнего возраста. В 55 или 60 лет тягло слагается. Вдовы и девки после 20-ти летнего возраста платят от 4-6 рублей серебром. Тягловый регистр составляется на 1-ое января, оброк собирается два раза в год, первая половина на 29 июня, Петров день, а вторая — на Рождество Христово — 25-го декабря, по 18 рублей серебром с тягла в год.

Крестьяне же сельца Чернопенье, занимающиеся судоходством, нанимаются за хорошую цену лоцманами, и они мало обращают внимания на земледелие и отдают полевую работу крестьянам деревень Лыщёво и Сурмино, сами же отправляются с началом весны при открытии навигации и возвращаются в октябре или ноябре месяце домой, а некоторые остаются в качестве приказчиков, присматривая за судами хозяев и своими собственными…

Число промышленных ремесленников: в сельце Чернопенье лоцманов 30, водоливов 15, остальные по деревням Лыщёвой и частью и Сурминой занимаются хлебопашеством.

Грамотных при имении находится 16 человек; имеется хлебный запасный магазин с достаточным количеством хлеба».

Если сравнить количество работающих на Волге по ведомости помещика К. П. Дмитриева — 45 человек (30 + 15) и количество взрослых крестьян того же помещика по Ревизской сказке за 1858 год — 45 человек (всего 92 души мужского пола, за минусом 47 мальчиков до 14 лет), то видно, что все взрослые мужчины были или лоцманами, или водоливами. По всей видимости, и остальные крестьяне сельца Чернопенье, принадлежавшие В. И. Дмитриевой и М. С. Унковскому, были речниками.

В 1861 году произошло выделение земель, принадлежавших К. П. Дмитриеву, крестьянам сельца Чернопенье и деревни Сурмино (по одной уставной грамоте). На 74 ревизские души поступило в надел 216 десятин удобной земли (4 десятины под усадьбами, 124 десятины — пашня, 33 десятины — луга, 5 десятин — леса, 50 десятин — выгон) и 50 десятин 1 680 квадратных сажени неудобной земли. При н ом общественные пахотные угодья сельца Чернопенье и деревни Сурмино разделены на 77 душевых наделов. Из 77 наделов земли крестьянами были досрочно выкуплены 5 душевых наделов, а 72 надела позже были закреплялены в собственности крестьян согласно закону Российской Империи «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении » от 14 июня 1910 года.

По акту земельного устройства крестьяне титулярной советницы Веры Измайловны Дмитриевой получили землю в надел на 53 ревизские души. Из 89 десятин 25 квадратных саженей удобной и луговой земли им было передано 83 десятины и 38,25 квадратные сажени. Эти земли были закреплены в собственности 36 домохозяев (120 человек мужского пола).

Чернопенские лоцманы. Слева направо стоят: И. И. Кремнёв, В. В. Семёнов; сидят: А. А. Бушуев, А. М. Широков, Л .В. Денисов, Ф. Н. Мясников и А. В. Чистов
Чернопенские лоцманы. Слева направо стоят: И. И. Кремнёв, В. В. Семёнов; сидят: А. А. Бушуев, А. М. Широков, Л .В. Денисов, Ф. Н. Мясников и А. В. Чистов

Подлинный расцвет Чернопенья начинается с 60-х годов XIX века. Для проводки паровых судов (на Волге их было в 1855 году — 108, в 1869 году — 337, в 1884 году — 624) требуются люди, хорошо знающие фарватер и особенности течения реки. И хозяева пароходов стали нанимать на службу чернопенцев в качестве лоцманов.

Вот что писал Я. Крживоблоцкий в книге «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Костромская губерния»: «Лоцмана большею частью бывают из помещечьих крестьян Юрьевецкого уезда, а также из деревни «Чёрной Пенье», находящейся на берегу Волги в 17 верстах от Костромы; последние преимущественно берутся на пароходы, как лоцмана, отлично знающие своё депо». И там же: «Лоцман, который есть гпавное лицо на судне, получал двойную плату против простого бурпака и притом хозяйские харчи. На пароходах ппата доходила до 300 и даже 500 рублей серебром в лето».

Уроженцы Чернопенья Н. П. Мясников (сидит слева второй) и И. П. Мясников (сидит справа второй) среди служащих Кинишемского участка реки Волги Казанского округа Министерства путей сообщения
Уроженцы Чернопенья Н. П. Мясников (сидит слева второй) и И. П. Мясников (сидит справа второй) среди служащих Кинишемского участка реки Волги Казанского округа Министерства путей сообщения
Старообрядческая церковь
Старообрядческая церковь во имя Святителя Николая Чудотворца в селе Чернопенье

Дети чернопенцев работали на судах с 12-14 лет, начиная зачастую мойщиками посуды в буфетах пароходов, а затем становились матросами, штурвальными и лоцманами. С открытием в 1887 году в Нижнем Новгороде речного училища многие из чернопенцев учились там, становясь впоследствии капитанами (или, как тогда их называли, командирами) пароходов и речными служащими. С ростом благосостояния чернопенцев изменилось и село. Вместо крытых соломой домов выстроили каменные и полукаменные дома, зачастую в два этажа. Чернопенье несколько раз горело. Последний большой пожар был 16 августа 1894 года. В 1907 году в селе насчитывалось 166 хозяйств, в которых проживало 7 10 жителей. В селе были: пристань; врачебно-наблюдательный пункт, который обслуживал жителей Ильинской, Пушкинской и Гридинской вопостей; двухклассное Министерства народного просвещения училище, работавшее с 1899 года.

Б 1914 году началось строительство каменного храма во имя Святителя Николая, освящение которого состоялось в декабре 1916 года. Б конце 1929 года храм был закрыт. Последним священником Никольской церкви был Епифаний Красильников. Б 1930 году храм переоборудовали под колхозный склад, а с 1954 по 1979 год использовали под клуб, в котором устраивали просмотры фильмов, танцы и прочие развлекающие мероприятия. Б 1993 году церковь была возвращена старообрядческой общине.

Ниже Чернопенья по течению Волги располагается деревня Сурмино (Сурмина). Б 1907 году в деревне было 23 двора, в которых жили 88 человек.

Выше Чернопенья по течению Волги располагалась усадьба Перебор, в которой проживали 24 человека. Принадлежала усадьба потомственной дворянке Ольге Матвеевне Добрыниной. В 1913 году в её владении было 325 десятин земли, а в совместном с детьми владении ещё 233 десятины. После революции 1917 года владельцев и членов их семей выселили из усадьбы. В усадьбе был образован совхоз «Перебор».

Документы Чернопенского сельсовета с 1918 по 1951 год не сохранились. После Октябрьской революции многие семьи чернопенцев покинули село. Одни — опасаясь преследований, другие переехали в поволжские города ближе к месту своей работы. Часть домов продали, а другие разобрали и перевезли в другие места. B связи с переселением из затопляемых мест Костромской низины, в Чернопенье поселились несколько семей из деревни Ведёрки. В настоящее время их потомки, а также несколько семей коренных жителей живут в селе постоянно. Остальные дома являются дачами. В 1960-х годах некоторые чернопенцы, жившие к этому времени в основном в Костроме, работали на пристани Кострома. Начальником пристани был чернопенец Константин Фёдорович Мясников.

Чернопение на фотографиях
Чернопение на фотографиях

В этой книге приведены сведения о проживавших в Чернопенье жителях. За основу взят список крестьян Ильинской волости Костромского уезда, живших в селе в 1913 году. Главы о персоналиях располагаются в алфавитном порядке. Многие разделы по персоналиям включают в себя рассказы потомков чернопенцев, другие содержат только краткие биографические сведения о семьях. В приложении приведены материалы, так или иначе связанные с историей села Чернопенья.

 

Чернопенье. Материалы для истории села/В.Б. Комаров. Кострома: Костромаиздат.  2013. -192 с.

ISBN 978-5-98295-058-1

Сайт автора книги http://vbkomarov.narod.ru/

Древний детинец

В. Неделин. Реконструкция города начало 17 века.

Древнейший кремль в Костроме должен был появиться в середине-конце 12-го века. После долгих поисков, археологи наконец его обнаружили. Ныне на этом месте – просто пересечение двух улиц, Островского и Пятницкой, и – каменный памятный знак (рисунки 8, 9). Что могли, археологи из почвы уже выжали. Раскопками выявлен культурный слой 12-го века, а также курганный могильник. Ученые предположили, что кладбище появилось еще в языческие, дорусские времена. В этом районе культурный слой Костромы достигает своего максимума – 2,5 метра. Сам детинец оказался типичной русской крепостью домонгольского облика, площадью чуть более гектара. К детинцу прилегали дома-усадьбы 12-14 веков, так хорошо известные по Новгороду. В одной из усадеб найдена мастерская, где делали железные предметы, а также – стеклянные браслеты. Последний факт, кажется, так и не оценен археологами, продолжающими считать, что все стекло, найденное на Руси – импортное.

Крепость сгорела в 1416 году, укрепления решили возобновить на другом месте, и уже в 17-м веке от детинца осталась лишь «старая осыпь», которую и отметили дотошные переписные книги. Однако, план города 17 века фиксирует, что улицы стремятся по-старинке к этому утраченному центру, и архитекторы видят в этом главную градостроительную трагедию Костромы – города разбросанного, неструктурированного. Полагают, что древнейшие городские кварталы располагались по правому берегу реки Сулы, то есть в сторону реки Костромы, потому что именно там находились старейшие монастыри – Анастасьевский, Спасо-Запрудненский, Ипатьевский. Местность же по противоположному, правому берегу Сулы, видимо, долго стояла поросшая лесом, и называлась Дебрей, а первая улица, сложившаяся здесь лишь в 15-м веке — Боровой Дебрей.

В детинце располагалась Федоровская церковь, соборный храм, едва ли не древнейший в городе. Когда построена, неизвестно, но, вероятно, деревянное здание возвели уже в 12-м веке. В 1276 году здесь похоронили князя Василя Квашню, а в 1320 тут венчался тверской князь Константин Михайлович с дочерью московского князя Софьей. Вероятно, в какой-тот момент (в 15-м столетии, или в 17-м, после пожара?) храм разрушился и оказался забыт. На его месте в 1769 году поставили Богоотцовский собор с Федоровским приделом барочного облика. В конце 19-го века вокруг него археологи искали останки Василия Квашни, но никакой подходящей гробницы не обнаружили. Собор разрушен после революции. Его дореволюционных изображений нам найти не удалось. Ныне памятник основанию Костромы (лаконичная гранитная глыба) и подобие мини-парка вокруг него находятся в относительном запустении.

kost00А. Старый Город. Б. Новый город. В. Первоначальный детинец. Г. Настасьинский монастырь.

Названия башен: 1. Спасская воротная. 2. Средняя «от торгу». 3. Воскресенская наугольная. 4. Ильинская воротная. 5. Борисоглебская средняя. 6. Дебринская. 7. Волжская наугольная. 8. Выводная с водяными воротами. 9. Отводная. 10. «От воды». 11. Волжская наугольная с рукавом. 12. «С рукавом против мыту». 13. Тайничная. 14. Против соборной церкви. 15. Угловая у Спасских ворот. 16. Никольская воротная. 17. Средняя. 18. Предтечинская 1-я. 19. Предтечинская 2-я. 20. Предтечинская угловая воротная с двумя мостами. 21. Сульская. 22. Васильевская выводная. 23. Исаковская. 24. Дмитриевская. 25. Благовещенская воротная.

Евгений Арсюхин,

Наталия Андрианова

первоисточник: http://archeologia.narod.ru/kostroma/kost1.htm


Участок культурного слоя на территории вблизи древнего костромского кремля, XII-XVIII вв.

Памятник ограничен ул. Комсомольская, Пятницкая, 1-е Мая, просп. Текстильщиков
Памятник расположен на коренной и первой надпойменной террасах левого берега р. Волги, ограничен современными ул. Комсомольская, Пятницкая, 1-е Мая, просп. Текстильщиков. Имеет неправильную подпрямоугольную форму размерами с ССВ (перекресток ул. Комсомольской и просп. Текстильщиков) на ЮЮЗ (берег р. Волга) – 362 м, с СВ (перекресток просп. Текстильщиков и ул. Пятницкой) на ЮЗ (берег р. Волга) 370 м. Начинает формироваться с XII в.

Детинец располагался на коренной террасе левого берега р. Волги на мысу, образованном впадением в нее рек Костромы и Сулы. С юго-запада со стороны Волги древний костромской кремль имел естественные рубежи обороны в виде крутых склонов коренного берега, а на участке более пологого склона был сооружен ров, который с внутренней стороны имел подпорную стенку в виде линии частокола. Кроме рвов, детинец, вероятно, имел и деревянно-земляные укрепления, которые неоднократно обновлялись, от чего в заполнении рва отмечаются мощные прослойки щепы и тлена. Площадь первого костромского кремля составляла немногим более 1 га: 80 м с юго-запада на северо-восток и 160 м с северо-запада на юго-восток. Фортификационные укрепления первого детинца прорезают комплексы середины XII – нач. XIII в. В летописных источниках не отмечено взятие Костромы монголо-татарами в 1237 г., что косвенно указывает на отсутствием в Костроме сколько-нибудь серьезных укреплений. С другой стороны, Костромской князь Василий Ярославич в 1272 г. становится и великим князем Владимирским, и Кострома к этому времени наверняка уже имела укрепления. Скорее всего, первый костромской кремль был сооружен в середине XIII в. Внутренняя топография первого кремля практически не изучена. Известно лишь, что на его территории располагалась соборная церковь Федора Стратилата, в которой в 1276 г. был захоронен великий князь Владимирский и Костромской Василий Ярославич Квашня. Стратиграфия культурного слоя на памятнике такова: сверху дерн 6-10 см. Ниже идет коричневато-черная супесь, мощно насыщенная углем, различного рода остатками мусора (битое стекло, кирпич, металлолом и др.), мощностью до 40 см. Ниже прослеживается серовато-черная углисто-гумусная супесь до 40 см. Ниже – темно-серая углисто-гумусная супесь (10-15 см), перекрывающая серую гуммированную супесь с золистыми включениями мощностью 6-20см. Ниже прослеживается слой серовато-желтой гуммированной супеси с золистыми включениями. Ниже серовато-желтой супеси, а где ее нет – ниже серой супеси идет материк – желтый песок.

Находки на памятнике представлены древнерусскими украшениями (фрагменты стеклянных браслетов, стеклянные бусы, медные ювелирные изделия, шиферные кресты), инструментарием ремесленников (железные кочедыки, ювелирные щипцы с плоскими и Г-образными губами, железные долота и зубила), сельскохозяйственным инвентарем (лемех плуга, серпы), хозяйственным инвентарем (шиферные пряслица, фрагменты медных котлов, овально-вытянутые и прямоугольные кресала, ножи, навесные замки и ключи, каменные оселки), вооружением (наконечники стрел), инструментами для письма (железные писала), глиняными игрушками, фрагментами древнерусской и русской керамики (XIII-XVIII вв.). Площадь памятника составляет 16,7 га.


http://www.rosbank.bpponline.ru/place/7489/doc/2046
Лит.: ПСЛР. Т.8. Воскресенская летопись. СПб, 1859. С.88; Алексеев С.И. Города и крепости XII-XVII вв. // Археология Костромского края. Кострома, 1997. С.207-208; Алексеев С.И. Итоги археологических исследований в г. Костроме и Костромской области (1989-2000гг.) // Вестник Костромской археологической экспедиции. Вып. 1. Кострома, 2001. С.29-36; Писцовая книга Костромы 1627/28-1629/30 гг. Кострома, 2004.

Слово о КОРОВСКОМ ХРАМЕ.

Храм Собора Богородицы села Коровье. 26 октября 2015 года, фото Светланы Баушевой.
Храм Собора Богородицы села Коровье.
26 октября 2015 года, фото Светланы Баушевой.

Станислав Кузьменко

Предисловие автора к интернет-публикации  на сайте Русская провинция КОСТРОМА

Размещаемые здесь материалы были написаны специально для краеведческого журнала «Чухломская быль» (вышел в свет в декабре 2015 г.).

Основной объём публикации состоит из 3-х «блоков»: искусствоведческого (где я доказываю, что в основе Коровской церкви действительно лежит проект С. Воротилова), повествовательного (рассказ о работах на крыше храма, в которых я принимал участие) и мировоззренческого (для связи между первым и последним).  Вдохновляющим мотивом для всего сочинительства, естественно, послужили работы на крыше, уникальный опыт близкого общения с памятником. Но ограничиться описанием лишь этого опыта не получилось. Появившийся в итоге текст вышел далеко за рамки первоначального намерения, но наиболее полно отразил все обстоятельства, предшествовавшие и сопутствовавшие мероприятию. Все три «блока», как несложно заметить, тесно переплетаются, и именно в этом единстве они мне и дороги.

Написанное немного позднее дополнение посвящено осмыслению в общеисторическом контексте скудных сведений о монастыре – предшественнике существующей Коровской церкви.

Когда М. Шейко предложил мне разместить материалы в интернете, я несколько опешил. Не то чтобы я был совсем не готов к такому обороту. Но одно дело – думать о чём-то как о потенциальной возможности, и другое – дать конкретную «отмашку» на претворение потенции в жизнь. В качестве такого акта я поначалу захотел вычленить «нейтральный» историко-искусствоведческий аспект и «дать добро» лишь на него, но очень скоро понял, что это значит  – «резать по живому». Я ни в коем случае не сомневаюсь в искренности и важности остального изложения. Единственная причина, ввергшая меня в колебание – чувство неловкости перед о. Варфоломеем. С одной стороны, без него не состоялось бы мероприятие, т. е. я обязан ему самим вдохновением для сочинительства. С другой стороны, вряд ли в некоторых местах результат доставит ему удовольствие. Здесь получается этическая проблема, которую я для себя не могу однозначно решить.

Уже после выхода в свет в «Чухломской были» этих материалов, мне стало известно о том, что из Костромы в адрес о. Варфоломея поступали «претензии»: на каком основании представитель РПЦ занялся объектом, который РПЦ не принадлежит и, более того, является федеральным памятником? Дескать, нужно делить храмы на «свои» и «чужие». Я думаю, многим читателям и без меня хорошо известно, сколь неадекватны такие нападки реальному положению дел с охраной памятников в глубинке. В сложившейся ситуации огромное количество провинциальных объектов архитектурного наследия не имеет почти никаких шансов быть сколь-нибудь профессионально отреставрированными и фактически медленно разрушается. Так ли уж важно (ввиду, например, угрозы скорого обрушения сводов), кто именно заботится о заброшенном храме: профессиональный реставратор, сельский батюшка или любой другой неравнодушный человек – особенно если они это делают искренне и без каких-либо иных мотивов, кроме спасения памятника? Наличие подобных нападков является ещё одной причиной о. Варфоломею быть недовольным моей публикацией: из-за неё о проделанных работах станет довольно широко известно. Однако «претензии» появились совершенно независимо от меня, и для меня они не менее горьки, чем для батюшки. Смею думать, что моё изложение, хотя и не имело такой цели (и не могло её иметь), но по факту служит обстоятельной отповедью «претензиям».

 Как бы то ни было, материалы всё-таки напечатаны. А как говорили древние: littera scripta manet. От этого уже не денешься. Приходится брать на себя ответственность за написанное «по полной». Но ведь именно для этого я и стучал по клавишам! 

Для интернет-публикации я внёс в текст небольшие изменения.

Храм Собора Богородицы в Коровье
Храм Собора Богородицы в Коровье

Слово о Коровском храме

                                          о. Варфоломею с глубокой признательностью                                          а также  М. У.

Днём поднимались на крышу работать, а вечером <…> забирались туда просто так, помолчать, оглядеться вокруг. <…> Над могилами погоста, над рекой, полями и лесом… Тишина. <…> Смотришь близко-близко на выщербленный временем узор кирпичной кладки, трещинки, квадратную шляпку кованого гвоздя и понимаешь, что лет сто <…> сюда не заглядывал никто, только птицы да ветер… И всё здесь так и было – между землёй и звёздами. И наверное, будет. 

О. Евгений, обоснуйте экономическую целесообразность вашего прихода.

Владыко, скажите, а Евангелие… экономически целесообразно?

Михаил Веселов. Метельный звон

В сентябре ушедшего 2015 г. произошло знаменательное событие для села Коровье – впервые за многие десятилетия замечательный по своей архитектуре сельский храм, являвший до этого безотрадную картину запустения и разрушения, преобразился и повеселел. Разруха была побеждена созидательной энергией: взамен прохудившейся прежней кровли храм засверкал новой. О том, как это произошло, я здесь и хочу рассказать.

Следует сразу же отметить, что основная заслуга в этом деле принадлежит настоятелю храма с. Введенское о. Варфоломею, который организовал все работы, выхлопотал финансовую поддержку и нашёл рабочие руки. Однако обратить внимание введенского батюшки, много лет полноценно восстанавливающего свой храм, на ещё одну церковь, на целый месяц и притом существенно отвлечь его от своего большого дела (да, наверно, и от многих малых) суждено было мне. После того как процесс запустился, моя роль была в нём ничтожна, но именно для старта я был необходим. Это оправдывает моё намерение: помимо рассказа о пережитом событии, которое, собственно, и побудило меня «взяться за перо», поделиться опытом своего  видения главной достопримечательности с. Коровье. Здесь я сделал интересные наблюдения; и таким образом, сначала я хочу подвести читателя к пониманию ценности памятника, и затем перейду к описанию того, как мы его спасали.

Батюшка это предпринял по сугубо религиозным мотивам; я же хочу показать, насколько богатым наше восприятие церковных памятников делает просвещённый интерес – хотя, учитывая огромный отечественный опыт изучения, пропаганды и массового внимания к старинным храмам, монастырям, иконам и пр. в условиях светского общества, это всё равно, что стучаться в открытую дверь. Так сложилось, что от нашей истории, и особенно это касается совсем уж седой древности и тех необъятных просторов нашей родины, что называются глубинкой, сохранились главным образом церковные памятники. Что так будет, не могло не осознаваться, и в них концентрировалась созидательная энергия наших предков, передававших в церквях своё понимание прекрасного далёким потомкам. И мы, получившие это наследство, огромная часть которого сейчас пребывает в небрежении, независимо от отношения к религии должны помнить, что написал наш главный классик: «Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости». Эту же мысль, но уже как свойство культуры, к которой он принадлежал, классик сформулировал и в более привычной для себя форме:

Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

И я думаю, что это чувство – чувство любви к отечественной истории с её взлётами и горестями, к её материальным свидетельствам, прекрасным, волнующим и таким хрупким, – всё-таки не то же самое, что религиозное чувство, и гораздо естественнее последнего1. Впрочем, я немного отвлёкся, ибо важнейшим в свете нашей темы мне представляется тот тезис, что с точки зрения дела мотивы совершенно не важны, если они дополняют друг друга, и дело делается. А ведь в деле-то смысл и состоит.

***

Я не хочу здесь говорить лично о себе, но в интересах повествования упомянуть кое о чём всё-таки надо.

Хотя сейчас у меня есть свои «апартаменты» в Коровье, с чем мне невероятно повезло, пребывание в этом селе для меня имеет вспомогательное значение по отношению к главному моему объекту – давным-давно вымершей деревне Пахтино2, родине всемирно известного логика, социолога, художника и поэта А. А. Зиновьева, с которым мне посчастливилось быть знакомым. Вдохновившись его описанием чухломского «медвежьего угла» в автобиографической повести «Русская судьба, исповедь отщепенца», я захотел воочию увидать этот край. Впервые это случилось через месяц после смерти А. А. Зиновьева. Он завещал развеять свой прах в родной деревне, что и было вскоре исполнено его вдовой. Присутствие при этом событии было уже моим вторым посещением Пахтина. Потом я приехал, чтобы сделать оградку «по свежим следам», затем приезжал ещё и ещё, да так приобщился к этой вымершей живописной деревушке, что само собою захотелось построить здесь себе какое-нибудь пристанище. Собственно, от деревни-то ведь ничего не осталось, ни одного дома. Но красота, уединённость и энергетика места сделали своё дело – с 2009 г. из остатков брёвен с бывшей накануне валки леса я стал рубить небольшую избушку. Два года назад эти строительные работы были в основном завершены – получилось примерно то, о чём я мечтал ещё со школьных лет. Как это происходило – отдельная история, выходящая за рамки настоящего повествования, для которого важно то, что для работ в Пахтине мне был (и остаётся) нужен пункт сношений с цивилизацией и её благами, т. е. место, где можно удовлетворять бытовые потребности, закупаться в магазине, просто отдыхать и откуда можно добираться до Чухломы. Таким пунктом и стал ближайший к Пахтину посёлок – Коровье. Это закономерно не только с точки зрения доступности в настоящее время, но и в историческом плане: как-никак Коровье являлось центром волости, в которую входило Пахтино.

Поначалу я останавливался у местных жителей, но одною прекрасною весною мне посчастливилось обзавестись собственным углом3. В принципе, в Коровье хватает брошенных или выморочных домов, но почти все они доведены до такого состояния, что для приспособления их вновь под жильё потребовались бы большие восстановительные работы, которые мне заведомо было не осилить. И вот оказался пустым ещё один дом – хозяин переехал в Чухлому, а более претендентов на это жильё не нашлось. Если бы я его не занял, то, смею думать, спустя несколько лет его постигла бы судьба других бесхозных домов. К тому же в последнюю зиму перед моим вселением, когда квартира уже пустовала, порывом ветра снесло печную трубу, которая при падении разломала шифер. Без устранения этого повреждения дом постоянно бы отсыревал и стал бы гнить. Спросив разрешения у последнего хозяина жилья и заручившись согласием директора «колхоза», на балансе которого и состоит дом, я вселился и первым же делом залатал дырку в кровле. Впоследствии, на другой год, удалось восстановить и трубу. Так что кое-какие ремонтные работы всё-таки потребовались. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось бы делать в других квартирах.

Хотя, разумеется, квартира досталась почти пустой, но она сразу мне понравилась относительной опрятностью… ну и, конечно, положением. Дом находится недалеко от храма. К тому же место тихое: хотя Коровье довольно большой посёлок, в несколько десятков дворов, но на этой улице, которая ведёт от главной дороги к храму, сейчас почти никто не живёт. А ведь именно это и есть «исторический центр» Коровья: место, на котором стоит храм, было обитаемо уже с XIV в., когда здесь был основан монастырь Верхняя пустынь, просуществовавший до XVIII в. и от бывшего скотного двора которого и произошло название наследовавшего монастырю села. Сейчас с храмом соседствует кладбище – на его территории, по-видимому, и стоял монастырь. Рядом с домом не только храм, но и второй дореволюционный памятник Коровья – бывшая церковноприходская школа, ныне почта. Собственно, кирпичные храм и школа – это всё, что осталось от старого Коровья.  Аккурат между ними я и угодил. Повторюсь, что дом я не выбирал – сама судьба мне его дала в этой части села.

Пожалуй, именно такое соседство с храмом и обострило моё отношение к нему. Хотя, конечно, он привлёк моё внимание уже в самый первый приезд в эти края, но до появления своего коровского угла я его воспринимал как-то отстранённо. У меня уже был храм, который я считал «своим» – это приходской храм Пахтина, Троицкая церковь одноимённой слободы, как и Пахтино, давно вымершей: от села остались лишь наполовину разобранное здание церкви 1803 г. постройки да сильно заросшее кладбище. Троица находится примерно на полпути между Коровьим и Пахтином, несколько ближе к последнему. Собственно, возрождённое как жилое (пусть и в дачном режиме) Пахтино – это ныне единственная деревня на территории Троицкого прихода, и потому вполне естественно мне было проявить посильную заботу об этом памятнике. Он настолько густо зарос лесом, что его сложно было воспринимать даже с самой непосредственной близости. И вот в позапрошлом году мне удалось убрать деревья рядом с храмом. Это как-то само собой напрашивалось, что нужно сделать.

И вот – Коровье. Я уже давно хорошо понимал и чувствовал, что в архитектурном плане это самый ценный церковный памятник в округе. Мне довелось неоднократно встречаться ещё с несколькими памятниками: помимо Троицы, это храмы Озерков, Ильинского, Введенского (единственный из перечисленных приведённый, стараниями о. Варфоломея, в ухоженный вид), специально посетил Дорок, но ни один из них, да простит мне ревнивый в этом отношении о. Варфоломей, не может по совершенству архитектурных форм сравниться с Коровским храмом, который к тому же, по крайней мере в первоначальной основе, относительно хорошо сохранился. Это, разумеется, не отменяет того обстоятельства, что каждый из них мне по-своему дорог, с каждым связан неповторимый букет воспоминаний, отрадных и грустных.

***

Соборо-Богородицкий храм Коровья интересен и с архитектурной, и с исторической точек зрения. Это стало бы особенно очевидно, если бы какому-нибудь будущему исследователю удалось относительно подробно и обстоятельно, на основе твёрдых фактов осветить историю памятника – в отношении его благотворителей, его зодчего-подрядчика, культурно-исторической атмосферы, в которой он существовал, и знаменательных событий, которые в нём происходили. Кое-что, конечно, хорошо известно из общедоступной печати, а на основе привлечения внешних по отношению к нашему храму фактов можно строить предположения или хотя бы наметить направления поиска.

От упомянутого выше древнего монастыря коровский храм унаследовал разве что посвящение празднику Собора Богородицы, означающему поминовение круга персонажей, связанных с Девой Марией (это редкое посвящение иногда смешивается со статусом храма, который, якобы, сам был собором, хотя, конечно, в формальном плане он представлял собой обыкновенную приходскую церковь); ко времени строительства существующего здания (1797 г.) монастырь уже превратился в предание: лишь ветхие старики могли тогда иметь о нём непосредственное воспоминание. Само это время – вторая половина XVIII и начало XIX века – характеризуется преобладающей ролью в сельском храмоздательстве помещиков; лишь позднее вследствие развития капитализма в России социальный состав храмоздателей расширился. И действительно: в окрестностях нашего села располагалось несколько дворянских усадеб, среди которых выделялась усадьба Ивановское4. О богатстве её владельцев наглядно говорил кирпичный господский дом, по размерам и стилистике сходный со зданием присутственных мест в Чухломе, более известном сейчас как отделение Сбербанка (хотя, конечно, казённое здание Сбербанка гораздо «суше» и как городское сооружение лишено той гармоничной связи с сельским ландшафтом, которой был наделён усадебный дом). К огромному сожалению, дом в Ивановском был разобран почти до основания ещё в довоенные годы. К варварству уничтожения усадебного культурного наследия в большевистские времена добавилось современное варварство «чёрных копателей»: почти вся территория усадьбы (размером с небольшое футбольное поле) прошлой осенью была перепахана бульдозером. Без сомнения, были бы сметены и остатки дома, если бы на них за полвека запустения не выросла роща из довольно толстых деревьев. А ведь из культурного слоя квалифицированный и добросовестный археолог наверняка мог бы извлечь много ценной информации. Хотя бы можно было установить точный план усадьбы и как-то закрепить его на местности (весьма поэтичной, кстати), добавив ещё один пункт к списку туристически привлекательных мест района. Теперь эта информация в огромной степени утеряна… Вот так наша история уничтожается элементарной алчностью. И найдут-то, может, пустяки в вожделенном денежном эквиваленте, а памятник ведь навсегда погублен. Но разгул «чёрных копателей» – это отдельная, и притом грустная тема, которой больше не хочется здесь касаться.

Мне представляется несомненным, что владелец усадьбы Ивановское на рубеже XVIII-XIX вв. – Николай Петрович Лермонтов – напрямую связан с возведением Соборо-Богородицкого храма, хотя в литературе сведений об этом нет (сказано просто: возведён «на средства прихожан»). Как минимум, ивановский помещик пожертвовал значительную сумму денег (наряду с более скромными пожертвованиями других местных дворян и, быть может, богатых крестьян), но также, скорее всего, именно ему принадлежит выбор подрядчика и конкретного проекта. В пользу этого предположения говорят его организаторские способности у себя в усадьбе и активная общественная деятельность. Кроме того, Николай Петрович «крепко сидел» у себя в поместье (в Ивановском он прожил более 30 лет, вплоть до самой кончины), а эта прочность связи, по-видимому, и определяет отношение к местности, желание что-то сделать для её благоустройства5. Не всегда, конечно, такое чувство просыпалось у помещиков, но о Н. П. достоверно известно как о благотворителе. Какой-то акт пожертвования сделан четою Лермонтовых и в отношении Авраамиева монастыря, вследствие чего они получили право быть похороненными на его территории (самое почётное место для погребения в то время). На коровском же кладбище сейчас сохранилось лишь одно надгробие, связанное с семейством ивановского помещика – это памятник тайной советницы Матрёны Мартьяновны Слащёвой (урождённой Сипягиной), выдавшей дочку замуж за сына Николая Петровича Василия и таким образом породнившейся с Лермонтовыми. Но надо думать, что из тех надгробий, которые были взяты для укладки в фундамент фермы в 60-е гг., значительная доля приходилась именно на Лермонтовых и их родню6. Что характерно, памятник М. М. Слащёвой находится у алтаря церкви, в то время как надгробие ещё одного представителя дворянского рода, но не связанного с Ивановским,  – К. Нейландта – лежит у северной стены.

Хотя Николай Петрович и пожертвовал деньги на строительство кирпичного храма в близлежащем  селе, но сам продолжал жить в деревянном доме (упомянутый каменный дом в Ивановском построил Василий Николаевич). В этом нет ничего удивительного: обновить церковь в кирпиче считалось более насущной потребностью, чем жилой дом. К тому же каменный дом, хотя и был жильём статусным, но продолжал в какой-то мере оставаться делом личного предпочтения: всё-таки в условиях русского климата деревянный дом является более комфортным. Усадьбы с капитальными храмами, но деревянными барскими домами – вовсе не редкость. За примерами далеко ходить не надо: в усадьбе Введенское, одной из старейших и наиболее богатых в округе7, никогда не было капитального дворца. Последняя реинкарнация деревянного барского дома сейчас там мирно догнивает на задворках магазина, перед знаменитым парком.

***

Т. Н. Байкова в свой статье о Коровской церкви прямо написала, что здание построено по проекту замечательного архитектора С. А. Воротилова, но ни словом не обмолвилась про источник своей уверенности, и потому я скептически относился к её утверждению: во-первых, те творения Воротилова, лишь о которых я знал ранее, – колокольня церкви Спаса в Рядах и утраченные постройки костромского кремля – как-то не «вязались» с Коровьим, и во-вторых, зодчий умер в 1792 г., за несколько лет до возведения нашей церкви. Меня смущало также и то, что компетентные авторы посвящённого Чухломскому району тома серии «Памятники архитектуры Костромской области» назвали догадку Т. Н. Байковой не более, как «предположением». Мне удалось не только подвести под гипотезу прочный фундамент, так что она теперь в моих глазах выглядит как непреложный факт, но и пойти дальше в историко-архитектурных фантазиях.

В начале работы над этим сочинением я предпринял разыскания в Интернете; я сразу обнаружил перечень документированных и предписываемых Воротилову зданий и принялся подбирать фотографии ко всем подряд из пунктов этого перечня – их не так уж-то и много. Надо сказать, что мысль твёрдо обосновать связь Коровья с именем этого зодчего представлялась весьма заманчивой. От самой его личности, как можно судить даже по его краткой биографии и творениям, веет теплотой и обаянием. Ну и уж для Костромского края и собственно для Костромы его роль невозможно переоценить: найти более костромского, чем он, зодчего вряд ли возможно. Здания Воротилова ни много ни мало определяли лицо города, были его «визитной карточкой»: достаточно упомянуть сказочный Костромской кремль, ансамбль которого был главным делом в жизни архитектора. Но по какой-то исключительно жестокой иронии судьбы ни одно подлинное его церковное здание в Костроме не дожило до настоящего времени; лишь в 1970-е гг. была воссоздана колокольня церкви Спаса в Рядах.

Наиболее представительным собранием работ Воротилова в настоящее время обладает соседняя с Костромой Нерехта. Туда для начала и заглянем. На первый взгляд – разочарование. Это «тепло», но всё же недостаточно для твёрдых выводов. Вот импозантная Воскресенская церковь – хорошее традиционное барокко; наличники и вообще приёмы декорирования фасадов схожи с Коровьим, но общая структура здания иная. С другой стороны, обладающая явно общими с Коровьим композиционными чертами Преображенская церковь тем не менее демонстрирует совершенно иной стиль, иную выразительность – это в своём роде «авангардистский» памятник… Закончив с Нерехтой, ищу далее. Просмотрев почти все провинциальные постройки, возвращаюсь в Кострому, к её утраченным храмам, и вот – эврика! – не просто «тепло», а «очень горячо»: по сути, это тот же самый проект. Церковь Петра и Павла, авторство Воротилова точно документировано, год постройки – 1787. Теперь уже не остаётся место догадкам, ведь речь идёт не о каких-то отдельных чертах сходства, а о заимствовании всего произведения, с незначительными пропорциональными и декоративными вариациями. На первый взгляд, однако, вводит в заблуждение колокольня. Ведь колокольни – это своего рода «фирменный признак» мастера, их больше ни с чем не спутаешь (прежде всего речь идёт о завершении); у Петропавловской церкви типичная «воротиловская» колокольня, а у Коровской как будто иная. Но это впечатление обманчиво, и «виноват» в этом способ жестяного покрытия коровской колокольни – функционально и зрительно добротный, но не соответствующий задуманной Воротиловым образности завершения, которое, тем не менее, в кирпичной конфигурации выполнено совершенно адекватно8.

Сразу заметим, что церковь Петра и Павла проливает свет на одну загадку коровского храма. Дело в том, что у нашего сельского здания в центре северного фасада четверика во втором этаже имеется дверь, которая никуда не ведёт. В уже упомянутом томе свода «Памятники архитектуры Костромской области» высказывается предположение, что здесь был деревянный балкон, однако в натуре следов подобного устройства мне не видно. На самом деле здесь просто-напросто повторен дверной проём Петропавловского храма, у которого он сопровождается каменной двухмаршевой лестницей. В Коровье этой лестницы нет и не было, но дверной проём почему-то присутствует9. Такое «слепое» копирование говорит о чрезвычайной генетической близости двух памятников…

Петропавловская церковь находилась в самом центре Костромы, вблизи современного Театра кукол, что за Мучными рядами. С точки зрения микрорельефа она занимала выигрышное для обзора положение, обладала гармоничной связью с окружающей застройкой, замыкала створу одной из улиц, а в отношении вида с противоположного берега Волги можно сказать, что здание вносило достойную лепту в формирование цепи высотных доминант – словом, это была прекрасная архитектурная работа не только сама по себе, но и в градостроительном плане. Ей присущи лучшие качества русской церковной архитектуры вообще. Поэтому снос этого храма одновременно с ансамблем Костромского кремля в 30-е гг. является одной из тяжёлых утрат, существенно обеднивших облик города.

Отправной точкой для моей генеральной гипотезы послужило то наблюдение, что повторное обращение в провинции к подготовленным для Костромы проектам надо признать симптоматичным для творческой истории Воротилова (правда, скорее посмертной). Известно, что Богоявленский кремлёвский собор был скопирован – вплоть до повторения плановых размеров – в одном из сёл. Менее очевидна, но всё же довольно явственна ориентация на монументальную кремлёвскую колокольню проекта колокольни в другом селе10. Теперь к этому добавляется ещё и отголосок церкви Петра и Павла в Коровье; причём сельские здания, в отличие от городских, сохранились. Не хочется впадать в метафизику, но создаётся впечатление, словно зодчий предвидел судьбу своих творений в губернском городе и, распорядившись или согласившись, хотя бы в виде завещания (здесь сложно утверждать что-то определённое) на повторение их в провинции, он таким образом дал им путёвку в будущее. Удалённые друг от друга, эти памятники предстают перед нами словно разметённые историческим вихрем осколки утраченной старой Костромы…

***

И ведь Коровский храм не единственный, воплотивший проект воротиловской Петропавловской церкви в костромской глубинке! Так же тесно связана с ним церковь Воскресения в ныне заброшенном селе Бовыкино Антроповского района. Строго говоря, оба сельских храма не воспроизводят точно городской – каждому из них присущи индивидуальные особенности, отражающие творческий вклад зодчего-подрядчика (скорее всего, им был кто-то из близких Воротилову мастеров, с которыми он работал в Костроме), слегка видоизменявшего в каждом случае проект-основу (и поэтому это живое, интересное искусство, а не бездумное копирование), однако факт налицо: все эти здания очень близки друг другу. Не знаю, почему на очевидное сходство Коровья и Бовыкина не указали авторы издания «Памятники архитектуры Костромской области», из IX выпуска которого я и узнал случайно о Бовыкине, – ибо в прочих подобных случаях, в т.ч. гораздо менее очевидных, они перекрёстно указывают на сходство. Ввиду этого нельзя исключить, что существуют и другие типологически сходные здания, о которых мне не известно. Впрочем, в том же IX выпуске «Памятников…» значится церковь в заброшенном (опять!) селе Васьковка Парфеньевского района, значительно (на четверть века) более поздняя, но явно восходящая к тому же прототипу. Что же касается Бовыкина, построенного в 1796 г., то оно и хронологически чрезвычайно близко к Коровью. Это верный признак того, что мы имеем дело с работой одной и той же строительной бригады: сразу же после окончания работ в Бовыкине бригада перебралась в Коровье. Про церковь в Бовыкине в справочнике сказано, что она сооружена на средства помещика Александра Фёдоровича Илларионова. Думаю, если бы удалось обнаружить сведения о знакомстве этого помещика с Н. П. Лермонтовым, это можно было бы считать достаточным доказательством того, что именно Николай Петрович выступил инициатором возведения Коровского храма в том виде, который мы знаем.

Однако, если пофантазировать, история может предстать и вовсе в неожиданном свете. Я не специалист и потому просто не знаю, каким образом работала та архитектурная «биржа», которая сводила вместе заказчиков храмов (помещиков или представителей прихода – церковных старост) и зодчих. У меня есть сильное подозрение, что этот вопрос как с точки зрения массы частных случаев, так и их обобщений вообще плохо разработан. Иначе мы бы знали множество имён работавших в провинции архитекторов, тогда как фактически подавляющее большинство сельских храмов в общедоступной литературе в отношении их авторства предстаёт анонимным, а в тех случаях, когда утверждается авторство именитых зодчих, это обычно делается на основе самого памятника, а не письменных документов. В рассуждении об этой самой «бирже» можно предполагать, что существовало какое-то ведомство в губернском или крупном уездном городе, где заказчик на общих основаниях мог получить сведения о практикующих зодчих, например, чертежи их зданий, затем заказчик выбирал конкретного мастера, излагал ему свои пожелания, соответствующие нуждам прихода, мастер под заказ составлял индивидуальный проект и смету и, если последние устраивали заказчика, заключал ряд и приступал к строительству. Может быть, ведомство и не было правилом, а заказчик обходился «сарафанным радио» и по личным связям выходил на того или иного зодчего или ехал в какой-либо городок, славящийся своими мастерами (скажем, в Тотьму). Но что в остальном общая схема была именно такова – в этом можно быть уверенным. Прежде всего потому, что случаи буквального копирования храмов очень редки. Зодчие – среднеспособные или талантливые – предпочитали не повторяться; каждый проект – это творческий акт для конкретного случая. Так что сам по себе факт столь близкого сходства двух сельских храмов примечателен. Но это ещё не самое удивительное.

Дело в том, что проект Петропавловской церкви, прекрасный по своим эстетическим свойствам, с точки зрения функционирования в сельской местности представляется малоудобным, в чём-то даже бессмысленным, а кроме того излишне дорогим в исполнении. Ниже я поясню этот тезис, а пока выведем следствие из него: у кого-то из двух – или у заказчика, или у зодчего-подрядчика – должна была быть особенно сильная мотивация в реализации именно этого проекта. Если это заказчик, то это непременно должен быть человек богатый, с отменным вкусом, утончённый ценитель прекрасного, но волюнтаристского склада ума, потому что он в погоне за красотой мог пожертвовать нуждами целого церковного прихода, и притом на много-много лет вперёд. Мне этот вариант представляется маловероятным, и особенно из-за двойного воплощения проекта на селе. Скорее всего, «инициативный зуд» исходил от зодчего, и ему очень хотелось кого-либо уговорить взять этот проект. Поскольку это было сложно – рассчитывать на лёгкий успех ему не приходилось, – он одновременно начал прорабатывать множество вариантов, и взывать он мог исключительно к эстетическому чутью богатых помещиков. В принципе, ему достаточно было одного «попадания», но случилось то, на что он даже и не рассчитывал: благосклонность проявили два заказчика. На радостях мастер засел за чертёжную доску: сохранив основу проекта – так, чтобы она «бросалась в глаза», – он с помощью нюансов дважды модифицирует его, тем самым, с одной стороны, формально соблюдя принцип неповторяемости произведений архитектуры, а с другой стороны, проявив себя большим умельцем, ибо архитектура – это как раз и есть «искусство нюансов, хотя и выраженное в циклопических размерах» (Г. Давиташвили). И здесь, по моей гипотетической реконструкции, нужно видеть не что иное, как посмертное выполнение воли С. А. Воротилова, хотевшего дать жизнь своим костромским проектам в сельской местности. Подтвердить или опровергнуть это можно лишь путём тщательного архивного исследования, хотя такой поиск, скорее всего, вряд ли будет удачным, и заключённая в  архитектуре шарада так и останется доподлинно неразгаданной.

Основное достоинство проекта Петропавловской церкви состоит в том, что, сохраняя все положенные для церковного здания того времени части – собственно храм, трапезную и колокольню, – он демонстрирует насколько возможно при этом компактный, уравновешенный в профиле объём, достигающий с помощью определённых приёмов выразительности единства. Этот проект представляет собой неразрывное целое, его нельзя реализовать по частям, такой храм должен быть возведён сразу целиком. Для сельской местности это вовсе не тривиальный случай. Нередко ведь бывало так, что приход не мог оплатить строительство сразу всех трёх компонентов. Приоритетом, разумеется, был собственно храм, который сопровождался либо колокольней, либо трапезной; недостающая часть со временем непременно добавлялась11, но это могло происходить существенно позднее и по проекту другого зодчего. Также один компонент мог впоследствии заменяться другим. Растянутая хронология часто приводила к стилистической разноголосице между отдельными частями получившегося в конце концов комплекса. Например, колокольня во Введенском построена на 40 лет позже самого храма и по проекту, который имел хождение «сам по себе» (по тому же проекту сооружена колокольня у храма в Лаврентьевском, совершенно отличного по стилистике от Введенского храма), причём богатая классицистическая пластичность великолепной колокольни12 противостоит плоскостному и суховатому декору храма с трапезной. Проблему художественного синтеза храма и колокольни во Введенском мастерски решил уже в начале XX в. зодчий притвора (инженер В. И. Борткевич), связавший колокольню с трапезной и организовавший необходимый переход от одной стилистики к другой13. В Коровье таких проблем не возникало, но для этого заказчик должен был обладать приличными средствами, чтобы, как я уже отметил, возвести комплекс сразу целиком.

Коровье – двухэтажный храм. Этот признак имеет и функциональный аспект (исходный), и художественно-композиционный. С точки зрения последнего, двухэтажность путём увеличения (повышения) объёма, имеющего общий план, вносила весомый вклад в решение уже описанной задачи, а именно в заботу о компактной композиции архитектурных масс. Центр масс не «повисает в воздухе» где-то между четвериком и колокольней, точнее, не прячется в кровле трапезной, а как бы погружается в недра здания, что хорошо влияет на зрительное восприятие композиции. Это работает независимо от того, где будет воплощён проект – в городе или в деревне (хотя и в том, и в другом случае здание нуждается в запасе свободного пространства вокруг него и в хорошей обозреваемости).

Иное дело, если мы приглядимся к функциональному аспекту. Здесь мы обнаружим органичность для города и нонсенс для деревни. Что такое двухэтажный храм? – это объединение в одном здании зимней (тёплой) и летней церквей. Сама потребность в этих двух объёмах возникла как выход из противоречия между желанием иметь храм побольше, побогаче и сложностью (дороговизной) его отопления зимой. Где была возможность, строили два отдельно стоящих здания, причём второе было гораздо меньше и скромнее первого. Но в городе, где обычно нужно экономить пространство (скажем, в условиях плотной застройки), предпочтительнее как бы помещать одну церковь над другой – этот приём к тому же не был чем-то неожиданным, а базировался на хорошо знакомом древнерусской архитектуре варианте храма на подклете; подклет при этом несколько повысился, получил идентичное с остальным фасадом декоративное оформление и сменил функцию. Впервые такие двухэтажные церкви стали строить ещё в допетровское время, но особенно они характерны для эпохи барокко; они встречаются очень широко: мне знакомы примеры и в Смоленске, и в Иркутске. Здесь же отметим, что с точки зрения встраивания в городскую среду предпочтительна и определённая плановая конфигурация трапезной – неширокая, чтобы её вместе с храмом можно было разместить вдоль линии улицы. Кроме того, такой трапезной позволительно (ввиду немногочисленности прихожан) или желательно (ввиду ограниченности площади церковного участка) быть и не особо вытянутой в длину.

При перенесении в сельскую местность мы сталкиваемся с совершенно иными реалиями. На примере хотя бы нашего Чухломского района легко показать, что для села двухэтажная церковь – редкостная диковинка. Более обычна (особенно для времени преобладания деревянных церквей, давным-давно утраченных или сменённых каменными) ситуация с двумя отдельно стоящими храмами. Но наиболее распространённый у нас случай – один-единственный одноэтажный кирпичный храм на село. И объясняется это очень просто: в лесном ландшафте при относительно низкой плотности расселения обеспечение дровами не представляло особых хлопот, на дровах можно было не экономить14. В Коровье в верхнем этаже рамы одинарные; очевидно, как и следовало ожидать, имело место разделение на зимнюю нижнюю и летнюю верхнюю церкви. Но в силу отмеченного только что обстоятельства можно определённо утверждать, что не экономические соображения были причиной сооружения нашего двухэтажного храма (равным образом это касается и других подобных церквей в округе). К тому же экономия на дровах сопровождалась в нашем случае неудобствами, вряд ли её оправдывающими.

Речь идёт о способе доступа в верхний храм. Это сейчас туда ведёт торжественная лестница, а ведь изначально её не было, и здание было столь же замкнуто в себе и лаконично, как Бовыкино, избежавшее каких-либо переделок и потому позволяющее наглядно представить, каким было Коровье сначала. Эта архитектурная схема обладает столь завершённой формой, что ей чужды какие-либо добавления, это был готовый прекрасный кристалл. Даже каменную лестницу с севера, как в Костроме, к сельским храмам не пристроили. В Бовыкине, впрочем, на этом месте была устроена деревянная, следы от которой хорошо сохранились, а в Коровье и этого не было. Основной или даже единственный способ попасть наверх предоставляли деревянные же винтовые лестницы в притворе – как они были устроены, пока ещё можно проследить в Бовыкине. При этом отсутствовала желательная при входе в храм торжественность, лестницы очень тесные, а кроме того, поднять гроб с покойником для отпевания в верхний храм оказывалось и вовсе невозможным, так что отпевание независимо от времени года должно было происходить только под низкими сводами первого этажа – эта скорбная церемония также лишалась значительной доли торжественности. В Бовыкине, наряду с утратой наружной лестницы при северном фасаде, в последнее время оказались повреждёнными и основные винтовые лестницы, так что сейчас подъём наверх без дополнительных приспособлений сопряжён там с риском для жизни. Составители свода «Памятников…» на него и вовсе не решились, так что верхний храм остался ими необследованным. Вот так строгий замысел архитектора, вкупе с разрухой, которую он, конечно, не мог предусмотреть, приобретает следствием недоступность его произведения. В Коровье при капитальной перестройке здания в начале XX в. была оставлена лишь одна винтовая лестница, заключённая в специальную шахту, причём её значение было ограничено подъёмом на колокольню, и современная утрата этой лестницы на доступ в верхний храм не повлияла.

Помимо функциональных издержек, отметим также и то, что выкладка сводов является высококвалифицированной дорогостоящей работой, так что снабжение здания двойным комплектом перекрытий существенно удорожало строительство15.

Но и особенности подъёма, и дороговизна возведения не идут ни в какое сравнение с неудобством, связанным с миниатюрными для села размерами трапезной. Небольшая площадь храма, теснота во время праздничного богослужения – пожалуй, самый главный недостаток, вызванный применением городского проекта в сельской местности.

Исторически, на что указывает название, трапезная служила местом мирского схода, с застольем или без оного, праздничного или тревожно-будничного. Со временем она стала восприниматься как продолжение храма, соединяясь с ним широкой аркой. Собственно храм делался, как правило, бесстолпным, квадратным в плане и обладал небольшой вместимостью, трапезная же призвана была увеличить до нужных размеров пространство для молящихся, присутствующих на богослужении. И чем больше, люднее приход, тем больше должна быть трапезная. На существование здесь жёсткой зависимости указывают факты вынужденного расширения трапезной, как это имело место в Дорке, а в случае с чухломской Успенской церковью это происходило даже дважды. Если у многолюдного прихода позволяли средства, то зодчего сразу просили спроектировать трапезную повнушительнее. Так, очень сильное впечатление производит интерьер четырёхстолпной сводчатой трапезной во Введенском: и действительно, Введенский приход отличался многодворностью своих деревень – таких, как Петровское, Рыково и Бариново; сейчас все они, кроме Петровского, захирели, зато усилился центральный посёлок Якша, наследующий многолюдность Введенской волости.

В свете только что изложенного нет ничего удивительного в том, что у подавляющего большинства сельских и у части городских храмов трапезные более широкие в плане, чем главный четверик. Функционально это абсолютно закономерный и оправданный приём, затруднявший, однако, решение художественных задач. Архитектурные массы «распластываются» по поверхности; да и что касается взгляда в профиль – как бы широка ни была трапезная, она велика и в длину, а тем самым она значительно «отодвигает» колокольню от храма16; таким образом, высотные доминанты постройки оказываются разделёнными, и притом низким широким объёмом. Такие предпосылки препятствуют созданию компактной уравновешенной композиции, которая неизменно высоко ценилась древнерусскими зодчими и достижение которой было предметом их неустанный творческих исканий. Двухэтажный храм с короткой узкой трапезной был в своём роде компромиссным способом преодоления художественных ограничений, заложенных стандартной, каноничной в новое время схемой церковного здания 17. При компромиссе, как мы знаем, приходится чем-то жертвовать. И если в городе эта жертва была не столь ощутима, то крестьяне коровского и бовыкинского приходов с ней столкнулись в полной мере.

В Коровском приходе хотя и не было таких больших деревень, как во Введенском,  но всё же самих-то деревень было немало (около 30-ти), и в них в совокупности проживало значительное по численности население. По данным за 1863 г., количество жителей в приходах Коровской и Введенской церквей было примерно одинаковым (около 2-х тысяч человек) и существенно превышало населённость каждого из соседних приходов. Поэтому исходя из чисто статистических сведений совершенно невозможно понять, почему у коровского храма была трапезная, сильно уступавшая по размерам трапезным всех окрестных сёл18. В Бовыкинской церкви трапезная ещё меньше, равна по размерам алтарю – тем же самым соотношением обладает и Петропавловская церковь (исходный проект). Таким образом, на этом фоне мы всё же констатируем в Коровье небольшое увеличение трапезной (за счёт её удлинения). Это не лучшим образом отразилось на композиции архитектурных масс, но вместе с тем хорошо показывает, что для села размер трапезной представлял собою весьма чувствительный вопрос, совсем проигнорированный зодчим в хронологически первом сельском храме и вынудивший внести коррективы (весьма, впрочем, паллиативного свойства) во втором.

Терпение коровских прихожан в конце концов лопнуло, и в начале XX века были предприняты работы по приведению функций в соответствие с нуждами. Помимо уже упомянутой каменной лестницы с запада, организовавшей комфортный и торжественный вход в верхний храм, были добавлены два придела по сторонам от трапезной, при этом южный придел сообщался с трапезной двумя проходами, растёсанными из прежних окон, и таким образом южный придел увеличил собою общую площадь нижнего храма. Южный придел к настоящему времени утрачен. Авторы «Памятников архитектуры…» предполагают наличие у него сводчатого перекрытия, что было бы заманчиво вообразить, ибо такая конструкция содействовала бы  объединению пространств придела и трапезной, однако с этим предположением трудно согласиться.

Так или иначе, расширение затронуло лишь нижний храм, и с неудобствами удалось справиться лишь частично, ибо праздничные службы, ради которых это расширение и было произведено, должны были совершаться только под низкими сводами первого этажа, и присутствующим в приделе к тому же почти ничего не было видно.

Пристройки начала XX века были сделаны исключительно тактично, они индивидуализировали (на фоне других воплощений того же проекта) и обогатили облик нашего храма.  Во-первых, все пристройки были высотой в один ярус и совершенно не влияли на вид храма издалека, который очень ценился. Во-вторых, фасадный декор приделов был выполнен в духе оригинального памятника. В-третьих, лестница с парой симметричных двухмаршевых всходов явилась прекрасным связующим звеном между храмом и самим посёлком, развила связь между ними. Благодаря тому, что при взгляде с запада нижний храм теперь не просматривался, главный, верхний объём словно стал возвышаться на торжественном постаменте. Эффектность прежней конфигурации здания не пострадала – она (конфигурация) визуально лишь сократилась на один из двух идентичных ярусов, и это сокращение компенсировалось новым эффектом – торжественным развитием масс от одного яруса к другому, сменившим выразительность строгой вертикальной динамики. Подчеркну, что это касалось только взгляда с запада, но этот ракурс для села был главным. Впрочем, и отклонения от строго западного ракурса, как можно судить по фотографии 30-х гг., были весьма живописными; по натуре из-за утрат судить сейчас об этом сложно. Новая образность противоречила идеалу изначальной задумки, но это было сделано по-своему великолепно; это парадоксальным образом и искажало замысел, и одновременно обогащало его. Примеров такого рода, может быть, не так уж-то и много во всей мировой архитектуре.

Ликвидация южного придела, конечно, была варварским актом, но в данном случае этот акт по результату совпал с таким практиковавшимся в советской реставрации способом, как очистка древнего ядра от поздних наслоений. И после того, как в 2011 г. местными жителями был проведён субботник по очистке кладбища, когда многие деревья справа от храма были спилены, мы вновь можем наблюдать южный фасад со всею цельностью впечатления от оригинального здания.

Не знаю, почему в Бовыкине не было предпринято никаких попыток улучшения эксплуатационных свойств здания. Бовыкинский приход в 1863 г. по численности значительно уступал коровскому, составляя лишь 0,6 от последнего, однако он был сопоставим с приходами Дорковского, Озерковского и Ильинского храмов, обладавших обычными широкими трапезными. Может быть, бовыкинский приход был бедным19, а может, сельский сход решил не трогать изначальной красоты памятника. Это ведь Коровью повезло с мастерами, а Бовыкино таких высококлассных специалистов могло и не найти, вот и решили: пусть лучше останется, как оно при дедах было. Мы же от этого только в выигрыше.

Изрядно поговорив о всяческих издержках, вернёмся к обсуждению достоинств оригинального воротиловского проекта. К ним относится то, что сближает его с церковью Преображения в Нерехте, возведённой, кстати, в один год с Петропавловской в Костроме: скругленные углы трапезной (строго говоря, притвора) и алтаря, а также одинаковые декоративные фронтоны в завершении 2-го яруса на западном и восточном фасадах. Эти приёмы связаны друг с другом и работают на достижение одного эффекта: унификацию облика здания в объёме первых двух ярусов, вносящих наибольший вклад в цельный, стремящийся к компактности облик здания, ибо выше этих ярусов архитектурные массы становятся развитыми и дробными. Эта тенденция к компактности в наиболее последовательном и чистом виде проявляется церковью Преображения. Петропавловская церковь всё-таки в отношении используемых приёмов гораздо более традиционный памятник; здесь эта тенденция не господствует столь безраздельно, а мирно уживается с другими свойствами: здесь применены каноническое пятиглавие и старая добрая схема декорирования фасадов. Но роль «отличительных» приёмов и здесь такова, что мы с полным правом можем назвать их «изюминкой» проекта. Помимо отмеченного, они имеют ещё одно важное следствие, а именно образование такой тесной связи между трапезной и колокольней, что два нижних яруса колокольни и трапезная визуально воспринимаются как одно целое, они объединяются и противопоставляются остальным, верхним ярусам колокольни, которая как бы вырастает из общего двухъярусного объёма. Это именно то, что создаёт упомянутую выше неразрывную целостность проекта. Лишь на передней грани западного фасада колокольню как будто можно «прочитать» снизу доверху, однако этому препятствует фронтон, всё-таки отделяющий и здесь два нижних яруса от свободного тела звонницы. Фронтоны, кстати, у трёх памятников, базирующихся на одном проекте, разные. Наиболее удачным мне кажется полукруглый фронтон в Бовыкине, четчё всего задающий границу между трапезной и свободной колокольней, да и в завершении апсиды такой же полукруг неплохо смотрится; наименее слабый вариант я вижу в Коровье с его измельчённым и резковатым треугольником – с точки зрения восприятия всей вертикали колокольни на западном фасаде это делает ситуацию амбивалентной; впрочем, именно таким – повышение роли столпа звонницы – и мог быть замысел автора конкретно коровского проекта, в пользу чего говорят и наиболее укрупнённые среди трёх близких памятников пропорции колокольни. Таким образом, если отталкиваться от проекта Петропавловской церкви как исходного, то зодчий двух сельских храмов – а это несомненно один и тот же человек – мог в порядке эксперимента пойти по двум противоположным направлениям: сначала по пути усиления роли фронтонов, а потом их ослабления.

Остальные моменты касаются уже нюансов, в которых, впрочем, не менее ярко отражается талант зодчего и его глубокое постижение секретов своего искусства. В «Памятниках архитектуры…» эти нюансы характеризуются следующим образом: «понимание законов построения ордерной композиции проявилось в облегчении деталей от нижнего яруса к верхнему…». Почему-то оказалась не упомянутой одна связанная с этим черта, а именно та, что фасады каждого вышестоящего яруса уступчато отодвигаются внутрь от нижележащего. Эти переходы организуются энергично выступающими горизонталями междуярусных карнизов. В функциональном плане последовательное применение данного приёма оборачивается тем обстоятельством, ставшим особенно заметным после нашего обновления кровли четверика (когда специально ходишь в дождь поглядеть, как она работает), что проекция северного и южного свесов кровли падает не на землю, а на первый снизу карнизный выступ, который, как и вышележащий промежуточный выступ, покрыт жестью. В случае повреждения этих узких полосок металла будет намокать и соответственно портиться сам фасад. Правда, с этим негативным последствием предусмотрены были справляться желоба водостоков, сгонявших воду к трубам в углах здания. Но у исполнителей последней кровли ещё действовавшего храма не нашлось то ли средств, то ли умения для изготовления водостоков20, и сохранившиеся до сих пор в углах четверика фрагменты труб остались ещё от предыдущего, бывшего до них поколения крыши. Наиболее важный вывод из только что изложенного состоит в том, что опять ради художественного эффекта были принесены в жертву функциональные качества, и красота оборачивалась сложностью эксплуатации здания и постоянной угрозой его повреждения. Но эта красота завораживает: храм хорош не только издалека, но и вблизи; при движении рядом с храмом, динамичном восприятии его форм хорошо чувствуется, как «играют» архитектурные массы; перспективное изменение форм, разнообразное их сочетание радуют глаз. Поистине роскошное искусство для сельской глубинки!

Форма сохранявшихся до последнего времени главок Коровского храма, не лишённая выразительности и ставшая такой привычной, столь же прочно связанной с обликом храма, как и лестница всхода, скорее всего, не является оригинальной. Я не знаю, как именно в специальной литературе именуется эта форма – назовём её незатейливо «луковичной на ножке», в отличие от классической луковичной формы, плотно сидящей на барабане. И костромской храм, и бовыкинский имеют классические главки, и эту форму завершений следует считать наиболее согласованной с архитектурой, в частности, с вытянутыми барабанами, а также с самим стремлением к компактности, в противовес излишней измельчённости членений. Любопытно, что в Петропавловской церкви угловые барабанчики, сугубо декоративные, были раскрашены таким образом, чтобы имитировать настоящие, световые барабаны. Хоть эта претензия немного смешная и наивная, но тем не менее даёт совершенно чёткое указание, что пятиглавие костромского храма – это апелляция к пятиглавию больших «серьёзных» церквей. Строго луковичная форма глав этой задумке и отвечает. Такие же главы мы должны предполагать изначально и в Коровье. А появление тех, к которым мы привыкли, связано, по-видимому, с распространённостью глав «на ножке» в округе. Для плотников, а, может, и для вкусов самого населения таковые были наиболее обычными, вот и решили они формы церкви в один из ремонтов несколько приблизить к местным архитектурным стандартам. Последние главки были сделаны «дёшево и сердито» гладкими, но предыдущие были, как и следовало ожидать, чешуйчатыми – на это указывают обнаруженные нами во время кровельных работ чешуи от предыдущего покрытия.

***

Я уже упоминал о том, что достоинства проекта наилучшим образом сказываются при определённой роли здания в ландшафте, которая блестяще была обеспечена в том месте, для которого проект и предназначался – в начале современной улицы Островского в Костроме. Здесь нельзя не привести одну цитату, что «не само здание как таковое было нужно человеку, а здание, поставленное в определенном месте, украшающее его, служащее гармоническим завершением ландшафта» (Д. Лихачёв). Что же мы видим в этом отношении в воплощениях того же проекта Воротилова в Бовыкине и в Коровье?

Я не знаком в натуре с Бовыкинской Воскресенской церковью, и тем не менее по описаниям и фотографиям создаётся впечатление, что здание находится в плохо соответствующем ему ландшафтном окружении: местность ровная и обильно заросшая лесом. Разумеется, заброшенность бывшего села так или иначе должна была обернуться наступлением леса, но всё равно – если здание было наделено активной ролью в ландшафте, её не заглушишь за несколько десятилетий зарастания.  И наоборот: если исходно визуальной связью со зданием обладало лишь пространство, заключённое в радиусе одной-двух сотен метров, то в течение самого короткого времени после запустения памятник густо «занавешивается» зарослями. Именно это и произошло с моей Троицкой церковью, и подобную экологию я могу предполагать в Бовыкине. Однако спокойные формы Троицкой церкви прекрасно гармонировали с условиями равнинного высокоствольного леса, лишь для погоста немного расступившегося, – в силу этих условий она изначально не могла претендовать на выдающуюся ландшафтную роль. Ничего подобного нельзя сказать о Бовыкинском памятнике, тем более, что здесь налицо особая забота зодчего об облегчённости, стройности и изысканности облика здания. Эти формы так и рвутся показать себя на широкий простор, но красавицу-церковь, как птицу в клетку, по чьей-то жестокой воле упрятали в зелёные кандалы. И это ещё одна загадка в копилке уже отмеченных, позволяющая нам предполагать интересную историю, попытку реконструкции которой я и предпринял выше. Даже если я и далёк в ней от истины, реальный сюжет всё равно был совершенно нетривиален – уж это-то можно утверждать наверняка.

К счастью, в Коровье воротиловский проект был воплощён в адекватной ландшафтной стихии, хотя и совершенно не похожей на то, что мы видим в Костроме.  Место для Коровского храма тщательно выбиралось и выверялось на местности, ибо известно, что он был возведён не точно там, где стоял деревянный монастырский храм, а отстоял от него на 30 саженей (т. е. примерно на 60-70 м). Такая корректировка, несомненно, была обусловлена поиском наиболее оптимальной позиции для совокупности далёких перспектив: при сложной геометрии обширных полей и довольно разнообразном рельефе даже разница в десяток-другой метров могла оказаться существенной для того или иного визуального направления. Дело в том, что во время основания монастыря пашни здесь было очень мало, а по прошествии четырёх веков (XV — XVIII в.) ландшафт превратился из практически дикого состояния – моря непроходимых лесов – в развитый аграрный пейзаж с далями, мягкими оврагами, петляющей у лесной опушки речкой, с привольно раскинувшимися на пригорках деревнями… Думаю, этот пейзаж, расстилающийся от Коровья по долине Виги в сторону Скрипина и Волкова, можно считать образцом глубоко характерного, типичного среднерусского сельского ландшафта. И местоположение кирпичного храма отвечало произошедшим за века изменениям, а не опиралось на безоговорочную преемственность от древнего церковного места.  Надо учесть, что современный ландшафт нельзя отождествлять с таковым в конце XVIII в., ибо соотношение пашни и леса продолжало находиться в динамике, а теперь ещё и началась деградация культурного ландшафта, и какие-то перспективы, выходящие некогда на храм, могли оказаться утерянными или искажёнными. Так, сейчас сложно оценить, насколько хорошо воспринимался храм с противоположного берега Виги, на котором находилась часть прихода. Но несомненно, что положение здания на мысу, выделяющемуся в долине речки, должно было использоваться. На фото 30-х гг. видно, что высотное соотношение храма с деревьями кладбища совершенно иное, чем сейчас: тогда здание властно возвышалось над низкой растительностью21 и, надо полагать, хорошо просматривалось с противоположного берега; к настоящему же моменту эти деревья сильно разрослись, и перестал расчищаться от леса другой берег, с которого ушла жизнь. Так что сейчас сохранились лишь перспективы на церковном же, коровском берегу. Вероятно, именно в связи с этими перспективами была несколько укрупнена колокольня по сравнению с прототипом. Сейчас наиболее далёкой перспективой является направление в сторону Волкова; можно полагать, что раньше колокольня просматривалась в этом направлении с расстояния не менее 2-х — 3-х км – это много для относительно равнинной лесной местности. Господство храма над местностью легко ощутить, поднявшись на колокольню, что стало возможным в связи с нашими работами. Хотя взгляд, куда бы ни поворачивался, всё равно упирается в лес, но переход от далёкого леса к небу приобретает характер горизонта. Когда темнеет, становятся видны красные огоньки вышек сотовой связи в Чухломе и в Серапихе… Спустясь на землю, отметим, что на восприятие памятника сейчас очень сильно влияют деревья кладбища: со стороны Коровья картина выглядит как зелёный фасад, на фоне которого выступает храм, и вместо кругового обзора, желательного для здания, на самом деле получается полукруговой. Но и теперь, только лишь в определённое время года, когда обнажатся деревья, сквозь их строй проступает пространственная глубина, и тогда, особенно ясными вечерами, одинокий храм, носящий суровый отпечаток времени, приобретает какое-то эпическое и монументальное звучание…

Требование свободного от застройки пространства рядом с церковью – так уж сложилось – оказалось реализованным вследствие разрухи в современном селе. На фотографиях 60-70-хх гг. видны строения (склады, магазин) перед кладбищем и на линии между храмом и кирпичной почтой – все они в настоящее время не существуют. Из оставшихся самый ближний к храму двухквартирный дом уже при мне был наполовину разобран – и разобрана как раз обращённая к храму квартира. Таким образом, между селом и церковью возник довольно обширный пустырь, чего никогда не было в прежние времена. Седой храм, много повидавший на своём веку, охраняющий покой почивших сельчан, не терпит повседневной суеты рядом с собой…

И всё же очень хорошо, что столь замечательный памятник существует в пока ещё довольно крупном жилом селе, к которому проложена дорога. Пока живёт село, сохраняется возможность относительно лёгкого восстановления его памятника. Но трагедия запустения сельской глубинки совершенно не считается с архитектурной ценностью церквей, и нередко получается так, что значительные объекты культурного наследия оказываются вдали от жилья. И если каким-нибудь чудакам придёт в голову восстанавливать тот или иной заброшенный объект, это натолкнётся на ряд специфических трудностей не только технического, но и идеологического порядка. Нужно предельно чётко отвечать на вопросы: зачем и для кого, и в этом-то и может заключаться главная проблема, ибо здесь самые общие, пафосные и безусловно справедливые ответы «не прокатят». Немыслимо вложить уйму сил и средств в объект, не предусмотрев догляд и не устроив качественную дорогу. К счастью, от подобных проблем мы были избавлены в Коровье именно в силу того, что это цивилизация. А вот Бовыкину – почти равнозначному памятнику –  повезло куда менее…

***

Повествуя о взаимосвязи нашего храма с ландшафтом, я уже дошёл до современности, однако нужно ещё остановиться на разборе главной исторической легенды, связанной с памятником. Легенда гласит, что храм в Коровье в 1824 году посетил император Александр I с супругой. Об этом сообщала надпись, сделанная в интерьере церкви, к настоящему моменту утраченная, поэтому о её содержании мы можем судить лишь со слов тех, кто её видел. К сожалению, этих людей уже нет в живых, так что и подробно расспросить теперь некого. Разумеется, найти независимые сведения о посещении коровской церкви императором было бы весьма заманчиво. Однако, если главную искусствоведческую легенду удалось с успехом подтвердить и развить, то историческую легенду мы должны решительно отвергнуть. Да, действительно, царь ехал в октябре 1824 г. с востока на запад по Вятскому тракту, пролегавшему через южную часть Чухломского уезда. Но Коровье находится в стороне от тракта, ближайший пункт которого – с. Бушнево – удалён от Коровья по прямой на 16 км. Если остановки царя в городках и сёлах при тракте и посещение их храмов были само собой разумеющимся, то зачем, по какой веской причине нужно было сворачивать с тракта на какой-то просёлок (а просёлки, конечно, содержались не как магистрали), довольно далеко уклоняться от тракта и затем снова на него возвращаться, – непонятно. Теоретически, конечно, это могло произойти, почему бы и нет, однако у нас есть точные сведения о хронологии проезда Александра I через Парфеньев и Галич, которые делают версию совершенно невероятной. Утром 14 октября (по старому стилю)22 царь был на литургии в Воскресенском соборе Парфеньева, в Парфеньеве же он и обедал, а уже в 2 часа пополудни того же дня он приехал в Галич23. У августейшего экипажа просто-напросто не было ни малейшего времени, чтобы свернуть с тракта, лошади и так мчались во весь дух. Да и если взять шире – хронологию передвижения царя в пределах всей Костромской губернии, – то видно, что путешествие было по меркам времени стремительным и торопливым, без проволочек. Кроме того, из всех описаний путешествия Александра I на Урал, доступных в интернете, явствует, что царь был в поездке один, без супруги. Ну что ж, не было в Коровье Александра I – так не было, он лишь промчался на санях в 16-ти км; жаль, конечно, однако образ храма от этого нисколько не потускнел. Всё равно здесь жизнь была не замкнутой, а сообщалась со столичными и губернскими городами: многие прихожане были московскими, питерскими и прочими отходниками. Сама архитектура храма словно подготавливала с детства будущих мастеров к восприятию городских сооружений, была ступенькой в большой мир, отрадным воспоминанием в тяжёлые будни вдали от дома и утешением в старости, когда крестьяне, возводившие и благоустраивавшие русские города, возвращались на покой в родной край.

Конечно, важен и сам аспект времени, возраста памятника. Хотя в архитектурном наследии нашей страны есть хрестоматийные древние храмы, по меркам которых наша церковь очень молода, всё равно те два века, в течение которых она существует – это впечатляюще для сельской местности, русского климата и русских условий, в которых вообще мало что сохраняется. Даже на фотографии 1966 г., сделанной с колокольни, Коровье выглядит совсем не так, как сейчас: кроме кирпичной почты да конторы с клубом вдали, общего с современностью практически ничего нет (в том числе и опрятности, хорошо заметной в 66-м г.). Сколько таких «смен декораций» могло произойти за двухвековой период, сложно себе и представить. Менялись строительные материалы, самый облик домов. Те избы, среди которых впервые поднялся наш храм, несколько отличались от того образа деревенской избы, к которому мы привыкли и который сам теперь превращается в диковинку. Самый быт с тех пор невероятно изменился. Только что сказанное касалось сельского масштаба, но ведь и в масштабе страны, большой истории 2 последних века – сколько всего в них уместилось! Столько смен общественных формаций не знал ни один предшествующий равновеликий временной промежуток. Храм застал ещё классическую крепостническую Россию. Впечатляет, что он был современником Пушкина. И даже чуть-чуть его старше…

Нельзя не отметить, что подавляющее большинство деревень, относящихся до революции к коровскому приходу, в настоящее время не существует, пав жертвой коллективизации, укрупнения колхозов и рыночных реформ 90-х. Вообще очень сложно, находясь в интерьере храма, соотнести его в своём сознании со знакомыми мне окрестными пустошами, или вовсе утратившими всякие очевидные признаки деревни, или ещё скрывающими в своих зарослях развалины домов. Этот интерьер – единственный осязаемый, видимый ныне элемент навсегда исчезнувшей культурной среды, связывавший её воедино. Среда исчезла, а связь осталась… А само здание выглядит на фоне вяло текущей жизни современного окружения, совершенно чуждого ему, словно пришелец из другой эпохи.

***

Каким же я увидел коровский храм, когда начал здесь появляться? Ещё были на месте 3 малые главки с крестами, центральная же глава давным-давно упала на запад, разрушив при этом соответствующий скат четверика и кровлю трапезной. Может быть, кровля трапезной сгнила и обвалилась раньше; тем не менее, именно на её остатках лежала большая глава. Северо-восточная главка уже при мне свалилась на кровлю алтаря. На местах, лишившихся кровли, стали расти деревца и кустарники. Целая рощица появилась между западными барабанами четверика, а на трапезной неплохо себя чувствовали берёзы, поднявшиеся на высоту двух ярусов колокольни.

Утраты в кровле самым драматичным образом отразились на состоянии живописи интерьера; медленно, но неуклонно разрушалась и кладка сводов. Больше всего в этом отношении пострадала трапезная, практически полностью лишившаяся росписей и пол которой был устлан толстым слоем вывалившихся из кладки кирпичей, так что само состояние свода внушало и внушает опасения. В алтаре обвалилась штукатурка широкой полосой в месте примыкания к четверику, «Тайная вечеря» в «конхе» выцветала прямо на глазах. Не столь тяжкая картина была в четверике, где на плоскостях стен уцелели значительные участки живописи, но состояние сводов также не вселяло оптимизма: западный свод, что не мудрено, полностью обнажился, на других же сводах выпады грунта и шелушение живописи носили фрагментарный характер, причём процесс явно продолжал развиваться: так, сравнивая свои фотографии северного свода (где живопись сильно потускнела, плохо читается и потому не бросается в глаза) 2012 и нынешнего, 2015, года, я констатировал значительный выпад штукатурки, забравший с собой полностью или частично фигуры 3-х ангелов. Битая штукатурка и птичий помёт столь густо устилали пол четверика, что совершенно скрывали его доски. Чувство безотрадности усиливал и ветер, безо всяких препятствий гулявший по храму и наметавший зимой громадные сугробы. Подытоживая сказанное, подчеркну, что судьба живописи напрямую зависела от тех остатков металлической кровли, что ещё хоть как-то держались на четверике и над «конхой» алтаря.

В принципе, с тех пор как восточная главка продавила кровлю алтаря, динамика разрушений была медленной и постепенной, не вызывавшей резкого прилива тревоги – постоянная-то тревога, заглушаемая сознанием того, а что я один могу сделать, конечно, давала о себе знать. До каких-то мероприятий в храме руки дошли только в этом июне. Захотелось вдруг подмести пол в четверике и частично в трапезной, чтобы стало почище и чтобы можно было мониторить новые разрушения. Да удалось наконец соорудить шаткий и небезопасный подъём на трапезную, о котором я думал ещё с тех пор, как только-только обзавёлся в Коровье домом (точнее, мне хотелось подняться на колокольню, но путь туда идёт по верху трапезной). На трапезной я срубил всю более или менее крупную растительность. Ликвидировал и кое-какие кущи перед храмом, закрывавшие вид на него от моего дома. Всё это, конечно, были не более как декоративные меры.

И вот в том же июне одною ночью случился жутковатый ураган, когда вспышки молний просто сливались в своего рода постоянное освещение. Чухломичи хорошо должны были его запомнить, потому что в городе он наделал немало беспорядка. Пострадало и Коровье, в частности, ветхая крыша храма. Сорванные листы металла ветром разметало по кладбищу. Словно рёбра скелета, обнажились стропила на большом участке южного ската четверика. И тут я должен сообщить, что самый ценный, на мой взгляд, участок росписей находится именно на южном своде.  На этом лоскуте живописи, каким-то чудом сохранившем полноту колорита, запечателены силы небесные – сонм ангелов. Ангелы были, как я говорил, и на северном своде, но там они сильно пострадали и в силу этого не оставляли никакого ясного впечатления. А тут – группа великолепных ангелов, ну просто бросающаяся в глаза, господствующая в интерьере храма. В стародавние времена ангелов было принято изображать в одеждах византийских императоров, коровские же ангелы сменили национально-династическую принадлежность, демонстрируя, словно на показе мод, облачения русского императорского дома. И вот эти-то ангелы из-за июньской бури очутились под угрозой исчезновения, ибо, как я уже показал, живопись долго не живёт, если над нею протекает кровля. Эти ангелы, как оказалось, и спасли весь храм.

***

Первая моя психологическая проблема, которую требовалось преодолеть, заключалась в том, что я всё привык делать сам и в одиночку. Я на полном серьёзе раздумывал над тем, чтобы, когда у меня появятся кое-какие деньги (в июне их не было), накупить досок и рубероида и, сделав лестницу на четверик и подняв её (боже мой! как?), самому заняться защитой ангелов. К концу августа у меня такие деньги появились, но теперь уже было чувство нерешительности от предстоящих трудностей в исполнении. Сезон уходил, предпринять что-то нужно было непременно до зимы. Ещё в июне у меня сама собою возникла идея поговорить с введенским батюшкой – я был уже много лет наслышан о нём как о яркой личности, хорошем организаторе не только в собственно церковных делах, но и в плане сельского благоустройства. Больше никаких идей у меня не было. И ровно в последний день лета, собрав свою волю, словно перед неизвестной, может быть, тяжёлой процедурой, но которую непременно нужно пройти, я наконец решился. Всё равно ведь нечего терять, а попытать судьбу надо. Потом ведь сложно будет себе простить, если памятник пропадёт, а ты не все возможности использовал.

Так вот, вторая проблема такова, что я атеист, и потому из-за весьма присущего нашему священству прозелитизма (настойчивого стремления обратить в веру) я предпочитаю избегать такое общение. «Общее место», которое меня особенно трогает, также сводится к тому, что раз я атеист, какое мне дело до храмов; для страны с богатейшей светской культурой это, конечно, чересчур. Я заранее был уверен в том, что такого разговора было не миновать, и всё же я пошёл на него, потому что для меня самое важное – попытаться спасти памятник. Мой главный тезис, который я озвучил потом в непростом общении с батюшкой, заключается в том, что люди во взаимодействии друг с другом должны руководствоваться теми ценностями, которые они разделяют. Если таковые имеются (в нашем случае это то положение, что старинные храмы следует оберегать), – то это достаточная платформа для сотрудничества. А сотрудничая, надо уважать взгляды друг друга и не навязывать свои, т. е. оставить в стороне всё то, где участники (не люблю слово «партнёры») точно не договорятся. Само собою понятно, что если верующий человек не то что регулярно участвует в культе, а даже принял монашеский обет или священнический сан, то его уже ничто с этого пути не свернёт24. Однако точно так же надо понимать, что сознательный атеист, ставший таковым в силу условий воспитания, образования, опыта знакомства с иной позицией и соответствующих размышлений, не изменит своим убеждениям (случаи помутнения психики из-за горя или сильной боли не в счёт). Резюмируя эту тему, я хочу сказать, что готов уважать взгляды ближнего, в том числе и религию, в качестве его личного выбора и его личной суверенной территории, но лишь в том случае, если в этих взглядах не содержатся оскорбительные мотивы, и если ближний проявит такую же готовность в отношении меня25. Обыкновенно же при общении с верующими идентификация себя как атеиста (т. е. честное раскрытие карт) воспринимается как повод меня «исправить» или рассматривать меня как «неполноценного»26. При этом понятно, что в принципе что-то доказать можно лишь находясь в поле рациональных аргументов, которые религия избегает, как чёрт ладана, распространяясь по совсем другим каналам, в числе которых – детская индоктринация и психологическая предрасположенность к религии. Кто воспитывался без религиозного воздействия от старших, кто получил хорошее образование, у кого критический склад ума, богатые социальные связи и много практической деятельности, для того фактическое содержание религии значит не больше, чем древнегреческая мифология, которую вряд ли сейчас кто-то рассматривает всерьёз, хотя культурному человеку полезно её знать. Как же могут договориться сторонники разных взглядов на мироздание при столь разных предпосылках для своих взглядов? Скорее всего, они просто-напросто поссорятся, если начнут спорить на околорелигиозные темы27. Зато они прекрасно поладят, рассуждая о том, как делать крышу на храме, сколько для этого нужно гвоздей и досок. Сам совместный труд – мощный социальный клей. В перерыве можно потравить какую-нибудь байку. И жизнь прекрасна!

Здесь я всё же могу позволить себе высказать собственное мнение. В своё время религиозная идеология была неизбежна и закономерна, и христианство, православие в частности, сыграло великую историческую роль. Тем не менее, «историческое развитие религии состоит в её постепенном исчезновении» (И. Дицген) – как факт это вряд ли кто-то оспорит, ибо общество, в котором мы живём, слава богу, предоставляет возможность выбора, коренным образом отличаясь от того времени, когда религия господствовала безраздельно – с мелочной регламентацией всех сторон жизни, церковными поборами, кострами, кольями, плетьми и остракизмом для отступников. Я полагаю, что мало кто из современных верующих, не испытывающих насилия для выражения своей веры, отправляющих обряды по велению души и воспринимающих это положение как само собою разумеющееся (но которое на самом деле является завоеванием светского общества!), был бы в восторге, попади он вдруг в атмосферу тех времён, хотя, может, на словах он ими и восхищается (вот, дескать, наши благочестивые предки и т. п.). Я даже не говорю о том, что без ослабления религии был бы невозможен научно-технический прогресс, благами которого мы все пользуемся, да и не можем не пользоваться, если хотим оставаться в социуме. Защищая религию, при этом никто не хочет жить в землянке или курной избе (можно, конечно, избежать такой «участи», вообразив себя князем, боярином, заморским купцом или воеводой, однако столь присущая верующим скромность, надо полагать, должна препятствовать подобному воображению). Как выразился А. Зиновьев, «попы, выступающие по телевидению, – трудно изобрести большую историческую нелепость». Для возвращения религии её утраченных позиций необходимо ограничить всеобщее образование 3-мя классами церковноприходской школы, а это ни одна страна, желающая уцелеть в современном мире, позволить себе не может.

Как грандиозный аспект в далёком прошлом нашей страны православие, конечно, представляет большой интерес. Оно оставило значительное наследие, просто не отделимое от образа России, в этом смысле сросшись с нею. Однако как идеология православие исчерпало себя28 – все религии преходящи, – лишь язык прекрасного универсален и хорошо понятен хоть две тысячи лет назад, хоть двести, хоть сейчас. Вот та реальная сила, что сплачивает народы сквозь поколения. Сейчас должно быть неважно, по чьему заказу или с какими целями создавалось прекрасное в прошлом – точнее, это имеет чисто исторический интерес29. Все притязания современной церкви рассматривать старинные произведения русского искусства (архитектуры и живописи) как исключительно церковные должны быть решительно отклонены: это столь же абсурдно, как провозгласить Парфенон достоянием лишь поклонников Афины и Зевса. Надо ведь иметь в виду, что раньше у одарённых людей просто не было возможности проявлять свой талант иначе, как во славу религии – их так воспитывали, к этому приучали, к этому призывали, принуждали и лишь за это вознаграждали. Сейчас же мы в истолковании наследия прошлого можем отделить существенное от несущественного, зёрна от плевел30. В этом привилегия нашего просвещённого (надеюсь) века. Точно так же мы можем сейчас отделить в религии универсальные моральные ценности, которые в ней безусловно содержатся, от всей совокупности прочих предписаний, не имеющих никакого отношения к морали и образующих религиозный культ в его конкретике и обременительности. Причём эти моральные ценности, как сейчас показали учёные, коренятся в человеческой природе, в эволюционной истории человека, и не нужно придумывать никаких сверхъестественных законодателей для их санкционирования. Истинно моральные люди совершают нравственные поступки не потому, что они в каждом случае думают, как к этому отнесётся бог, а потому, что в этом они находят удовлетворение, т. е. такова их природа.

Так уж получается, что я сильно отвлекаюсь в своём повествовании от заявленной темы. Просто хочется воспользоваться возможностью и выразить наболевшее, и я надеюсь, что благосклонный читатель мне простит. Возвращаясь к теме, я хочу подчеркнуть, что для меня безусловный приоритет – сохранение памятников родной старины и беспрепятственная возможность общения с ними. И я могу относиться к церкви как к полезному институту лишь в той мере, в какой церковь способствует решению данной задачи. В этом смысле роль современной церкви весьма различна, даже противоположна в крупных городах, культурных центрах, с одной стороны, и провинцией, сельской глубинкой, с другой стороны.

В большом городе и его исторически значимых пригородах (старинных удельных центрах, ближних монастырях и пр.) в последнее время просто не было заброшенных храмов, все они так или иначе использовались, и выселение церковью культурных организаций, прежде всего музеев (так называемое «возвращение» храмов церкви31), я рассматриваю сугубо негативно. Церковь никогда в плане сохранения памятников не будет лучше музея – прежде всего потому, что, в отличие от музея, это в её функции не входит32. Точнее говоря, церковь сохраняет памятник лишь как орудие для своего идеологического влияния, он для неё лишь средство, а не ценность в себе. Если в этом отношении она сочтёт памятник «неудобным», она с лёгкостью может пойти на его исправление. Ныне покойный директор Государственного института искусствознания А. И. Комеч писал: «В распространенном сейчас стремлении отдать все, даже самые трудносохраняемые памятники в неконтролируемое церковное использование непонимание или намеренное пренебрежение художественными ценностями соединяется с незнанием того, сколько потеряла русская культура от варварства пользователей XVII-XIX вв., сколько сил положили лучшие представители исторической науки и краеведения в борьбе против своевольного невежества собственников, и церковных в том числе. Протестуя против очевидного тоталитарного варварства коммунистов, не надо забывать и об обычном варварстве невежественных собственников, для которых владение объектом всегда превыше его общечеловеческой, художественной, внефункциональной значимости». Можно привести, скажем, такие примеры из уже просвещённого XIX века (более древним временам предъявлять претензии как-то неудобно), когда из-за стремления к ложно понимаемому «благолепию» было уничтожено несколько средневековых фресковых ансамблей33. Лишь в конце XIX века были заложены основы культурного отношения к древним храмам. Как было отмечено в приведённой цитате, революция в своих крайностях сама доходила до хорошо известного варварства (иллюстрацией чего являются, в частности, вышеприведённые примеры по Костроме), но в общем и целом не смогла затормозить процесс, который неуклонно, не без проб и ошибок, но набирал обороты. Непреложный факт, что в советские годы было отреставрировано или даже спасено, восстановлено после войны множество первоклассных церковных памятников, причём некоторые работы не имели мировых аналогов (длившееся около двух десятилетий воссоздание росписей церкви Спаса на Ковалёве в Новгороде, превращённой фашистской артиллерией в груду осколков). Нельзя не привести такой пример: летом 1941 г., в самый трагический период войны, государство нашло средства на срочное укрепление внезапно треснувших сводов древнего Дмитриевского собора во Владимире, которые в противном случае непременно бы обрушились. В скобках замечу, что подавляющее большинство по крайней мере реставраторов архитектуры, по авторитетному свидетельству В. В. Кавельмахера, было атеистическим – искренне, а не из-за опасения «не вписаться» в принятый общественный формат. И теперь, уже на этой основе, «возвращать» церкви значимые объекты, в которые была вложена уйма квалифицированного труда и которые требуют специальных условий пользования, – это преступление перед культурой34. Сохранение таких объектов, вместо манифестации этой задачи у музея, ставится в зависимость от произвола церковного начальства. Разумеется, бывает такое начальство, которое проявляет должное понимание и добрую волю – здесь мне незачем возмущаться всеми без разбора. Так, очень бережно относится к своему чудо-собору Снетогорский монастырь во Пскове35. Но ведь может быть (и бывает!) по-другому. Яркий пример этому – царская резиденция в XVII в. Саввино-Сторожевский монастырь в подмосковном Звенигороде, переведённый в 1995 г. из музейного ведения в почти полное распоряжение РПЦ, и ставший вскоре известным из-за скандалов в связи уничтожением живописи XVIII в. в одной церкви и повреждением живописи XIX в. в другой36. То, что руководство музея не то что «без боя» (пусть обречённого на неудачу, ибо решение уже было принято), но даже с энтузиазмом сдало прекрасный монастырь церковникам, высушившим ансамбль до «евроремонтного» состояния, и куда по религиозным праздникам съезжаются «братки», чьи «крутые тачки» на виду у честного народа «освящают» «мнихи-бессеребреники» – я не сомневаюсь, получит должную оценку у потомков. К сожалению, для истории нашей родины это симптоматично, что интеллигенция порой не справляется с грузом моральной ответственности перед народом своей страны. После 1917 г. это и стране, и самой интеллигенции очень дорого обошлось. Крайне неприятный случай произошёл и после передачи РПЦ Ипатьевского монастыря, когда на территории его Нового города полностью сгорел редчайший памятник деревянной архитектуры XVIII в. – церковь из села Спас-Вёжи, изображение которой и сегодня можно встретить на сувенирной продукции, продающейся в Костроме. Музейных работников за такую халатность как минимум уволили бы с «волчьим билетом», а скорее всего, отдали бы под суд, но начальство монастыря, словно получившее заочную индульгенцию за все грехи, благополучно избежало какой бы то ни было ответственности.

В глубинке ситуация иная. Здесь преобладают памятники не захватывающие своей древностью или совершенством, а, скажем так, добротные, служащие хорошей иллюстрацией вкусов своего времени. Пожалуй, здесь наиболее важный аспект — не столько формы зданий сами по себе, сколько их (зданий) ландшафтная роль37. Без них невозможно представить исторический русский пейзаж: неразрывна их связь с той конкретной местностью, в которой каждое из них существует. Сколь ценен классический русский ландшафт, столь ценны и эти важнейшие его элементы. Сколь обширен этот ландшафт, столь многочисленны и они. Очень небольшая от общего количества доля церквей продолжала, с некоторыми перерывами, функционировать в советские годы в качестве действующих и не была разорена. Во всём Чухломском районе, кроме городской Успенской церкви, я знаю лишь один такой пример – с. Шартаново. Подобные случаи – объективно самые оптимальные для сохранности церквей в условиях местности, где лишь крайне редко мог найтись памятник, который имело смысл музеефицировать (как, например, храм погоста Бережки при усадьбе Щелыково в Островском районе38). В такой местности никто лучше, чем религиозная община, не мог позаботиться о памятнике39. Вторая, подавляющая по численности группа храмов или давным-давно была разорена и заброшена, или какое-то время использовалась в хозяйственных нуждах, но, в конце концов, тоже пришла в запустение и упадок. Как правило, никакие органы охраны памятников такими храмами не занимаются40, их очень много в сельской России, и здесь ведущая роль в их сохранении – когда такие акты имеют место быть – принадлежит церкви, в случаях возможности восстановления прихода, или местной инициативе. Любое такое восстановление храмов – безусловно благое дело, ибо никакие возможные в таких случаях издержки (скажем, чрезмерное повреждение подлинной кладки при неаккуратной вычинке, отсутствие пиетета к росписям) несопоставимы с опасностью разрушения памятника. Любое использование, пусть даже не самое тактичное к подлиннику, лучше, чем заброшенность, – это аксиома. Поэтому в провинции деятельность церкви не вызывает никакого отторжения, скорее напротив. Именно здесь открывается широкое поле для сотрудничества с церковью в деле сохранения культурного наследия России для всех тех, кому оно дорого. Как частный случай такой тенденции и можно рассматривать моё обращение за помощью к введенскому батюшке.

***

Чуть только познакомившись с ним во дворе его дома, с которого открывается изумительный вид на село Введенское с двумя храмами, я сразу же приступил к изложению дела. Поскольку я смотрел на вещи с чувством меры, не надеясь ни на какое чудо, я просил об организационной помощи в тех масштабах, которые сам мог полностью или по большей части оплатить. Я не кривил душой и действительно вёл речь лишь о заделывании рубероидом «дыры» над ангелами. Рассчитывая на пару-тройку дней, я мог бы принять у себя дома людей, если бы их нашёл батюшка. В такой форме моя просьба вызвала недоумение у о. Варфоломея: с одной стороны, он не понимал, зачем это нужно (лишь один скат, а не весь храм; какие-то росписи), а с другой, он сетовал на занятость людей. Может, сыграла свою роль и моя резковатость. Расстались несколько холодновато, батюшка записал мой телефон и обещал связаться, если вдруг что придумает, но призвал особо не рассчитывать.

Однако не прошёл я и сотни метров от его дома, как он неожиданно позвонил и предложил пообедать вместе с ним, на что я с удовольствием согласился, повернув обратно. Как это хорошо известно тем, кто в курсе, именно за трапезой невозможно скрыть, что ты атеист. При разговоре во дворе ведь речь шла исключительно о деле, а моё отношение к вере принималось априори положительным. Выяснение же за трапезой столь существенного пункта, надо думать, добавило подозрительности батюшке в мой адрес. После обеда ему довольно спешно надо было ехать в Чухлому, так что он мог меня подбросить от Введенского до поворота на Коровье. В пути беседа продолжалась в полемическом ключе. И тут, несмотря на дела в Чухломе, батюшка поворачивает в Коровье. На такое развитие сюжета я совсем не рассчитывал, ибо в храме нам пришлось вместе подниматься на трапезную, а подъём туда, как я уже писал, был сделан мною довольно опасным: я не думал, что кто-то ещё им воспользуется. За себя отвечать – это одно, а тут довелось поволноваться за другого человека, тем более, облечённого саном. Слава богу, обошлось благополучно. Батюшка осмотрел объект, ничего особенного при прощании не сказал, и, потеряв на Коровье приличное время, отправился по заждавшимся делам в Чухлому.

Моя жизнь собралась было продолжаться своим чередом, да не тут-то было. Поскольку никаких сигналов от батюшки не поступало, да и психологически я не был готов на столь скорую реакцию, в обеденное время следующего дня – первого дня осени – я направился, как обычно пешком, в «Чухломбург», что-то нужно было купить. Прошёл я всего лишь до Лукинской горы (это 10 минут пешком от Коровья), и тут навстречу несётся белый потрёпанный судьбой «Жигуль» со складной металлической лестницей на багажнике и тормозит передо мной. Хорошо, что мне довелось предварительно познакомиться: это Толя Кудинов, «правая рука» батюшки и видный деревенский работник. В начале июля мне нужно было увезти небольшой груз из Введенского в Коровье, и я пытался найти водителя, который бы на это согласился. В сельской администрации мне и дали Толин телефон, мы договорились и благополучно привезли груз на этом самом «Жигуле» в Коровье. И вот теперь наше эпизодичное знакомство обернулось важными последствиями. Узнал-то ведь меня он: у меня плохая память на лица, да и на машины. С Толей вместе ехал парень Рома, тоже каким-то образом связанный с церковными делами. Смутно соображая, что всё это значит, сажусь в машину и еду обратно в Коровье, к храму. Чуть вскоре приезжает и батюшка.

Начиная с этого момента, я фактически перешёл на положение подчинённого, ибо инициатива уже исходила не от меня; события разворачивались независимым от меня чередом, а я лишь к ним приспосабливался, добавляя скромные пожелания. Надо сказать, что это было фактором огромного облегчения для меня, ибо, во-первых, я чувствовал, что дело важно не только и даже не столько для меня, и во-вторых, добровольно подчиняться чужой воле и обстоятельствам всё-таки проще, чем самому принимать решения и держать ответственность за всё – особенно в таком деле, с которым ты в одиночку точно не справишься, но которое, ты точно знаешь, нужно делать. Я не задавал лишних вопросов, сразу как-то это осознав, и, впервые поднявшись по лёгкой привезённой Толей лестнице на четверик, принялся с самозабвением вырубать разросшиеся тут древеса и кустарники. Меня просто захватила волна эйфории: я наконец «дорвался» до того, что так долго хотел и что представлялось таким несбыточным.

Батюшка же принимал решения по ходу дела. Оказывается, он и вчера поднялся на трапезную уже имея умысел: прикинуть, хватит ли ихней лестницы или нет. Решение одного вопроса делало возможным или даже вынуждало к рассмотрению следующего, и так продолжалось вплоть до окончания работ, т. е. никакого изначально имевшегося генерального плана не было, тем более, что вопросы с финансированием тоже решались батюшкой в режиме реального времени – уверенности, что удастся найти соответствующие средства и всё получится, не было. Так вот, за осмотром южного ската следует вердикт: обнажившиеся из-за бури жерди обрешётки слишком гнилые, чтобы на них стелить рубероид, поэтому их надо заменить на что-то новое. После удаления же с низа ската всей обрешётки стало хорошо видно, насколько прогнили тут и несущие стропила (как к ним приколачивать новые доски?), а также мауэрлат. И у батюшки оформляются намерения. Я не знаю, сколько всего ему удалось найти спонсоров и кто они (я не был посвящён в эту сторону дела); я познакомился только с одним (может быть, и главным), приехавшим по просьбе батюшки на следующий день. Это Евгений Бедов, владелец мебельного производства в Чухломе. Затем приехали доски, а ещё чуть позже – кровельный металл, и завертелось нечто такое, о чём я и помыслить не мог, когда обращался за помощью к о. Варфоломею.

По прибытии досок были сразу же сделаны прочные лестницы на колокольню (т. е. на уровень верха трапезной) и на четверик, так что вертикальные перемещения уже стали осуществляться без риска для жизни. Первую неделю мы работали втроём: Толя, Рома и я; даже батюшка, в перерывах организационных хлопот, вносил трудовую лепту. За эту неделю был сначала полностью очищен от старых кровельных конструкций тот самый южный свод, под которым скрываются мои ангелы, затем здесь сделаны новые стропила, настлана обрешётка, и вот уже этот скат засверкал новым металлом. За первой неделей должен был последовать перерыв, так как батюшке нужно было уехать в Москву, да к тому же как раз на эту неделю прогноз передавал дожди. Решено было пока не обдирать металл с остальных скатов, чтобы своды во время дождя не промокали, но зато было сделано всё, чтобы южный скат закрыть полностью – пришлось это завершать под уже начинавшимся дождём. Я получил распоряжения на время перерыва, и мы расстались.

Основная моя функция, когда я временно остался один, была, конечно, сторожевая, ибо было заготовлено много стройматериала – досок, металла, здесь же была спрятана тяжёлая станция-генератор, и за всем этим мне надлежало вести дозор. Деловые же пожелания, во-первых, касались барабанов. Из сказанного выше читатель должен был понять, что к моменту начала наших работ уцелели всего две малые главки (на одной даже каким-то чудом держался крест). Их пришлось искусственно обрушить, иначе они непременно упали бы сами в ближайшие годы, и тогда вся наша работа пошла бы насмарку. Когда их обрушили, стало ясно, что угловые барабаны представляют собою пустотелые цилиндры кладки, открытые сверху. Вот эти-то полости и надо было закрыть, чтобы там не скапливался снег, туда не капал дождь и т. п. Нуждался в защите и свод главного барабана. Батюшка предлагал закрыть барабаны плоскими щитами, я же наивно надеялся, что удастся устроить пирамидальные скатные конструкции. До работ на барабанах у меня всё равно руки в перерыв не дошли, зато я выполнил другое распоряжение, которое поступило раньше и обладало приоритетом.

Какая судьба уготована в нашем предприятии трапезной, я не имел тогда ни малейшего понятия. Ещё во второй день работ с неё были сброшены остатки старой кровли: жестяные листы и сгнившие фрагменты стропил, а также лежавшая здесь большая луковица центральной главы. Ну, думал я, значит так надо в плане расчистки пути к четверику, чтобы удобно было с досками и металлом подходить. Однако за этим последовало распоряжение: заняться бортами – выступающими выше свода участками фасадных стен, на которые опиралась кровельная конструкция. Мне с трудом верилось, что на трапезной что-то удастся сделать (дай бог разобраться с четвериком!), однако, как говорится, приказ есть приказ. Метеопрогноз оправдался: несколько дней кряду шёл дождь, – и как только небо прояснилось, я приступил к этим бортам. Они очень сильно пострадали как из-за многолетнего увлажнения и вымораживания, так и из-за корней деревьев и кустарников; общий вид здесь сильно напоминал руину. А задача была –  расчистить кладку до такого уровня, с которого она становится прочной.  Вслед за удалением покрывавшей кладку дернины, древесных пеньков и корней пришлось полностью разобрать два верхних ряда кирпичей и частично третий. Также – насколько хватило времени – я сбросил толстый почвенный слой с периферийных участков свода.

Я уж заждался, когда возобновятся большие работы, и вот звонит батюшка и сообщает, что дополнительно нанимает во Введенском новых людей, они приедут оценить, что предстоит делать, и я должен теперь поскорее расчистить от всего лишнего остальные скаты четверика. Эта директива снимала бывшую до этого неопределённость, ибо восточный скат, сохранившийся лучше других, при первых обсуждениях решено было не трогать. Похоже, крыша в итоге приобретёт однообразный яркий облик…

***

Далее работа продолжалась ударными темпами почти без перерывов вплоть до самого конца. Этому способствовала совершенно необычайная для сентября погода. Обычно в это время года довольно пасмурно – по меньшей мере, погода отличается непостоянством. Нынешний же сентябрь, за исключением единственной недели – той самой, на которую приходился вынужденный перерыв – был ясным и не по-осеннему жарким. Природа возместила осенней погожестью ненастное лето, и я даже от кого-то слышал такую шутку: не было лета летом, так хоть в сентябре его увидели. Нечего и говорить, что для кровельных работ, при которых своды так или иначе пребывают некоторое время открытыми и уязвимыми для осадков, да и для труда самого по себе это было очень благоприятное обстоятельство.

Рома к этому времени уехал на заработки, зато теперь на храме стучала молотками, ревела бензопилами, звенела болгаркой, можно сказать, целая бригада: в иные дни было до 8-ми человек. Установился своего рода распорядок дня. В начале 9-го часа утра к храму подъезжала первая машина, а чуть позже к ней присоединялся белый «Жигуль» Толи. Я, к стыду своему, в это время ещё спал – такой у меня суточный ритм, и меня или будил звук мотора, и я сонным глазом в окно наблюдал за появлением у храма машин, или вовсе, просыпаясь и выглядывая в окно, я уже заставал там людей за делом. «Накушавшись  чаю» и придя в себя, я сам отправлялся на подмогу. Примерно к часу дня привозил обед батюшка. Поначалу, ещё до недельного перерыва, имели место попытки приготовления еды в моём доме, однако у меня лишь одна электроплитка, и батюшка решил, что будет намного проще, если он будет готовить обед у себя и в таком виде доставлять его в Коровье. Это освободило меня от многих хлопот, и к тому же я должен сказать, что в это время я питался так, как я не могу позволить себе в одиночку. Более того, батюшка исправил бывший в моём доме недостаток в тарелках, стаканах и столовых приборах, и теперь всё это завелось у меня в избытке. Однако, всё равно пространства в квартире не хватало, и для обеда приходилось разделяться на две группы. За обедом (моя очередь была во второй группе) нередко следовал идеологический диспут с батюшкой, по итогам которого мы вырабатывали мудрое решение, как нам общаться друг с другом дальше, однако оно всё равно соблюдалось плохо, и нам порою приходилось взаимно извиняться. После обеда совместные работы продолжались до вечера, до отъезда введенских тружеников, я же потом какое-то время оставался на крыше один, встречая на ней великолепные закаты. Однако не закаты были тому причиной, а моя инициатива, принявшись за которую, я уже не мог отступить и был вынужден её заканчивать в условиях, когда время «поджимало».

События стали развиваться очень быстро – гораздо быстрее того размеренного темпа, когда мы малым составом только начали. Собравшаяся теперь разношёрстная бригада бойко взялась за остальные скаты четверика, начиная с восточного и продолжая против часовой стрелки, при этом сразу же часть сил была задействована на трапезной. Решение о том, как делать крышу на трапезной, пришло не сразу; к совету даже привлекался человек, заставший храм ещё в целости. Сначала предполагалось установить горизонтальные поперечные балки (с одной стены на другую) по образцу прежней стропильной системы. Однако, во-первых, для этого нужны были 9-метровые брёвна (именно такова ширина трапезной), а во-вторых, требовался кран, чтобы поднять их наверх. В конце концов, сошлись на варианте, который позволял обойтись наличными материалами и силами. Этот вариант заключался в следующем. Предварительно борта (те самые, которые я чистил в перерыве), где требовалось, были надложены новым кирпичом для создания горизонтали, на которую укладывались брусья-мауэрлаты, скреплявшиеся с кладкой при помощи анкеров. Только лишь эти мауэрлаты послужили опорой для  Λ-образных стропил, снабжавшихся для жёсткости ригелями (делавших стропила А-образными).

Я же очутился в стороне (точнее говоря – на высоте) от всей этой сутолоки, взяв себе отдельную задачу. Меня не оставляла мысль всё-таки покрыть барабаны, особенно центральный. Ну просто негоже было его чем-то не увенчать, иначе пострадал бы самый вид церкви, прежде всего силуэт. Церковь без купола – всё равно что птица без крыльев, люстра без лампочки или ракета без боеголовки. Вот и взялся я мастерить пирамидальную 8-мигранную (по числу граней барабана) конструкцию. Можно сказать, что это мой скромный персональный вклад в новый облик церкви. Похоже даже, что никто, кроме меня, на центральный барабан и не забирался. Так что я имел привилегию наблюдать за восхитительными картинами, открывавшимися со столь высокой позиции. Впрочем, наслаждаться видами особо не было времени, ибо взятая мною работа стала затягиваться сверх ожидания, а дела на четверике побежали с непостижимой быстротой, так что я рисковал утратить самую опору для своей лестницы, т. е. доступ на купол, до завершения своего намерения. Вот и пришлось немного понервничать, к тому же под конец потребовались операции, плохо совместимые со спешкой по соображениям безопасности – высота, как-никак41. К счастью, мне помогли с нарезкой металла болгаркой – только так удалось управиться. Правда, результат получился не вполне удовлетворительный: с некоторых ракурсов хорошо видно, что моя пирамидка нахлобучена криво. В оправдание могу сказать, что ставка была сделана прежде всего на функциональность (чтобы не протекало), и что с главных ракурсов (со стороны подъездов к селу) изъяны не бросаются в глаза. Остальные барабаны пришлось закрывать Толе (я бы не успел), и уже без вариантов – простыми плоскими щитами. Мне удалось лишь настоять на том, чтобы вместо недолговечного рубероида батюшка позволил взять на это дело несколько листов металла из «основного фонда»42. К тому моменту, как Толя принялся за щиты, уже была в разгаре настилка листов на восточном и северном скатах, так что её пришлось приостановить, пока не были закрыты оба восточных барабанчика. Толя это сделал весьма оперативно.

После того, как я закончил с куполом и у меня отлегло на душе, долго думать, чем именно себя дальше занять, не пришлось. Вводился в действие заключительный акт, хронологически наложившийся на завершение предыдущего. В принципе, наступление каждого нового этапа было и неожиданностью, и большой радостью для меня. Вот и теперь – на грузовике-ГАЗе приехали леса. Леса незаменимы для подъёма на крышу алтаря. И сценарий теперь приобретает логическую завершённость. Лишь бы ничто не помешало его реализации! Шутка ли: ещё не полностью был закрыт четверик, только-только начали устанавливаться стропила на трапезной, а часть сил уже снимается и перебрасывается на новый участок. На алтаре выпало работать только товарищам из близкого круга батюшки: Толе, Диме, Роме, вернувшемуся с заработков и присоединившемуся к нам «под занавес», – ну и мне, грешному. Толя собирает леса, действуя сам и давая распоряжения, как человек, для которого эта работа вполне привычна. 5-тиярусная конструкция соответствует 10-ти м. И совершенно новые впечатления: тоже высота, но виды другие; вместо села и дальних просторов – лес кладбища, кроны деревьев которого поднимаются выше самого храма. Одна близкая и высокая ёлка так и вовсе касается своими лапами алтарной крыши. Спокойная и пока ещё тёплая осень, тишина и благодать. Повторяется уже ставшая привычной схема действий: сначала удаляется весь хлам с повреждённой части кровли, в том числе упавшая главка, несколько лет назад эту кровлю и продавившая, и затем решается судьба более или менее уцелевшей части. Поскольку над алтарём устроен треугольный фронтончик – воротиловский изыск, – кровельная конструкция здесь включает т. н. «кукушку» и довольно сложна. К счастью, именно здесь, при «кукушке», хорошо сохранились стропила, и их решено было не трогать. Это и послужило важнейшем фактором нашего успеха на алтаре, существенно сэкономив нам силы. Более нигде на всём храме мы не оставили несущие элементы предыдущей кровли, только тут – над конховой частью алтаря.  Нужно было лишь кое-где укрепить уцелевший стропильный конгломерат, затем вставить между ним и четвериком три новые А-образные стропилины и покрыть всё вместе обрешёткой.

До тех пор, пока дело не дошло до настилки металла, алтарный свод был обнажённым, а ведь сентябрь подходит к концу, и хорошая погода стоит уже подозрительно долго, так что когда наконец небо стало заволакиваться пеленою лёгких туч, мне довелось поволноваться за судьбу потухшей, но всё ещё читающейся «Тайной вечери» в интерьере – как прежде я беспокоился из-за своих ангелов. Одною ночью даже поморосило, но провидение всё же уберегло наш алтарь, отложив существенную переориентацию погоды вплоть до завершения всех работ. Коллектив, закрывавший трапезную, управился ранее нас, и ощущение многолюдного большого предприятия сразу же спало, а мы остались последними. На нашу долю выпало и счастье осознать победу. Батюшка даже привёз к финальной трапезе бутылку вина, и все, кто хотел, получили возможность сказать торжественную речь. Батюшка в том, что всё удалось, видел реализацию божественной воли, я же поблагодарил всех собравшихся и выпил за союз верующих и «беспартийных».  За лесами и прочим инвентарём на другой день приехал грузовик, после чего я вновь остался один.

Как ни стремительно пролетел за только что описанными хлопотами сентябрь, всё же я успел привыкнуть к установившемуся ритму, и когда он пресёкся, наступило тяжело переживающееся переходное состояние – возможно, оно многим знакомо, когда резко приходится менять привычки и образ жизни, или когда напряжённое ожидание чего-то, делающее жизнь целеустремлённой и яркой, вдруг исчезает по причине достижения этого «чего-то», и наступает своего рода апатия. А тут ещё и погода подыграла, вместо одной крайности – сухости и аномальной для сентября жары – ударившись в другую: уже 7 октября начал падать снег, и не слегка и сразу же тая, а весьма основательно, покрывши за 3 дня землю довольно густым покровом. Необычайное зрелище было при ещё не полностью облетевших деревьях, зелёных кустах сирени, цветущих осенних цветах. А у меня ведь ещё много забот, к которым пройденный большой этап меня вынуждал по принципу «сказал А, говори Б».

Недопустимо, конечно же, было бы оставлять образовавшееся вокруг храма месиво из сброшенного сверху старья – это и некрасиво, и небезопасно из-за торчавших гвоздей. Но к этому я приступил позднее, а в первую очередь я занялся заколачиванием окон храма полиэтиленом. Мысль об этом была вполне естественной, ибо очень странно было бы защитить храм сверху дорогой красивой крышей и по-прежнему позволять залетать внутрь дождю и снегу, в то время как исправить сие несоответствие – сущий пустяк по сравнению с крышей. Выполнение этой несложной задачи, правда, сильно затянулось против ожидания. Грустновато всё же после пережитого опыта совместной работы очутиться одному. Справившись с окнами, я смог насладиться замкнутостью интерьера – тем качеством, которого ему явно не хватало прежде. Помимо этого, я счёл нужным сделать прочную постоянную лестницу для того, чтобы забираться на свод трапезной (и оттуда на колокольню), – в той самой шахте в притворе, где некогда находилась винтовая лестница и где я сделал первый шаткий подъём, по которому пришлось подниматься батюшке при ознакомительном визите. Шахта в последнее время была пустой, зияя при взгляде в проём рядом со входом в верхний храм, и поэтому опасной. Теперь же я перекрыл в этом уровне шахту мостком, а в проём вставил прочную закрывающуюся дверь. В итоге были соблюдены требования безопасности, а подъём наверх стал и комфортным. Он так или иначе необходим, чтобы следить за состоянием кровли трапезной и оперативно реагировать, если будут какие-то неполадки. Да и свободный доступ на колокольню – весьма привлекательная штука. Кстати, после того, как я соорудил внутри здания только что упомянутую лестницу, отпала нужда в приставной внешней лестнице, использовавшейся при кровельных работах. Её я затащил на колокольню, и в колокольне теперь можно забираться на самый ярус звона – давно, правда, лишившийся перекрытия, на котором стояли звонари. И если уж не расхаживать там, то просто подняться на высоту и обозревать оттуда окрестности теперь стало доступно. Для меня это своего рода дополнительное вознаграждение за перенесённые труды.

Лишь закончив всё, что планировалось собственно для храма, я взялся за наведение порядка у его стен. Это произошло весьма своевременно – у меня были лишь три дня до того, как неожиданно (я не всегда слежу за прогнозом) повалил снег, и завершать уборку завалов сброшенного с крыши старья пришлось уже во вполне зимних условиях…

Идея создания этого сочинения пришла мне в голову ещё в разгаре тех работ, которые я должен был сделать сам после обновления кровли. Всё то время, что я обдумывал и писал эти страницы, я продолжал заниматься храмом и жить рядом с ним. К слову сказать, я прежде никогда так долго кряду не оставался в Коровье. За это время мне повезло существенно продвинуться в обживании дома, который прежде был почти пустым, а теперь в нём появилось некоторое подобие уюта, что вряд ли бы получилось при иных обстоятельствах. Так что, образно выражаясь, не только я позаботился о храме, но и он обо мне. Возвышенное дело оборачивается ещё и полезным бытовым следствием. Вот как бывает в этой жизни!

Мне бы хотелось, чтобы читатели увидели в моём изложении нечто большее, чем частную историю, занимательную саму по себе. Если бы это было так, я не решился бы её напечатать, хотя бы в силу того, что о. Варфоломей избегает публичности – то ли из скромности, то ли по каким иным причинам, но это его право, так что если я в чём-то его нарушил, предав гласности что-то лишнее, то прошу у батюшки прощения. Да я и сам такой: у меня, например, никогда не возникало потребности поведать urbi et orbi о моей деятельности в Пахтине из-за глубоко личного отношения к нему. В случае же с Коровским храмом я считаю очень важным рассказать о том, что теперь чувствую, знаю, сделал в связи с ним, и веские причины для этого должны извинить в глазах батюшки мою чрезмерную болтливость.

Во-первых, мои поверхностные наблюдения, на которые меня вдохновили наши работы на крыше, позволяют сделать вывод об особой ценности Коровского храма – хотя бы в масштабах Костромской области. Я просто не имею права так эгоистично «личностно присвоить» храм, как я это сделал с созданным мною уютным мирком в Пахтине. Между национальным достоянием и реализацией моих собственных фантазий всё-таки огромная дистанция. Возможно, – я искренне надеюсь на это, – найдутся профессиональные искусствоведы, которым мои наблюдения покажутся интересными, и они смогут их уточнить или развить. Во-вторых, я считаю наш опыт очень позитивным примером, достойным распространения. Сейчас общество расколото по идейным установкам, и крайне важно показать, что соотечественники могут и должны забыть о разногласиях, объединяясь для важного дела. К самому этому делу я и хочу призвать – пусть оно станет платформой для согласия43. Я глубоко благодарен тем людям, которые совершили пожертвования для нашего храма. Это тоже очень оптимистичное обстоятельство. Быть может, пример жертвователей и такого замечательного организатора, как о. Варфоломей, ещё кого-то вдохновит на аналогичные деяния. Заброшенных, разрушающихся храмов у нас ведь очень много.

И самый первый, вернейший кандидат на такую заботу – Спасо-Преображенский собор в Чухломском кремле. Много ведь не надо – достаточно хотя бы обновить кровлю, как мы сделали в Коровье,  – это остановит разрушение и без того изуродованного в советские годы храма, которое особенно прогрессирует в последнее время. Такое мероприятие было бы несопоставимо полезнее и гораздо дешевле, чем «воссоздание» часовни на площади перед зданием администрации («Белым домом»). Но для этого нужно, чтобы сердце скорбело о подлинном историческом сокровище (беда которого заключается в том, что оно неприметно в современной застройке), а не помышляло о показном «благодеянии».  Ибо  планирующееся выделение средств на строительство абсолютно нового объекта44 смотрится странно на фоне крайне плачевного состояния старинного городского собора.

Мы почему-то охотно сетуем на утраты русской культуры в годы «воинствующего атеизма», но при этом остаёмся халатно равнодушны, если нам предоставляется возможность повлиять на судьбу того или иного памятника ныне. Например, минувшим летом в Чухломе при проведении ремонтных работ в одном доме (замене подгнивших нижних венцов) были обнаружены 2 мраморных надгробия в его фундаменте. Хозяин дома, узнав об этом, естественно, не захотел продолжать жить на надгробиях, и попросил их оттуда убрать. Встал вопрос: что же с ними делать дальше? Работники, на мой взгляд, поступили грамотно и сделали всё, что могли. Они дали знать музею и обратились к администрации кладбища. Ни с той, ни с другой стороны содействия они не получили, и, будучи вынуждены надгробия куда-то увозить, выгрузили их у заброшенной часовни в одной из ближних к Чухломе деревень, предварительно сфотографировав. Я никого не хочу винить, ситуация ведь нестандартная и формально ни к чему не обязывавшая. А вот теперь сообщаю, – если с памятниками что-то случится, чтобы сведения о них не пропали, – что первый из них принадлежал крестьянину деревни Стёпаново Евгению Яковлевичу Боброву (умер предп. в 1890 г.), а второй – крестьянину деревни Тимофеевской Матвею Дмитриевичу Шорину (умер в 1877 г., жил 64 года), причём ближайших родственников и того, и другого без труда можно обнаружить на чухломском кладбище, где сохранились памятники Ивана Евгеньевича Боброва45 (умер в 1911 г., жил 66 лет) и Анны Терентьевны Шориной (скончалась в 1881 г., жила 65 лет). Очевидно, фигурирующие на первых надгробиях лица были погребены рядом с фигурирующими во вторых, но варварское изъятие мраморных памятников для бытовых нужд действовало избирательно. Так почему же неожиданно обретённые фрагменты родной истории не вернуть на законное место? Ну хорошо, предположим, администрация кладбища ни в какую не захочет, так что – неужели в центре города не найдётся клочка земли, где бы их можно было надёжно сохранить? Зачем они лежат теперь в той деревне, с которой обозначенные лица никак не связаны? Если кого-то отталкивает такая тематика, то сообщаю (не говоря уже об интересе потомков), что, во-первых, надгробия с эпитафиями считаются важным историческим источником46, а во-вторых, существуют примеры практики (например, в Подмосковье), когда ценные старинные надгробия, с которыми на современных погостах порою обращаются, как к мешающим глыбам, в целях их сохранения перевозятся в надёжное место, к тому или иному действующему храму, издаются об этом проспекты, пишутся статьи и т. п. Иначе где она, «любовь к родному пепелищу…», с которой я начал свою заметку? К счастью, ничего непоправимого с нашими двумя надгробиями пока не произошло, и я надеюсь, что ошибка будет исправлена. Даже лично готов в этом участвовать.

В заключение я хочу поблагодарить всех лиц из с. Введенское, трудившихся на крыше нашего храма, и всех жителей с. Коровье (в т. ч. персонально Игоря Розанова), внёсших лепту в сбор средств для этого дела.

Коровье, октябрь-ноябрь 2015 г.

Примечания:

1  Доказать это очень просто: достаточно увидеть, сколь активно религиозные идеологи эксплуатируют приязнь народа к своим историческим памятникам (т. е. не пробуждая её, а именно отталкиваясь от неё как от факта!), направляя это стремление в нужное им русло. Идеологов поддерживают практики: церковь стремится распоряжаться наиболее древними, глубоко впечатляющими храмами, чтобы поставить их воздействие себе на службу. Налицо один из классических случаев подмены понятий, попытка обосновать крайне искусственное и реакционное построение здоровым чувством, не нуждающимся ни в каком обосновании. В данном случае это чувство является одним из стержневых условий существования любой нации: без него нация попросту не жизнеспособна. Применяя эволюционный подход,  легко сделать вывод, что у живой нации в силу самого факта её бытия это чувство достаточно развито.  И чтобы убить нацию, достаточно такое чувство или пищу для него устранить. Это прекрасно понимали наши враги. Например, один из фашистских идеологов в своей инструкции писал: «Достаточно уничтожить памятники культуры народа, чтобы он уже во втором поколении перестал существовать как самостоятельная нация. Не оставлять без внимания ни один мало-мальски приметный музей, архив, собор, церковь». Курсив мой.
2   Если условно принять (в соответствии с устоявшейся традицией) за время основания населённого пункта год его первого письменного упоминания, то Пахтину в уходящем году исполнилось 400 лет: деревня значится в Дозорной книге 1615 г. Но очевидно, что деревня существовала и до этого. Таким образом, она пережила Смутное время, но не уцелела в перипетиях века XX-го.
3   «…один из тех домиков, которые в здешней лесной местности ничего не стоят, но, однако,  дают кров.» – Н. С. Лесков, «Однодум». Сказано как раз про нашу местность.
4   Показательно, что на карте Костромской губернии 1822 года, доступной в Интернете, из всей коровской округи показано лишь Ивановское, причём как село, т. е. усадьба и Коровье фактически смешались. То же самое восприятие отражено во встречающихся упоминаниях моей Троицкой церкви как церкви в Тимошине (усадьба, находящаяся примерно в 1 км от Троицы).
5   Правда, к моменту строительства Коровской церкви Николай Петрович владел Ивановским всего лишь 3 года, но сам факт его последующего долгого проживания в Ивановском говорит о прочности намерений и возможностей.
6   Это предположение подтвердил коровский старожил А. Карепин, причём без каких бы то ни было наводящих вопросов с моей стороны. С его слов, сначала памятники сдвинули в одну кучу, чтобы они не мешали движению грузовиков вокруг церкви, когда в её верхнем этаже был зерносклад, а внизу работала сельская электростанция. Потом председатель колхоза Василий Горячев распорядился лермонтовские надгробия (их было не менее 6-ти) привезти к ферме, фундамент которой заливали рабочие-молдаване.
7    Любопытное материальное свидетельство богатства этой усадьбы я нашёл в заброшенном доме одной из соседних с Введенским деревень. Это сохранившаяся на 2/3, и потому никому из многочисленных «посетителей» пустого дома не приглянувшаяся, фарфоровая тарелка  XVIII в., предположительно подмосковного завода Гарднера. Производство русского фарфора тогда только-только было налажено, и он стоил хоть и дешевле немецких аналогов, которых он копировал, но всё равно очень дорого. Откуда ещё, кроме как из разгромленной после революции усадьбы, могла очутиться в обыкновенном крестьянском доме первой половины XX века эта тарелка, мне не приходит в голову.
8   Завершение коровской колокольни спереди частично лишилось кровельного покрытия, и если приглядеться к обнажившейся кладке, то кажется, что здесь были повторены и своеобразные уступчатые ниши на каждой из четырёх сторон – в Костроме они были открытыми, а в Коровье их хоть и выложили, но упрятали под кровельную обшивку. Быть может, это главная причина, почему до сих пор никому не пришло в голову связать Коровье с костромским Петром и Павлом, хотя изображения обоих храмов можно встретить буквально на одной страничке в Интернете. Скорее всего, дело тут также в том, что церковь Петра и Павла сфотографирована крупным планом с востока и издалека с севера, в то время как Коровский храм лучше всего обозрим с запада – так его обычно и фотографируют (для костромского храма это соответствует виду с противоположного берега Волги, снятому, например, Прокудиным-Горским, но на столь дальних планах детали совсем не различимы).  Надо хорошо знать памятник лично, привыкнуть к нему, чтобы хватило мимолётного взгляда на изображение утраченной костромской церкви для осознания тесного родства.
9   Кажется, я догадываюсь, в чём тут дело. При строительстве храма в оконные проёмы были сразу вмонтированы металлические сетки, и когда ещё не было появившейся в нач. XX в. лестницы всхода (до сооружения которой в центре западного фасада во втором ярусе было окно), проём на северном фасаде давал единственную возможность поднять в верхний храм половые доски, детали иконостаса, иконы и вообще любые крупные предметы, которые невозможно было нести по винтовой лестнице в притворе.
10   На первый взгляд, это утверждение может показаться натяжкой (по отношению к колокольне Ильинской церкви села Яковлевского Костромского р-на). Однако надо иметь в виду, что «чистый» проект кремлёвской колокольни  – это проект, совершенно невообразимый для села по богатству, масштабам, сложности архитектуры. Конечно, колокольня в Яковлевском иных пропорций и гораздо скромнее по оформлению. Как я интерпретирую ситуацию, впоследствии зодчий оказался не вполне довольным достигнутым в Яковлевском результатом: как-то неубедительно угадывался в яковлевской колокольне проект-первооснова.  И вот много-много лет спустя, в 1830-е, строятся две одинаковые колокольни в Чухломском уезде: в сс. Введенское и Лаврентьевское… См. примечание 12.
11   Есть всё же случаи, когда колокольню не успели пристроить – например, в Турдеевском погосте (ныне с. Федьково) на севере  Чухломского района.
12   Только сейчас, открывши для себя подробно творчество Воротилова, я неожиданно по-новому взглянул на эту колокольню, к чему и вас призываю. Надеюсь, и вы вслед за мной испытаете чувство удивления. А мне так и хочется воскликнуть: да вот же она, колокольня костромского кремля в провинциальном исполнении!!!
Суть мне здесь видится в том, что зодчий избрал путь редукции членений и сокращения масштаба по отношению к кремлёвской колокольне, и за счёт этого ему удалось более убедительно воспроизвести дух последней, чем в Яковлевском. По крайней мере, ориентация Введенской колокольни на костромскую мне представляется бесспорной. Чтобы убедиться в этом, достаточно задаться простым вопросом: а какой ещё памятник  можно поставить рядом с  Введенской колокольней?..
Любопытно также, что снова мы сталкиваемся с ситуацией повторного применения одного и того же, и очень хорошего проекта. Тяжело поверить, хоть это и отдаёт какой-то мистикой, что совпадение случайно. Но факт остаётся фактом: других примеров буквального повторения церковных зданий не только в масштабах Чухломского, но и совокупности соседних районов нет (по крайней мере, мне они не известны). Так что две приведённые пары выглядят совершенно изолированно, и вот теперь оказывается, что между ними, хоть и они и разделены почти полувеком, можно предполагать связь.
А эпизоды пристройки Воротиловым колоколен к уже существовавшим храмам были для него обычной практикой, причём и он не очень-то считался со стилистикой этих храмов, а ярко проявлял свою творческую индивидуальность. Во Введенском-Лаврентьевском мы имеем дело со временем гораздо позднее смерти зодчего, но наследственность ведь показательна! Честное слово, когда я приводил этот пример, я и не подозревал, что он так близко коснётся темы нашего повествования.
13   Несомненно, однако, что строительство притвора было обусловлено в первую очередь причиной функционального свойства, а именно желанием увеличить площадь трапезной.
14   Экономия дров – очевидно, нужда, более свойственная городу, потому что в город дрова нужно привозить издалека.
15   А ведь от этого можно было и отказаться, сохранив внешние композиционные достоинства, –  в этом убеждает пример Успенской церкви с. Романово в Судиславском р-не (фактически – в окрестностях Костромы).  По всей видимости, и этот храм, выстроенный около 1800 г., связан с наследием Воротилова. Может даже, здесь работал тот же коллектив, что и в Коровье.
16   Очень любопытен необычайный пример широкой, но при этом весьма короткой трапезной у Богородицкой церкви исчезнувшего с. Озарникова, расположенной у дороги Чухлома-Судай и недавно взятой под опёку. Такая трапезная, вкупе с другими особенностями проекта, была, несомненно, применена для создания ярко выраженного художественного эффекта у целого. К сожалению, по натуре сейчас проследить это невозможно, ибо храм сохранился со значительными утратами. Боже мой, насколько это интересно – обнаруживать факты живого, высококачественного творчества в сфере даже рядового сельского храмоздательства, и насколько себя обедняют сторонники чисто религиозного взгляда на церковные здания, обычно не чувствительные к подобным фактам, да и ко много чему ещё.
Мне в плане только что сказанного вспоминается Крестовоздвиженская церковь в Иркутске (1758), по стилистике представляющая собой причудливую смесь барочного православного храма с… буддийской пагодой, что, учитывая географическое положение Иркутска и связи иркутского купечества, вполне закономерно. Кроме того, это единственный храм не то что в городе, но и во всей Сибири, сохранивший подлинное убранство интерьера XVIII в. Словом, памятник чрезвычайно яркий. При посещении этого храма в «неурочное» время (т. е. в отсутствие богослужения) сталкиваешься с ворчащей смотрительницей: дескать, приходят тут всякие – «как в музей» (какой ужас! как будто этого нужно стыдиться). Причём это довольно-таки характерное отношение находилось в вопиющем несоответствии с исключительной нестандартностью самого памятника. С тем же самым отношением и тем же самым контрастом я столкнулся при визите в древний собор Евфросиниева монастыря в Полоцке, где за последние годы – чудо из чудес! – был расчищен уникальный по сохранности ансамбль росписей XII в.
17   Были и совершенно иные способы проявления той же тенденции. Так, в одноэтажной Ратной церкви Старочеркасской станицы обычной высоты трапезная сопровождается очень низкой колокольней и мощным центральным объёмом.
18 Для нынешних восстановительных работ на кровле это чрезвычайно благоприятный момент. Будь наша трапезная обычной, над ней совершенно точно не удалось бы нынче возвести новую крышу – это была бы задача для иного уровня технических, материальных и временных ресурсов.
19   Вероятно, свою роль сыграло образование на территории Бовыкинского прихода общины «Любовь братства», вдохновлённой дьяконом Николаем Поповым. В 1848 г. священник той же церкви и благочинный составили на дьякона донос в полицейское ведомство (!). Из-за такого нарушения субординации дело Николая Попова получило большой резонанс, дойдя вплоть до министра внутренних дел, Секретного комитета по делам раскола, обер-прокурора Синода и самого царя. Лишь по материалам следственного дела, найденным д. ист. н. А. И. Клибановым, мы и знаем об этой общине. Община «Любовь братства» основывалась на раннехристианских идеалах: отказ от индивидуального владения имуществом, совместное ведение хозяйства, коллективная ответственность в повинностях перед земными властями, полное послушание у духовного наставника, ревность в соблюдении обрядов, особая этика внутри братства и пр., причём в хозяйственном отношении община оказалась более крепкой, чем окружающее крестьянство. Костромской епископ Иустин счёл Попова при личной беседе «вовсе безвинным» и даже достойным поощрения, но всё же имел некоторые опасения и даже обратился к губернскому начальству с просьбой о негласном расследовании. Преосвященный Иустин, по-видимому, был искренним человеком и не очень искусным политиком, и это вместе с тем, что чиновники МВД неизменно оказывались в данном деле более информированными, чем Синод, вызвало перевод Иустина на другую кафедру. На судебном разбирательстве, несмотря на заинтересованность следователей МВД, обвинить дьякона-«смутьяна» не удалось – духовные власти его отстояли, но отправили при этом в отдалённый глухой приход. См. об этом: http://gazetakifa.ru/content/view/4638/   – а также основную публикацию о «деле Попова»: Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. XIX век – М.: Наука, 1978. Эта весьма интересная книга также доступна в интернете.
О дальнейшем положении в бовыкинском приходе ничего не сообщается, но вряд ли многолетняя деятельность дьякона осталась бесследной: быть может, часть прихода продолжала соблюдать братские отношения и перешла в оппозицию официальной церкви. Вот потому-то и нужды расширять здание храма не было.
20   Вероятно, сказалось и то обстоятельство, что последняя кровля настилалась в раннесоветское время (а именно, после пожара 1920 г.), когда общее ощущение жизни было нестабильным.
21   Такое соотношение могло сложиться лишь в том случае, если о нём специально заботились, т. е. выраставшие до определённой высоты деревья своевременно вырубались.
22   Любопытно, что ровно год спустя, день в день, царь присутствовал ещё в одном известном мне храме – Воскресенском Войсковом соборе в Старочеркасске. Произошло это незадолго до его скоропостижной кончины. Память о визите царя была увековечена самым необычайным способом из всех, которые я видел. Металлическая плита с памятной надписью была вмонтирована в пол храма в том конкретно месте, где молился царь. Вообще, этот собор является идеальным примером непринуждённой музеефикации самых замечательных сюжетов, с ним связанных – это просто сокровищница для любителей истории.
23   Не так давно на уличном фасаде Благовещенского собора в Галиче, ныне хлебопекарне, установлена соответствующая мемориальная доска.
24  Тут я ошибся. Яркий пример обратному – Михаил Баранов, бывший в 1997-2010 гг. монахом Григорием в Новосибирской епархии РПЦ МП. Порвав с религией отношения, М. Баранов основал проект «Расцерковление» (www.rascerkovlenie.ru) в помощь людям, желающим избавиться от православной зависимости. Он женился и сейчас уже воспитывает ребёнка. И каких только проклятий ему не довелось услышать со стороны церковников – вплоть до того, что ребёнок (уж он-то в чём виноват?) родится больным и останется инвалидом. Что ж, церковь лишний раз продемонстрировала, что никакой христианской сущности в ней не осталось.
25 Немного слукавив (потому что логическая структура моего высказывания несколько иная), можно сказать, что это всего лишь перефразирование евангельской этической максимы: поступай с другими так же, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.
26   Глубоко несправедливо, что у нас есть закон о защите чувств верующих, но почему-то нет симметричного закона – об уважении к чувствам неверующих. Это, безусловно, упущение для демократической светской страны, коей декларирует себя Россия. Хочется верить, что оно будет исправлено. Достаточно одного-единственного положения: любой гражданин имеет право не подвергаться религиозной пропаганде в частном разговоре, если он ясно выразит своё нежелание быть объектом такой пропаганды. Действовать это положение должно в том числе на объектах РПЦ как гарантия свободного, ничем не стесняемого доступа граждан к национальным культурным сокровищам, находящимся в пользовании церкви. Я думаю, вряд ли нормальным людям придёт в голову реально применить такой закон, но для психологического комфорта рядовых неверующих и социального равновесия само его наличие очень важно. Нарушителям – какое-нибудь символическое наказание, например, штраф в виде трёх шоколадок. Закон о неверующих будет признаком нашего морального превосходства, например, над нашими «партнёрами» — США, где налицо дискриминация неверующих: так, в некоторых штатах атеистов не принимают на государственную службу, а президент публично заявляет, что атеист не может быть признан патриотом.
27   С точки зрения этологии, одна из функций религии – создание идентификационной системы для отделения «своих» от «чужих», причём последняя потребность врождённая у человека. В этом плане религия ничем не отличается от содружества фанатов той или иной футбольной команды с их расцветкой шарфов, кричалками и т. п. На примере этих фанатов и столкновений между ними особенно легко показать, сколь случайными и никак не связанными с сущностью предметов могут быть опознавательные маркёры, что вовсе не мешает распределению людей по разным фан-клубам.  Подобные механизмы работают и при распределении людей по конфессиям (наиболее существенным здесь представляется механизм трансляции от родителей к детям, ибо детская психика наиболее восприимчива к подобным воздействиям). В силу отмеченного идентификационного аспекта конфессиональных признаков верующий одной конфессии склонен агрессивнее относиться к верующему иной конфессии и атеисту (опознаваемым как «чужие»), чем атеист к верующему, если только атеист, в чистом виде лишённый столь же чётких маркёров, сам не «заражён» какой-нибудь «манией», что для современного безбожника следует признать скорее исключением. Это надо иметь в виду нашим политикам, безответственно разглагольствующим о «мирном сосуществовании» разных религий, на самом деле всегда чреватом агрессией. Конфессии мирно сосуществуют лишь постольку, поскольку в обществе доминирует фактический атеизм, пусть и не всегда манифестируемый, и общая светская культура. Это уже пусть примут к сведению те, кто ругает атеистов. Лучше всего, если упомянутая потребность реализуется в виде патриотизма, не исключающего возможности дружбы между людьми разных стран на основе высокой культуры и общих норм морали, которые и выступают как расширенные критерии для «своих».
28   При этом, конечно, нужно «делать скидку» на естественное разнообразие в людской популяции. Я допускаю, что имеется очень небольшой процент людей, в силу той или иной причины нуждающихся в религии – не с точки зрения обряда (таких-то как раз довольно много, причём для нужды этого рода церковный обряд легкозаменим без ущерба для психики), а с точки зрения глубокого влияния на личность. Людьми этого рода раньше была богата русская глубинка, и, бывало, наиболее яркие из них становились прототипами положительных персонажей художественной литературы (наиболее внимательным к ним был, по-моему, Лесков). Но они были органичны именно для прежнего строя жизни, а время не вернёшь вспять, и сейчас колоритные персонажи такого рода столь же немыслимы, как птеродактили в стае голубей. Если люди, которых я подразумеваю в этой сноске, разуверятся в религии, то, быть может, в их душах образуется пустота, которую они ничем не смогут заполнить и тогда будут глубоко несчастны. По отношению к таким людям приходится быть терпимым (это легко, ибо их характерная черта – незлобивость) или исходить из принципа «ложь во спасение».
К слову, жена Ч. Дарвина Эмма была глубоко верующим человеком, что не помешало им прожить в любви всю жизнь. Автор аргумента, убийственного для религиозных воззрений, никогда публично не критиковал религию, причём, возможно, именно из-за опасения огорчить жену. Вскоре после свадьбы Эмма написала Дарвину письмо, в котором она подробно рассказывала о своей вере. Дарвин много переживал по этому поводу, но никогда не стремился переубедить Эмму. Письмо сохранилось в его архиве со следующей припиской: «Когда меня не станет, знай, что я много раз целовал это письмо и плакал над ним». Данный сюжет фигурирует в фильме Р. Докинза «Гений Чарльза Дарвина»  (2008 г.).
29   Как раз во время работ на храме мне в голову пришло такое сравнение. Предположим, композитор или художник, вдохновлённый любовью к женщине, сочинил замечательную симфонию или написал великолепный пейзаж. Объект его страсти, по причине прошествия пары-тройки веков, вы не имеете чести знать лично; может быть, даже портрета этой дамы до нас не дошло. Итак, у вас нет даже возможности иметь тот же источник воодушевления, но это не мешает вам ясно чувствовать, как прекрасна музыка или картина. Разве что, когда вы переживаете своё собственное состояние влюблённости, вы можете особенно остро воспринимать искусство. Но это состояние скоротечно, в то время как потребность в прекрасном постоянна. Если иметь в виду не только телесную пищу, но и духовную (не хлебом же единым…), то можно выразиться народной пословицей: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.
30   Это не моя мысль – её можно найти в предисловии почти всякой советской книги, посвящённой старым русским городам или древнерусскому искусству. В современных книгах так не напишут, считая подобные мысли вульгарными. И напрасно.
31   Я взял слово «возвращение» в кавычки, потому что, во-первых, у нас нет закона о реституции, а во-вторых, такой организации, как РПЦ Московского патриархата, до революции попросту не было. Последние два века перед революцией был Синод, представлявший собою государственное министерство, которым управлял обер-прокурор – светский человек, как и прочие министры. Сейчас церковь отделена от государства, так что даже с точки зрения справедливости функционирование древних церквей в качестве государственных музеев более уместно.
Претензии РПЦ на несчастные древние храмы мне кажутся особенно дикими ещё и потому, что они, эти храмы, суть  выразители давным-давно исчезнувшей художественной и исторической культуры (равно как и византийские церкви, античные греческие, египетские, римские памятники и т. п.), плохо понимаемой официальными инстанциями уже в XVIII в. и фактически открытой заново в предреволюционное время. О русском церковном искусстве нельзя ведь сказать, что оно аутентично самому себе на всём протяжении своего развития, в отличие от почти тысячелетнего византийского искусства (это, если задуматься, одно из самых поразительных качеств последнего). В русском искусстве можно выделить 3 грандиозных периода весьма различных направленности и содержания. В первый период оно было зависимо от Византии (более того – Русь того времени не только в отношении церковной иерархии, но и в художественном отношении, по крайней мере в сфере живописи, представляла собой провинцию Византийского мира, а Византия была единственным средневековым восприемником мира античного). Даже татаро-монгольское иго, резко затормозившее развитие искусства, пресёкшее практически все местные линии его эволюции, для обсуждаемой периодизации не очень существенно. Во второй период ещё сильны традиции предшествующего времени, постепенно размывающиеся, но Русь, несмотря на приглашения западных мастеров, например, из Италии, стремится удержать свою непохожесть на Запад, довольно смутно понимаемую (мало ведь сказать: «Москва – третий Рим», – надо же сформулировать и чисто конкретно, что это должно обозначать, а вот с этим-то как раз и вышла заминка). Широкое проникновение в Россию европейских художественных стилей начинается при Петре I; в последующее время и культовое, и гражданское искусство больших городов у нас становится вполне западноевропейским, сохраняя, конечно, и какие-то самобытные черты. Первые два периода традиционно объединяются под названием «древнерусское искусство», хотя между первым и вторым различие даже более глубокое, чем между вторым и третьим, да и переход от первого ко второму был резким (связано это с гибелью Византии, бывшей законодательницы мод для своих митрополий), а между вторым и третьим постепенный. Если поставить рядом новгородский Софийский собор, собор Василия Блаженного в Москве, Исаакиевский собор в Петербурге, то крайне сложно поверить, что они были созданы в одной и той же стране,  – преемственность между символизируемыми ими явлениями весьма относительна. Сама церковь за все соответствующие периоды претерпела колоссальную эволюцию, сменила несколько социальных ролей и подчинений.  Крайне сложно понять, какое отношение ко всей этой подлинной истории имеет современная РПЦ, представляющая собою, по сути, маскарад, лишь подражание старой церкви. Ибо в советский период церковь была полностью разгромлена, и теперь она не «возродилась», а создана заново – в качестве компонента современной социальной организации. А маскарад в стенах подлинных древних церквей, бывших в юрисдикции византийского патриарха, помнящих выдающихся исторических лиц и множество народных трагедий, выглядит, на мой взгляд… ну, скажем так: неприятно. Обратите внимание, кстати, что никому из поборников церковной реституции не приходит в голову ратовать за отдачу сих храмов доныне существующему скромному константинопольскому патриархату, по привычке величаемому Вселенским, а ведь это, исходя из их же способа аргументации, более логично. И что получается: объяви себя почитателем бога Амона-Ра, зарегистрируй общину и получай в своё распоряжение древнеегипетский храм в Луксоре или Карнаке – бред ведь! Но не бредовее претензий нынешней РПЦ, скажем, на собор Мирожского монастыря во Пскове. Сотрудники местного музея, слава богу, занимают правильную позицию, «роют окопы» и, я надеюсь, отстоят собор. Разница между египетским культом и христианским только лишь в том, что первый не сохранился, а о втором у нас есть множество свидетельств, что позволяет создать видимость аутентичности современной «постановки». Она-то, эта видимость, многих и подкупает. Да и то, как можно обманываться при электическом освещении, напечатанных книгах, изготовленных в Софрино массовым образом аксессуарах, современных сигнализациях и системах видеонаблюдения, патриархе, ратующем в Москве за идею строительства сети храмов «в шаговой доступности» (как будто речь идёт о сети супермаркетов) – уму не постижимо. Если бы я был верующим человеком, для моей интимной веры это было бы оскорблением. В общем, как гласит табличка при входе во двор действующей Златоустовской церкви в Костроме, «территория храма охраняется собаками».
32   Ярым противникам самой идеи храмов-музеев – такие бывают среди религиозно настроенных людей – настоятельно советую посетить Софийский собор в Полоцке (XI-XVIII вв.), где эта идея реализована обворожительно блестяще. Воистину, лучше один раз увидеть! Причём в существующих формах это униатский храм, так что православного человека создание в нём музея априори не должно задевать. В составе униатского собора, и самого по себе очень красивого, сохранились фрагменты древнерусского храма, и именно музеефикация позволила их раскрыть и показать максимально полно.
Если же и пример белорусского памятника, в котором трудились лучшие силы советской археологии и реставрации и к которому легко добраться на ночном поезде из Москвы, кому-то не покажется достаточно убедительным, то все споры должны утихнуть, если принять к сведению созданные на территории Турции музеи в бывших византийских храмах (Святая София; Кахрие-Джами, он же монастырь Хора),  познакомиться с которыми уже сложнее – мне это ещё не доводилось. Вследствие преобразования Турции в светское государство, доброй воли К. Ататюрка и давления международной общественности оказалось возможным превратить функционировавшие как мечети здания (в которых все древние фрески и мозаики были 5 веков скрыты под штукатуркой, ибо в мечетях изображения запрещены) в сокровищницы мировой художественной культуры, доступные простым туристам. Только лишь благодаря этому вы можете лично, съездив в Стамбул, увидеть фрагменты подлинного убранства того самого собора Вселенского православия, от которого приходили в восторг древнерусские путешественники, в том числе посланники князя Владимира (причём наши предки, находясь в Софии в качестве паломников или в ожидании аудиенции у патриарха, царапали там свои автографы-граффити, как они это делали в киевских, новгородских и пр. храмах у себя на родине. Недавно специалиастами-филологами была проведена работа по систематическому выявлению и изучению этих надписей). Воистину, всё познаётся в сравнении! Подчеркну, что музей, нейтральный и не оскорбляющий турецкие национальные чувства, был единственной альтернативой мечети: и малейшей речи быть не могло о передаче этих храмов христианам. Многие элементы мусульманского убранства в Св. Софии были не тронуты – кстати, они тоже являются фрагментами её истории. Давайте уж лучше оставаться на позициях культурных людей, а не погружаться в пучину дремучего мракобесия.
33   При современных археологических работах внутри или рядом с такими храмами сбитую средневековую штукатурку собирают как сокровище, по крупицам. Так, несколько фрагментов с ликами святых было обнаружено в толстом слое обломков под полом Георгиевского собора в Новгороде (начало XII в.) в ходе новейших изысканий. На самих же стенах древнего собора обычные посетители ныне могут видеть лишь скучную ремесленную живопись XIX в.
Фрески Успенского собора в Звенигороде, приписываемые Андрею Рублёву и его ближайшим помощникам, были в большинстве своём сбиты в XVIII в. и в 30-х гг. XIX в., и уже много лет обломки штукатурки откапывают археологи при исследовании культурного слоя вокруг храма; уже вынуто столько фрагментов, что в совокупности они составляют несколько квадратных метров – разрозненной, к сожалению, – живописи.
Особенно обидно при этом, что высокохудожественные росписи, уцелевшие в татаро-монгольское иго, в войнах, пожарах, были ликвидированы по прихоти и лишь немного не дожили до времени, когда они могли быть сфотографированы и введены в научный оборот – кроме того, тогда они скорее всего дошли бы и до настоящего времени.
Имеются примеры подобного отношения не только к росписям, но и к самим зданиям. Так, в середине XIX в. были разобраны оба средневековых белокаменных храма Можайска – кремлёвский и монастырский, первый из-за аварийного состояния, приведшего к частичному обрушению, второй из-за ветхости и небольших размеров. На их месте были возведены новые храмы прежнего посвящения, с религиозной точки зрения равноценные утраченным (в таком мышлении, дающем о себе знать до сих пор, и состоит главная опасность владения церковью ценными объектами). Лишь от монастырского храма остался довольно большой фрагмент стены, но и он чуть было не был ликвидирован в 1880-е. Эта стена ныне одна из главнейших туристических достопримечательностей Можайска. В каком бы состоянии ни были оба храма перед разборкой – сейчас никаких средств не пожалели бы на их реставрацию, и цены бы им не было, свидетелям эпохи Дмитрия Донского и его сыновей. А теперь мы даже толком не знаем, как они выглядели – их аналогов, увы, сохранилось очень мало.
34   Меня особенно поражает при этом та жадность, с которой церковь хочет владеть именно этими образцово содержащимися объектами, в то время как в стране имеются сотни, если не тысячи бесхозных храмов, заботливая десница РПЦ которых до сих пор не касалась. С точки зрения здравого смысла, требуется сказать следующее. Дорогие товарищи попы и иже с вами! Только тогда, когда вашими стараниями не останется ни одного (подчёркиваю: ни одного!!!) неухоженного храма, – только тогда вы сможете иметь моральное право претендовать на здания, которые прекрасно выживут и без вас, причём без вас даже выживут лучше. Или, может, вы ждёте, что найдётся кто-то столь невероятно совестливый, храбрый, и, что самое главное, невообразимо богатый (обладатель, по меньшей мере, десяти годовых бюджетов современного государства Российского), кто возьмёт на себя всю ответственность за преступления «гадов-большевиков» (которых в реальности сложно отделить от массы народа), в порыве раскаяния сделает всё «как было прежде», да на блюдечке с золотой каёмочкой с соответствующими  извинениями преподнесёт вам благоухающие свежими реставрационными материалами прежде поруганные храмы? А пока этот кто-то будет «исправлять ошибки», можно скромно потребовать выдать то, что не нуждается в дополнительных капиталовложениях и «принадлежит по праву». Нечего ждать милостей от пережившего большевизм социума, взять у него – вот наша задача! Но кто вы такие, если не часть этого социума?! Как достаточно большая (на языке статистики – представительная) выборка, вы несёте точно такой же груз исторической ответственности, как и совокупность прочих граждан. А если серьёзно, то неужели нельзя оставить в покое эту количественно микроскопическую долю памятников, уже состоявшаяся или намечающаяся передача которых церкви служит источником страданий (вот здесь я не шучу) для людей вроде меня и лишь усугубляет  раскол в обществе, а не работает на его минимизацию? Поверьте, таких людей немало. Советская страна ведь прививала людям не только атеизм (у, проклятый режим!), но и широкий кругозор и высокую культуру, и это не пропало даром. Впрочем, не остаётся места наивной надежде, когда осознаёшь, что организацией церковников движет не соображение «исторической справедливости», а интерес, отражённый в цитате, взятой мною для эпиграфа. Мне ничто не мешает относиться с симпатией к отдельным представителям культа – и среди них попадаются романтики, – но я не могу называть всю организацию иначе, как ЗАО «РПЦ». Это совершенно новый феномен в истории России, ничего общего (за исключением того, что укладывается в утверждение «человек во все времена остаётся самим собой») не имеющий с церковью синодального периода, не говоря уже о более древних временах. Феномен, перед шествием которого требуется лишь почтительно расступаться и склонять головы, если не хочешь прослыть едва ли не «врагом народа».  А. Зиновьев отзывался о постсоветской РПЦ как об «организованной преступности в сфере идеологии»: при распаде советского строя в этой сфере происходили процессы точно того же рода, что и в сферах политики и экономики, захваченных политическими и экономическими мародёрами.
В практическом плане я исхожу из знаменитого высказывания Шекспира: «Жизнь есть театр, и люди в нём актёры». В том, что «выходят на сцену» определённые группы персонажей, или, точнее, индивиды распределяются по различным категориям, виноваты не лично эти люди, а «сценарий» (такого рода понимание в русле словоупотребения А. Зиновьева можно назвать  социализированием людских качеств). Признавая как факт то, что появление «ролей» попов и «окормляемых» ими в современном «сценарии» закономерно, приходится и выстраивать с ними взаимоотношения, ибо повлиять на «сценарий» я не могу, а «сцена» у нас всё равно одна.
Вернёмся к прерванной мысли. В свете того, что сказано в начале этого примечания, мне простые сельские священники (образно выражаясь, поднимающие свои храмы из руин) кажутся в тысячу раз более честными, чем городские и особенно высокопоставленные попы. А честность – это минимальное условие для того, чтобы уважать человека. Я это говорю не в качестве реверанса перед о. Варфоломеем – ни он, ни я в лестных словесах не нуждаемся. Я действительно так думаю.
Что же касается упомянутых религиозных романтиков, то положение их двойственное. С одной стороны, церковная организация в них остро нуждается, ибо они пользуются авторитетом у простого народа и при случае могут послужить оправданием, ширмой для всей организации как таковой. С  другой стороны, они неизбежно вступают в конфликт с иерархией, потому что они самим фактом своего существования обличают массу рядовых функционеров. Иногда романтиков «используют» для той или иной акции, но потом без лишнего шума «сливают»…
Романтикам, конфликтующим с церковной административной машиной, в чём-то копирующей советский партийный аппарат, я не сочувствую и могу лишь привести слова Простодушного, героя одноимённой повести Вольтера: «Тех, кто подвергается гонениям из-за пустых, никому не нужных споров, я нахожу не очень мудрыми, а их гонителей считаю извергами».
Суть о положении церкви в современном мире прекрасно отражена в очень старом, но отнюдь не померкнувшем фильме «Праздник св. Йоргена» с И. Ильинским в главной роли. Фильм снят как пародия на западную церковь, но это не принципиально. Суть с тех пор не поменялась, лишь формы её сокрытия модернизировались – так же, как усовершенствовался кинематограф с конца 20-х гг. по настоящее время.
35   Искусствоведы и реставраторы при передаче этого собора в ведение монастыря несколько лет назад протестовали и били тревогу. Их не послушали, но пока здесь, слава богу, всё в примерном порядке.
36   См. об этом: газета «Губернiя» (Московская область) от 29 марта 2003 г., где приводятся выдержки из совещания комиссии ВООПиК и пр. официальные документы; здесь содержатся ссылки и на другие публикации.
37   Суть здесь хорошо схвачена сценаристами новейшей (2015 г.) киноверсии «Тихого Дона» в следующем диалоге (Григория Мелехова после долгого пребывания на фронтах везёт домой отец):  «Отсюда церкву нашу видать…» – «А, щипет глаза?»  – «Щипет… ишо как…» – «Что значит – родина!». Снятую в этом фильме Никольскую «церкву» Еланской станицы мне довелось знать лично.
38   Кстати говоря, предписываемый Воротилову.
39   Недавно я узнал об одной удивительной истории, которая могла иметь место только в России. Что-то вроде «Запечатленного ангела» Лескова – правда, пока без его торжественной концовки. В уже знакомом нам IX выпуске «Памятников…» значится очень интересная церковь в с. Спас-Верховье. Скорее всего, и этот храм относится к школе архитектора Воротилова (вот ведь совпадение!). Однако я привёл этот пример совершенно по другому поводу. В скупом описании, принятом в научной серии, можно прочесть: «В интерьере обоих храмов  [нижнего и верхнего – С. К.] до конца 20 в. сохранялись деревянные резные иконостасы». До 30-40-50-х – это не вызвало бы удивления, но до конца 90-х? Как это понимать?! Храм вроде под присмотром, простые мародёры это сделать не могли, что же остаётся? – пожар или сознательная замена под предлогом «благолепия». На последний вариант я и грешил. Истинный же ответ, наверно, не угадали бы и знатоки клуба «Что? Где? Когда?». При ещё существовавшем, но крайне бедном приходе, лишившемся батюшки-подвижника о. Евгения (внезапно умер в 1994 г.), при подписанном 224 лицами письме к архиерею с просьбой о помощи, епархия прислала машины и забрала ценные иконы (в т. ч. и главную Святыню) и небрежно разобранный иконостас – якобы в целях сохранения. Теперь попытайтесь это «переварить»: храм, счастливо уцелевший в годы гонений на религию, оказался разорённым самой же церковью (точнее, церковной властью), когда она почувствовала себя «хозяйкой положения». Для сельской округи, ещё как-то державшейся при о. Евгении, настали чёрные времена: произошёл просто обвальный исход жизни. См. об этом: Веселов М. Метельный звон. Спб., 2010.
40   Несмотря на то, что некоторые из них официально признаны памятниками регионального или даже федерального значения. Видимо, такие списки для провинции составляли в 90-е по разнарядке: примерно так, чтобы в каждом микрорегионе водились официальные памятники (престижно же), чтобы их указывали в декларациях районов и сельских поселений. Вот некоторые храмы выбрали и «назначили» в памятники. В Чухломском районе (без Чухломы) таких храмов всего 4, в т. ч. и Коровье. Понять, по какому принципу отобраны именно они, а не другие, совершенно невозможно (хотя Коровье «угадано» бесспорно справедливо). Никаких реальных последствий этот статус для них не имеет, фигурируя лишь на бумаге.
41   Неспроста одним из наиболее частых музыкальных мотивов у нас стал «Не кочегары мы, не плотники…».
42   К слову сказать, все существенные моменты контролировались о. Варфоломеем: он вникал в детали, принимал то или иное решение и лично проверял качество исполнения. Без такой руководящей составляющей немыслима хорошая работа любого достаточно большого коллектива.
43   «Братство есть там, где есть совместная работа» – М. Веселов, «Метельный звон». Хотя книжка написана религиозно настроенным человеком, я нахожу многие мысли и переживания, высказанные в ней, буквально созвучными с моими (правда, в данном случае это один из воспитательных принципов Макаренко). Спасибо Е. Л. Балашовой, познакомившей меня с этой книжкой.
44   Вообще, я против «воссоздания» полностью утраченных памятников – в частности, Костромского кремля. Такое «воссоздание» создаст иллюзию, что исторический объект можно разрушить, а потом выстроить его заново. А памятник ведь ценен именно своею подлинностью, она уникальна и совершенно не восполнима. Памятники, как и нервные клетки, не восстанавливаются. И благоустроенные пустыри на месте давно разрушенных соборов и храмов гораздо ценнее для назидания народа, чем поставленные на историческом месте «макеты в натуральную величину» с «лифтами и смотровыми площадками». Воспоминание о подлиннике гораздо ценнее обмана. Когда я гулял по Костромскому кремлю – а я любил туда заглядывать при каждом посещении Костромы – я ловил себя на ощущении особой энергетики места, пережитой утраты, романтизированной ходом времени. Наверно, желательно было бы откопать фундаменты соборов (что на самом деле в минувшем году и должно быть сделано) и оборудовать их для обозрения, но строительство «макетов», на мой взгляд, лишь убьёт энергетику места.  Не лучше ли вместо возведения новоделов ценить те подлинные здания, которые у нас остались? Здесь же работы непочатый край!
Я знаю лишь один в высшей степени исключительный случай, когда воссоздание было глубоко оправданным – это чугунная часовня-столп на главной высоте Бородинского поля (на батарее Раевского). Оригинал был отправлен на переплавку в начале 30-х гг. Эта высота ну просто не могла оставаться не увенчанной высоким монументом, а восстановленный в 1987 г. столп был выполнен столь качественно, что его не ощущаешь как копию.
45   Похоже, дореволюционное фото именно его дома хранится в Чухломском музее, будучи несколько раз опубликованным в качестве характерного примера дома отходника.
46   Потому я мечтаю достать старые надгробия из фундаментов разобранной первой Коровской фермы, если они там действительно имеются.

 

Основные источники

  1. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск VI. Чухлома, Чухломский район. – Кострома, 2004.
  2. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск IX. Антроповский район. Парфеньевский район. Островский район. Судиславский район. – Кострома, 2007.
  3. Байкова Т. Н. Соборо-Богородицкий храм с. Коровье // Вперёд. Чухлома, 2002. 18 апреля. 4. Байкова Т. Н. Усадьба Ивановское // Вперёд. Чухлома, 2002. 1 августа
  4. Демидов С. В. Архитектор С.А. Воротилов. Интернет-публикация: http://kostromka.ru/kostroma/land/03/demidov/4.php
  5. Бочков В. Н. Старая Кострома. Улица Островского. Интернет-публикация: http://kostromka.ru/bochkov/145.php
  6. Бовыкино. Интернет-публикация: http://ferzunkin.blogspot.ru/2013/09/blog-post.html
  7. http://www.old-churches.ru/ – сайт о церквях Костромской губернии.
  8. Вознесенский Е.П. Воспоминания о путешествиях высочайших особ благополучно царствующего Императорского Дома Романовых в пределах Костромской губернии. – Кострома, 1859. – С. 50-54. Интернет-публикация: http://starina44.ru/e.p.-voznesenskiy.-puteshestvie-imp2
  9. Беляев И. Статистическое описание соборов и церквей Костромской епархии. – СПб, 1863.
Приложение:  
Верхняя пустынь в средневековом ландшафте

Уделим долю внимания исчезнувшему монастырю – Верхней пустыни, деятельность которого самым существенным образом влияла на антропогенную трансформацию окружающего ландшафта – ландшафта, в который органично вписался после упразднения обители «главный герой» нашего повествования – Соборо-Богородицкий храм. Само слово «пустынь» некогда обозначало монастырь, основанный на отшибе от людей, в глухом лесу. Для определения исходного характера местности (т. е. по состоянию на 3-ю четверть XIV в.) нам приходится полагаться исключительно на значение этого слова, поскольку самый старый письменный документ, содержащий сведения о населённости территории и степени её хозяйственного освоения – это Дозорная книга 1615 г. по Чухломе и её уезду, специально составленная для «подведения итогов» Смутного времени. Оригинальная её публикация 1902 г. частично воспроизведена в 3-м и 5-м номерах «Чухломской были», что следует признать весьма полезной акцией. Данные «дозора» мы обсудим несколько ниже. Пролить свет на интересующий нас здесь вопрос, за неимением документов XV-XVI вв., могли бы профессиональные археологические раскопки, которые, насколько мне известно, в окрестностях Коровья ещё не проводились.

Что касается личности основателя 3-х обителей в Чухломском краю – преподобного Авраамия – то живых её черт до нас не дошло, а имеющееся описание носит очевидный трафаретный характер, что немудрено ввиду того, что Житие Авраамия составлялось не «по свежим следам» (как, скажем, в случае Сергия Радонежского, который потому видится нам ярким, конкретным историческим персонажем), а спустя почти два века после кончины монаха-подвижника, самый даже год которой представляется в точности неизвестным. Вероятно, интерес к составлению Жития Авраамия появился в связи со знаменитыми Макариевскими соборами середины XVI в., когда были канонизированы для общерусского почитания многие местночтимые «угодники». Недостаток сведений о самом святом составители «запоздалых» Житий компенсировали описанием «чудес», что тоже следует признать трафаретным приёмом агиографии. Потому вместо опоры на конкретные факты мы вынуждены прибегать к анализу общей ситуации, в рамках которой в XIV-XV вв. на русском Севере появлялись многочисленные обители.

Пафос их основания связан прежде всего с распространением общежительного устава. В соответствии с идеалом горячего сторонника этого устава – Сергия Радонежского, – всё имущество в монастыре должно быть общим, а питаться братия должна трудами рук своих. Начинание было подхвачено учениками Сергия, к которым относился и Авраамий Чухломский. По мнению В. О. Ключевского, не последнюю роль в монастырской колонизации играло и «стремление почувствовавшего свою силу инока иметь свой монастырь, из послушника превратиться в хозяина». Историк также писал, что «осуществление идеи настоящего иночества надобно искать в пустынных монастырях». При этом было бы весьма опрометчиво полагаться на религиозную концепцию, согласно которой ищущие уединения монахи выбирали места для своих пустыней «по наитию», по «знамениям свыше». Точнее, часть из них действительно так и поступала, но в силу этого история не сохранила нам ни их имён, ни сведений об их делах, обречённых на неудачу. Лишь дальновидность основателя могла обеспечить его детищу жизнеспособность. В чём именно должна была заключаться эта дальновидность? В том, чтобы выбирать для новых обителей «места, достаточно перспективные с точки зрения дальнейшего хозяйственного освоения территории». Это касалось как в той или иной степени обжитых земель, так и настоящей «глуши». И это требовало от потенциальных игуменов адекватной экономической грамотности. Они должны были уметь выявлять «ключевые позиции территорий, которые сулят основательные выгоды в перспективе» (Г. Прошин). Здесь уместно привести слова В. Похлёбкина, человека светлого ума: «В XIV-XV вв. эта категория (монашество – С. К.) не была столь же никчёмной и праздной, как в XIX веке. Она выполняла в средневековом государстве разнообразную роль. Были здесь и свои учёные, и мастера-техники, были и изобретатели алхимики, … были и учёные философы, и историки-летописцы…». Разумеется – всё в рамках уровня того времени. Правильно распознать и оценить всю совокупность местных факторов (например, климатические и почвенные условия, настроение местного населения) одномоментно было крайне сложно, и отшельничество давало возможность малозатратным способом произвести «разведку» территории. От результатов «разведки» зависела судьба пустыни, варьировавшая от скорого роспуска до превращения в крупную обитель. Не менее важным фактором была и поддержка со стороны властей, которой для успешности начинания разумнее всего было запастись заранее.

Теперь рассмотрим, что конкретно представляла собою экономическая база жизнеспособных монастырей того времени. Здесь практика очень сильно разошлась с идеалами отцов-основателей. Именно практика убедительно показала, что прокормиться лишь трудами рук своих ни один монастырь не может. Хозяйственное самообеспечение в условиях русского Севера требовало такой самоотдачи, которая не оставляла бы места никаким иным видам деятельности, в том числе тем, которые считались для монахов главными: молитве и богослужению. Даже идеологи нестяжания – истинные продолжатели дела Сергия (принципиально не принимавшего в свой Троицкий монастырь земельных вкладов) – это прекрасно понимали в тщетных попытках найти выход из противоречия между  отстаиваемой моралью и жёсткой необходимостью. Их течение не было сколь-нибудь влиятельным, и без покровительства великокняжеской власти, вынашивавшей проекты сокращения монастырских имений, вряд ли бы долго продержалось. В среде монашества главенствующее положение заняли осифляне, нашедшие своеобразную моральную «увёртку»: дескать, стяжания обители как целого, которые декларировались «божьими стяжаниями», не противоречили обету личного нестяжания. Проще говоря, осифляне отстаивали право своих монастырей владеть сёлами, вкладывавшимися князьями и боярами «на помин души». Экономическое благосостояние таких обителей зиждилось на феодальной эксплуатации, что было вполне в духе социальных норм того времени, тем более, что среди пострижеников монастырей тогда преобладали выходцы из имущих слоёв общества. Именно эксплуатация крепостной рабочей силы давала средства наиболее богатым обителям вести широкое строительство. И если сейчас при слове «монастырь» возникает образ торжественного каменного ансамбля, то это потому, что основная масса рядовых обителей ушла в небытие, и их теперь даже сложно себе вообразить.

Среди трёх основанных прп. Авраамием под Чухломой обителей лишь монастырю на озере удалось выбиться в классические монастыри-феодалы, ибо уже в XV в. ему были пожалованы сёла и соляные варницы, которые в дальнейшем приумножались новыми стяжаниями. Они позволили обители не только уверенно существовать, но и украситься в XVII в. каменными зданиями, создать архитектурный ансамбль большой художественной ценности (к сожалению, облик ансамбля потерял в поэтичности из-за сухих и скучных построек середины XIX в., которые хорошо смотрятся лишь издалека). Остальные два монастыря – Великая пустынь и Верхняя пустынь – были распущены в связи с введением штатов в 1764 г. Они оставались неизменно деревянными, но сам факт столь длительного существования (около 4-х веков) говорит о том, что и они располагали стабильной экономической базой, хотя и более скромной, чем обитель на Чухломском озере. Конкретные данные относительно двух лесных пустыней крайне скудны. Нашей Верхней пустыни посвящена заметка С. Егоровой в газете «Вперёд» (21 октября 2000 г.). И всё же собранные здесь сведения достаточно красноречивы. В середине XV в. обитель обладала соляной варницей в Солигаличе. Это очень приличный источник дохода в то время. Кроме того, известно о пожаловании великим князем Василием III Ивановичем деревень вблизи монастыря. Вот на этом факте мы должны подробно остановиться, используя для его интерпретации соображения общего порядка. «Первой хозяйственной заботой… монастыря было приобретение окрестной земли» (продолжаю цитировать Ключевского). Крестьяне в отношении собственных перспектив в связи с этим проявляли редкостную прозорливость. Именно поэтому многие пионеры монашества в случае близкого соседства с земледельцами сталкивались с враждебным отношением последних. Примеры подобного рода встречаются в житиях многих северных отшельников (например, Кирилла Белозёрского, Антония Сийского), хотя авторы житий, разумеется, умалчивали о мотивах враждебных актов крестьян, изображая их как необъяснимые вспышки агрессии – иначе говоря, как происки нечистой силы. На самом деле крестьяне приходили со следующими словами: «Почто в нашей земле построил еси монастырь? Или хощеши землями и сёлами нашими обладати?». Если монастырь-покровитель или светские власти присылали подкрепление, то сопротивление крестьян удавалось сломить, и они смирялись. Однако в ситуации с нашей пустынью, по-видимому, обошлось без подобных неприятностей. Просто потому, что местность на самом деле была безлюдной. В таких случаях тоже имели место земельные пожалования, но оговаривались они весьма специфическим образом. В отличие от монастыря, возникшего на обжитой территории (например, неподалёку от Москвы), в жалованной грамоте которому князья очень подробно перечисляли населённые пункты, вкладывавшиеся в монастырь, пустынь в лесной глуши наделялась землей приблизительным образом, например, определением радиуса округи, подлежащей освоению монастырём. Приблизительность состояла в том, что сами единицы измерения были очень подвижными, да и кто будет точно вымерять землю в бескрайних лесах? Дальнейшее зависело уже от самого монастыря. Окажется во главе его хозяйственно сметливый человек, сумеет привлечь на свои земли крестьян – глядишь, то тут, то там расчистится лес под пашню и жильё, появится деревенька. И лишь когда сеть деревень оформится, приобретёт более-менее стабильный вид, – вот тогда успешная обитель станет нуждаться в грамоте, скрупулёзно точно подтверждающей её владения, право собственности на такие-то деревни. По-видимому, именно такой характер и имела жалованная грамота князя Василия нашему монастырю. Она просто-напросто легитимизировала уже достигнутое им состояние.

Чем же мог привлечь крестьян на свои земли монастырь? Мы совершенно точно знаем, что у монастыря того времени были в распоряжении два рычага стимулирования. Во-первых, это облегчение феодального гнёта. Церковь тогда была освобождена от всех форм поборов и повинностей в пользу государства (надо заметить, что это ещё в условиях татарского ига, ложившегося тяжким бременем на плечи обычного тяглового населения), она распоряжалась прибылью с принадлежащей ей собственности исключительно по своему усмотрению. В её власти было как нещадно эксплуатировать крестьян, так и ослабить их бремя феодальной зависимости. В истории имело место и то, и другое, однако для обсуждаемого периода следует признать за правило всё-таки режим льготного обложения для монастырских крестьян. Уж для нашего случая это справедливо в наибольшей из возможных мер. На монастырские земли должны были стремиться переходить в первую очередь крестьяне, жаждавшие облегчения своей участи. Во-вторых, монастырь мог их привлечь передовыми формами хозяйствования, дававшими лучший результат при меньших расходах труда. Речь идёт о системе трёхполья, более прогрессивной по сравнению с подсечным земледелием и двупольем. Именно монастыри Московского княжества стали впервые на Руси массово внедрять трёхполье на своих землях в первой половине XV в., заимствовав новый метод хозяйствования на православном Востоке и опередив в этом отношении Западную Европу примерно на век. Сведения на этот счёт приводятся в широко известном труде В. Похлёбкина «История русской водки». Надо сказать, что во время княжения Дмитрия Донского и впоследствии, кроме периода острой междоусобной брани среди его потомков (2-я четв. XV в.), Галичское княжество, куда входила Чухлома, было прочно связано с Москвой, и эти связи могли благоприятствовать распространению передового хозяйственного опыта центральных московских земель на галичские просторы. Разумеется, земли под Галичем и Чухломой далеко не такие плодородные, как земли под Москвой, однако относительный выигрыш от введения нового способа должен был быть примерно одинаков. Повсеместное применение трёхполья в обсуждаемой местности зафиксировано, по крайней мере, Дозорной книгой 1615г.

Обрисовав важнейшие тенденции, присмотримся теперь, с помощью Интернета, к спутниковой съёмке территории к востоку от Чухломы. Конечно, интерпретируя современный ландшафт в русле реконструкции того, что происходило в средневековье, нужно быть чрезвычайно осторожным, однако нельзя не обратить внимание на то, что деревни (или оставшиеся от них урочища) явно концентрируются при местах, где стояли оба лесных монастыря (позднейшие сс. Коровье и Озерки), образуя вокруг них обширные «конгломераты» пахотных полей. Особенно чётким воспринимается «конгломерат», тяготеющий к Озеркам (Великой пустыни). Вне обоих «конгломератов», в т. ч. и между ними, пашня распределяется рассеянно, пока на удалении не начинают встречаться другие более или менее оформленные «конгломераты», тоже обусловленные той или иной формой крупного владения или общего хозяйственного управления в прошлом. Итак, у нас есть основания предполагать наличие в далёком прошлом факторов, делавших земли вокруг нынешних Коровья и Озерков особенно привлекательными для заселения и освоения крестьянством. Ничто не противоречит пониманию этих факторов как созданного монастырями режима экономического благоприятствования на их угодьях, становившихся своего рода «территориями опережающего развития» (по современной терминологии).

Я полагаю, что у нас есть источник, позволяющий относительно точно представить себе первоначальный земельный надел Верхней пустыни и даже словесный способ, каким он был задан. Этот тезис я не могу обосновать рационально, это исключительно предмет интуиции. Источник, о котором идёт речь, – та самая Дозорная книга 1615 г. В ней имеется раздел «Волость Верхняя пустыня». Предвосхитив нижеследующие выводы, надо сразу подчеркнуть, что средневековая «Верхняя пустыня» гораздо мельче Коровской волости в составе Костромской губернии, т. е. Дозорная книга донесла до нас отголосок весьма старинного административного деления, в нашем случае, возможно, даже восходящего к XIV в. В заинтересовавшем нас перечне имеется множество топонимов, идентичных тем, которые можно встретить на картах, составленных до коллективизации, например, в 1928 г. (современные карты ввиду исчезновения с тех пор многих деревень значительно беднее топонимами). Опираясь на эти топонимы, можно определить границы волости «Верхняя пустыня». Они «ложатся на местность» плотным «пятном», внутри которого на карте 1928 г. нет таких названий, которых нельзя обнаружить в списке 1615 г. (за исключением усадьбы Нескучново – названия, очевидно связанного с более поздней эпохой). Иными словами, в пределах вычленяемого «пятна» почти все без исключения топонимы, которые сейчас могут быть привязаны к местности, – безусловно древнего происхождения. Мы также можем быть уверены в том, что остальные деревни и пустоши, перечисленные в том же разделе старинного документа, находились где-то внутри этого «пятна», а не за его пределами. Это следует из того, что на карте 1928 г. окружающие «пятно» топонимы идентифицируются по Дозорной книге уже как относившиеся к иным административным единицам, в частности, «Федкове слободке», «волости Великая пустыня», «Чухломскому Окологородному стану». Соотношение наименований, относившихся к жилым деревням в том объёме, который сохранялся ещё в 1930-х гг., и являвшихся топонимическим наследием досмутного времени, и наименований, вышедших из обихода в связи с исчезновением соответствующих посёлков в Смутное время или несколько позднее, составляет, по моим подсчётам, 25:37. Таким образом, плотность размещения деревень была до Смуты в 1,5 раза больше, чем перед коллективизацией, но при этом надо иметь в виду, что деревни в те далёкие времена были сплошь малодворными (в 2-5 дворов). Закономерно, что среди названий, вышедших из употребления в XVII-XVIII вв., половина приходится на топонимы, обозначенные в Дозорной книге как «пустоши» – т. е. деревни, в Смутное время не только обезлюдевшие, но и разрушенные; деревням этой группы не суждено было возродиться. Однако часть пустошей 1615 г. была потом всё-таки заселена с сохранением прежних наименований, что позволило последним удержать привязку к местности до настоящего времени. На месте одной из тех пустошей до сих пор стоит деревня Маланино (остальные вновь стали пустошами, но уже после коллективизации). Основная масса удержавшихся топонимов связана всё же с деревнями, в которых в 1615 г. теплилась жизнь (16) или хотя бы сохранялись избы и прочие постройки (3).

При анализе реконструированной конфигурации волости «Верхняя пустыня» обращает на себя внимание тот факт, что она включает в себя отрезок реки Виги (оба берега) и бассейны двух её притоков – левого речки Лебзинки (Подонжи) и правого речки Копытовки. Точнее, наиболее близкие к впадению в Вигу участки этих притоков. Если допустить отождествление пространства волости с угодьями, переданными при учреждении пустыни в её распоряжение, то вывод напрашивается сам собой: первичное описание угодий привязывалось именно к речной сети. Все ли возникшие на этой территории за 1,5 века деревни официально были закреплены за монастырём грамотой Василия III или нет – сказать сложно по причине отсутствия в моём распоряжении текста грамоты (который, скорее всего, и не сохранился). Такой акт официального закрепления, между прочим, мог обозначать для подвергнувшихся ему деревень конец режима экономического благоприятствования.

Во всяком случае, Верхняя пустынь с её владениями не только не нуждалась ни в каких дотациях, но, наоборот, сама стала источником «кормления» для вышестоящих церковных инстанций. В 1681 г. монастырь предполагалось передать в кормление Костромскому епископу, но фактически он перешёл в ведение Галичского архиерейского дома.

Стабильным было экономическое состояние монастыря и в XVIII в. В 1703 г. в нём, в дополнение к главной двухшатровой (!) церкви Собора Богоматери, строится новая церковь Илии. На колокольне было 4 колокола. В 1729 г. обе церкви сгорели, однако вскоре обе они были выстроены заново: первая в 1730 г., а вторая в 1737 г. Совершенно очевидно, что причиной закрытия монастыря был не экономический упадок, а специальные административные меры, проводившиеся самодержавной властью в рамках секуляризации церковных имуществ. Формальной причиной для закрытия могла послужить малая численность братии (положенная по штатам численность братии в монастыре низшего, 3-го, класса определялась в 12 монахов). Точной даты закрытия неизвестно. В «Памятниках архитектуры Костромской области» вероятное время определяется как 40-50-е гг. Во всяком случае, формальным рубежом может считаться 1764 г. – учреждение штатов при Екатерине II. Все церковные земли были тогда переданы в ведение коллегии экономии. Справедливости ради необходимо упомянуть, что для прежних монастырских крестьян, переведённых в разряд «экономических», это обернулось неслыханным разорением – вместо прежнего 1 рубля подушной подати, в 1768 г. нужно было платить уже 2 рубля, а в конце царствования Екатерины – по 3 рубля и более (сведения Г. Прошина). Доходы с прежних монастырских земель теперь стали поступать в казну, которая и выделяла жалование штатным обителям согласно их распределению по классам (заштатные обители должны были изыскивать средства для существования сами или распуститься), а основная часть доходов теперь шла государству, что и составляло главную цель реформы.

Деревянные церкви упразднённой Верхней пустыни были обращены в приходские. Как именно и когда прекратили они своё существование – неизвестно. Вероятнее всего, они дожили до строительства кирпичного храма и были разобраны в связи с этим. По сути, не сама сохранившаяся доныне церковь, а красота окружающего её пейзажа является памятником древнему монастырю. Но многовековая пашня, запущенная в последнее время, уже зарастает молодым лесом, и через каких-нибудь 40-50 лет о ясных перспективных далях можно будет забыть. Если в стране серьёзно не поменяется социально-экономическая обстановка, ждать преломления тенденции просто наивно. Ибо здесь действуют масштабные факторы, не подвластные воле сельских, районных и даже губернских администраций.

Коровье, 18-20 декабря 2015 г.

Иллюстрации:

Церковь Петра и Павла на Мшанской ул. (ныне ул. Островского) в Костроме. Архитектор С. А. Воротилов, 1787 г. Не сохранилась. Снимок 1897 г. (источник: http://sobory.ru) и фрагмент дореволюционной открытки (источник: http://arch-heritage.livejournal.com).
1.Церковь Петра и Павла на Мшанской ул. (ныне ул. Островского) в Костроме. Архитектор С. А. Воротилов, 1787 г. Не сохранилась. Снимок 1897 г. (источник: http://sobory.ru) и фрагмент дореволюционной открытки (источник: http://arch-heritage.livejournal.com).
2. Начало Мшанской ул. в Костроме. Справа церковь Петра и Павла, слева – церковь Иоанна Предтечи с колокольней, выстроенной Воротиловым (1770-е). Обе церкви не сохранились. Дореволюционный снимок, хорошо передающий роль воротиловских колоколен в облике города. Справа – край Мучных рядов; поблизости от точки съёмки сейчас находится памятник Ивану Сусанину. Источник: http://kostromka.ru
2. Начало Мшанской ул. в Костроме. Справа церковь Петра и Павла, слева – церковь Иоанна Предтечи с колокольней, выстроенной Воротиловым (1770-е). Обе церкви не сохранились. Дореволюционный снимок, хорошо передающий роль воротиловских колоколен в облике города. Справа – край Мучных рядов; поблизости от точки съёмки сейчас находится памятник Ивану Сусанину. Источник: http://kostromka.ru
3. Церковь Воскресения с. Бовыкино Антроповского р-на. 1796 г. Источник: http://ferzunkin.blogspot.ru
3. Церковь Воскресения с. Бовыкино Антроповского р-на. 1796 г. Источник:
http://ferzunkin.blogspot.ru
4. Главный дом усадьбы Ивановское (2-я четв. XIX в.). Вид с противоположного берега Виги, со стороны дер. Ермаково. Не сохранился. Акварельный рисунок из фондов Чухломского краеведческого музея им. А. Ф. Писемского.
4. Главный дом усадьбы Ивановское (2-я четв. XIX в.). Вид с противоположного берега Виги, со стороны дер. Ермаково. Не сохранился. Акварельный рисунок из фондов Чухломского краеведческого музея им. А. Ф. Писемского.
5. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. 2012 г. Фото автора
5. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. 2012 г. Фото автора.
6. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
6. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
7. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Лестница всхода в верхний храм – пристройка 1900-х гг. Ноябрь 2015 г. Фото автора.
7. Церковь Собора Богородицы с. Коровье.
Лестница всхода в верхний храм –
пристройка 1900-х гг. Ноябрь 2015 г. Фото автора.
8. Церковь Собора Богородицы с. Коровье. Октябрь 2015 г. Фото автора.
8. Церковь Собора Богородицы с. Коровье.
Октябрь 2015 г. Фото автора.
9. Ангелы южного свода Коровского храма. Октябрь 2015 г. Фото автора.
9. Ангелы южного свода Коровского храма.
Октябрь 2015 г. Фото автора.
10. Карта-схема, показывающая распределение локализуемых на местности топонимов, упоминаемых в Дозорной книге 1615 г. в разделе «Волость Верхняя Пустыня». С обозначением реконструируемых границ этой волости.
10. Карта-схема, показывающая распределение локализуемых на местности топонимов, упоминаемых в Дозорной книге 1615 г. в разделе «Волость Верхняя Пустыня». С обозначением реконструируемых границ этой волости.
село Коровье, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

Введенское, Введенская церковь и Генеральский парк на фотографиях и видео

 Татьяна Байкова, Михаил Шейко

Чухломский край на фотографиях и видео 

Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы

Руины церкви села Введенское. Фотография до востановления храма

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

В числе первых, из сорока девяти храмов Чухломского уезда, Введенская церковь построена неизвестными мастерами на высоком берегу речки Мелши, притока Виги, по которой волость и получила название Вижской. Возведена каменная церковь в 1800 году на средства прихожан — помещиков окрестных усадеб и зажиточных крестьян 25 селений обширной округи. Места эти в XVI веке неоднократно разоряли казанские отряды, в Смутное время польской интервенции край сильно запустел. Но уже в XVII веке первый русский царь из рода Романовых — Михаил Федорович раздал здешние земли стрельцам и боярам за верную службу. Долгоруковы и Дурново стали владельцами и хозяевами этих угодий.

Деревянный храм несколько раз ветшал, горел и строился вновь. Возведение каменной церкви началось при жизни владельца усадьбы Степана Васильевича Перфильева, генерал-майора, одного из воспитателей будущего императора Павла I, друга князя А.И. Мещерского и поэта Г.Р. Державина. Завершилось строительство после его смерти, когда усадьбу в Стан купил Его Превосходительство генерал Александр Дмитриевич Семичев. Сын Семичева — Павел, известный театрал, жертвовал немалые средства на украшение и убранство церкви, а великий
князь Александр Александрович Вяземский, следующий владелец усадьбы, крестил в храме свою дочь и двух сыновей. Долгое время жила в усадьбе Введенское и молилась в храме еще одна благотворительница, жена генерала Карла Ивановича Зейферт — Надежда Петровна. В числе более чем двух тысяч прихожан были семьи дворян Кадниковых, Языковых, Шигориных, Лермонтовых, Сальковых, Перфильевых и т.д.

Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы на Виге. с.Введенское.

К началу XX века Введенс­кий храм считался одним из самых богатых и красивых по внутреннему убранству. Вокруг церковной площади, вымо­щенной кирпичом, располага­лись 12 торговых лавок, цер­ковно-приходская школа, ка­менная двухэтажная богадель­ня, построенная на средства крестьянина деревни Бариново Дмитрия Климовича Лебедева, и дома причта. Позади храма сохранился до наших дней огромный, площадью 20 гектаров, старинный парк, зало­женный генералом Степаном Васильевичем Перфильевым.

В первой половине XIX века служил в церкви священник Ан­тоний Соболев, сын которого — Иоанн во время учебы в Санкт- Петербургской духовной акаде­мии подружился с будущим свя­тым, в земле российской просиявшим, Иоанном Кронштадтс­ким. Сам Иоанн Соболев про­жил долгую жизнь, был священ­ником одной из церквей север­ной столицы, а затем настояте­лем Исаакиевского собора.

Иоанн Антонович в летние месяцы гостил в доме отца, а после его смерти в семье сест­ры Юлии, выданной замуж за священника Федора Воскресен­ского. Каждый его приезд был праздником для жителей села, многим он помогал духовно и материально. Существует уст­ное предание, что вместе с ним посещал Введенский храм и его друг Иоанн Кронштадтский.

Племянник Иоанна Соболе­ва — Михаил Федорович Воскре­сенский после смерти жены и ребенка принял монашеский постриг с именем Макарий и бу­дучи архимандритом Александро-Невской лавры был репрес­сирован и сослан на Соловки. Больной и немощный, вернул­ся к сестре в Чухлому умер г 1931 году. Годом раньше в селе Введенское раскулачили весь церковный причт, священника Апександра Николаевича Птицына сослали в Северные края, где он и умер. Второй свя­щенник Николай Александро­вич Наградов, протопресвитер вместе с бывшим псаломщи­ком Александром Ивановичем Вигским расстреляны 26 авгу­ста 1937 года. Расстрелян в Ярославле и сын здешнего свя­щенника Николая Суворова — Дмитрий.

Фрагмент храма села Введенское, 2006 год. фото Михаила Шейко.

В 1934-35 годах сельскую церковь окончательно разгра­били и разорили, заняв пустое здание под машинно-тракторную станцию. И теперь, по про­шествии семидесяти с лишним лет, отделяющих нас от скорб­ных событий, трудно вернуть храму былое великолепие. Но Господь велик и может все! Ру­шили деды, а восстанавливать необходимо внукам и правну­кам. Наверняка найдутся по­томки бывших дворян, купцов, лесопромышленников, свя­щеннослужителей и крестьян, чьи предки жили на благосло­венной земле введенского края и смогут оказать помощь по восстановлению еще одной церкви в Чухломском районе Костромской области. А нача­ло этому доброму делу поло­жили прихожане здешней ма­ленькой церкви в честь Дмит­рия Солунского во гласе со сво­им пастырем — отцом Варфо­ломеем. Второй год с верой и любовью собирает батюшка камни разбросанные ветром неверия и атеизма

 Татьяна Байкова

Газета «ВПЕРЕД» 18 сентября 2008 г.

Храм цвета неба

Восстанавливающийся из руин храм села Введенское,сентябрь 2012 года. фото Михаила Шейко

С высокого берега речки Мельши смотрит на село вос­становленная в первоздан­ном виде стройная, изящная колокольня Введенской цер­кви. Этот огромный, вмести­тельный храм, чудо каменно­го зодчества, поставили без­вестные мастера в далёком 1800 году, строился он всем миром на средства здешних прихожан в несколько этапов. Колокольню в камне установи­ли лет 30-40 спустя, затем церковь обнесли каменной оградой с двумя сторожками. И только в 1906 году трапез­ную с колокольней соединили папертью, постройкой кото­рой руководил гражданский инженер В.И. Борткевич.

Введенская церковь имеет богатую историю, в её стенах всегда служили два священника, дьякон, по два дьячка и поно­маря. Свыше двух тысяч прихо­жан посещали богослужения и слушали проповеди своих иере­ев. Последним был протопрес­витер Николай Наградов, рас­стрелянный 26 августа 1937 года по обвинению в контрреволюци­онной деятельности. Священ­ник — контрреволюционер, смешно! Но 49-летнего батюш­ку, скромно живущего после рас­кулачивания семьи в маленькой избушке, местные власти посчи­тали «вредителем» и лишили права на жизнь.

Времена гонений право­славной религии сделали своёдело, церковное убранство вы­везли, остатки растащили, ра­зобрали ограду и одну из сторо­жек на кирпич, а в здании устро­или машинно-тракторную мас­терскую. Началось варварское разрушение святыни…

Церковь Димитрия Солунского.
село Введенское 1980 год.

И всё же введенской округе повезло, иеромонах Варфоло­мей уже двенадцать лет живёт в селе и служит в небольшой, им же восстановленной, однопрес­тольной церкви великомученика Димитрия Солунского. Все эти годы батюшка мечтал возродить главный храм и с Божией помо­щью, на деньги благотворителей, при участии неравнодушных се­лян в 2007 году начались восста­новительные работы в церкви Введения, которые продолжают­ся и в настоящее время.

При встрече отец Варфоло­мей поделился планами на бу­дущее и рассказал о предстоя­щей работе в течение лета:

<