Архив метки: биография

Из жизни интересных людей

Андрей Владимирович Снежневский — ученый, врач, человек

Андрей Владимирович Снежневский

В 2014 г. исполнится   сто  десять лет со дня рождения Андрея Владимировича Снежневского — выдающегося клинициста и ученого, который ушел из жизни в 1987 г., т.е. более 25 лет назад. Не будет преувеличением сказать, что с каждым годом его образ становится все более значительным и масштабным. Читать далее Андрей Владимирович Снежневский — ученый, врач, человек

Джурович, Васо Миланович

Родился 8 июня 1922 (позже, при поступлении в гимназию, год рождения был изменён в метриках на 1924) в югославском городе Андриевица (ныне Черногория). В возрасте 17 лет ушёл из родительского дома после начала войны с Германией в апреле 1941 года на албанский фронт. После капитуляции Югославии ушёл в партизанское подполье, в составе черногорского партизанского движения участвовал в восстании 13 июля против итальянских и албанских оккупантов. За годы войны Васо прошёл боевой путь от рядового пулемётчика до комиссара отдельной роты ПТР 5-й черногорской пролетарской ударной бригады. Был ранен и контужен, за боевые заслуги был награждён тремя орденами и 31 медалью Югославии, СССР и России.

В феврале 1946 года Васо в звании старшего лейтенанта Югославской народной армии по договорённости правительств СССР и Югославии направляется на учёбу в Костромское военно-химическое училище Советской армии. После охлаждения отношений между СССР и Югославией Джурович продолжил службу в Советской армии и дослужился до звания майора, после чего вышел в отставку. В 1957 году вернулся на родину, но был сразу же арестован за просоветские взгляды,и позже бежал из страны в Венгрию, а затем вернулся в СССР, где и остался жить.

В 1958 году Васо Джурович поступил в Костромской сельскохозяйственный институт на зоотехнический факультет, который закончил с отличием. Далее он продолжил обучение в аспирантуре и защитил кандидатскую диссертацию, после чего устроился главным зоотехником в Костромское ОПХ «Минское», заведующим отдела животноводства. Там он занимался научно-исследовательскими работами по улучшению молочной костромской породы коров. В течение 34 лет Джурович руководил отделом животноводства Костромской ГОСХОС (в настоящее время — НИИСХ).

Джурович опубликовал более 150 научных трудов, а также множество статей в газетах Советского Союза и Костромской области. Однако настоящую славу ему принесло одомашнивание лося: при его непосредственном участии (а также таких ученых и животноводов, как Е.П. Кнорре, А.П. Михайлов, П.Н. Витакова) была создана Костромская лосеферма, а также подготовлено первое в мире учебное пособие по лосеводству. В Костромской государственной сельскохозяйственной академии был введён курс изучения лосеводства. Работа по одомашниванию лосей была начата еще в Коми АССР (Якша) Евгением Павловичем Кнорре, но именно в деревне Сумароково Костромского района его ученик Анатолий Павлович Михайлов и его ближайший соратник Васо Миланович Джурович добились того, что лоси не содержатся постоянно в условиях стойла, а могут выбирать, пополнить популяцию диких лосей или остаться жить с человеком. Одной из новинок стал сигнал лосям возвращаться на ферму сначала по звуку горна, а затем — и по радиосигналу.

В постсоветские годы лосеферма в Сумарокове избежала экономического краха и закрытия, став коммерческим предприятием: в санатории имени Ивана Сусанина туристы стали лечиться лосиным молоком, о свойствах которого писал тот же Джурович. В 2005 году Васо Милановичу Джуровичу было присвоено звание Заслуженного работника сельского хозяйства Российской Федерации[2].

До конца своей жизни Васо Джурович возглавлял Костромское общество русско-сербско-черногорской дружбы. В городе эти отношения на слуху: одна из новейших улиц даже получила название Черногорской.

Скончался 22 января 2014 в Костроме. Похоронен 29 января на Ярославском кладбище г. Костромы.

Внук Васо Милановича Джуровича — музыкант-фольклорист, исполнитель традиционного фольклора южнославянских народов Милош Ловченский.

Генеалог из рода Григоровых

Александр Александрович Григоров. 1989 г.
Фото А. Анохина

Александр Александрович Григоров — известный историк и генеалог — родился 6/19 марта 1904 года в старинной дворянской семье. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки близ с. Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. Получив домашнее образование, он был принят в Московский кадетский корпус в 1916 году*, окончить который не пришлось. В 1918—1922 гг. семья Григоровых находилась на Украине, проживая у родственников.

* А. А. Григоров был принят в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 г. (прим. публ.).

С 1922 года — А. А. Григоров в с. Спас-Заборье работает на химзаводе «Шугаиха» рабочим, агентом по переписи «объектов сельхозобложения», бухгалтером на бумажной фабрике. В 1924 году Александр Александрович женился, стали жить в г. Костроме. В 1927—1930 гг. он, окончив лесной техникум Наркомата земледелия, работал в пос. Липовка Потрусовского лесничества в Кологривском районе.

В 1930-м был арестован по обвинению в причастности к Промпартии, но через полгода освобождён за недоказуемостью обвинения. В 1930—1940 гг. работал в лес­промхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии. В 1940 году арестован в г. Кадом Рязанской области, репрессирован. Десять лет — в лагерях на строительстве второй очереди Беломорканала в Карелии, железной дороги Котлас— Воркута, БАМа на участке от ст. Пивань на Амуре до порта Ванино, Комсомольска-на-Амуре. В 1951—1956 гг. вместе с женой Марией Григорьевной — в ссылке в Казахстане. В 1956 году реабилитирован, возвратились в Кострому в 1959-м. Александр Александрович работал бухгалтером на Костромском хладокомбинате до 1964 года.

Выйдя на пенсию по возрасту, Александр Александрович Григоров начал заниматься историей и генеалогией и более 20 лет работал с архивными документами, исследуя историю российских дворянских родов, костромских усадеб, русского военно-морского флота. Им опубликовано множество статей в газетах области и в сборниках, вышли книги (в соавторстве): «Вокруг Щелыкова» (1972 г.), «Костромичи на Амуре» (1979 г.) и посмертно — его книга «Из истории костромского дворянства» (1993 г.). Его отличал, как историка, интерес не к истории вообще, а к антропологически ориентированной истории, в его исторических исследованиях в центре всегда стоит конкретный человек. Местная же, локальная история органично вплетена всегда в общую историю России. Его заслугой является также, что он по существу возродил костромское краеведение на уровне науки, а по мнению многих авторитетных историков, возродил в России и генеалогию как науку.

Звание Почётного гражданина г. Костромы А. А. Григорову присвоено в мае 1989 года.

Скончался А. А. Григоров в октябре 1989-го. С 1990 года в этот день ежегодно* проводятся Григоровские краеведческие чтения.

* Григоровские чтения проходили ежегодно с 1991 по 2001 год включительно. В дальнейшем чтения проводились и как научно-практические конференции и как Дни памяти А.А. Григорова с вручением областной премии им. А.А. Григорова за работы по генеалогии и краеведению. В 2014 году прошла последняя научно-практическая конференция, обозначенная как 19-е Григоровские чтения (сообщено О.Ю. Кивокурцевой; прим. публ.).

* * *

Звание Почётного гражданина города было присвоено Александру Александровичу по ходатайству Костромского отделения фонда культуры. Нагрудная лента и диплом лежали всегда на видном месте и вызывали у него чувство гордости. Он был действительно рад тому, что получил это звание, и, вероятно, воспринимал этот факт как признание заслуг всего рода Григоровых, поколениями трудившихся на благо Костромского края и Костромы. Спустя полгода он умер. Сейчас уже совсем по-иному воспринимается тот факт, что вклад Александра Александровича Григорова в историю и культуру Костромы получил признание при жизни.

О жизни, или Вместо биографии

Свою биографию, неразрывно связанную с поколениями Григоровых и с историей России, Александр Александрович рассказал сам. Она знакома всем, кто знаком с его книгами, но все же, думаю, будет уместным повторить её здесь, так как история его жизни — ключ к его исследованиям.

Александр Александрович Григоров родился 6/19 марта 1904 года, запись о чём удивительным образом сохранилась в сгоревших делах архива Костромского дворянского депутатского собрания. Детские годы прошли в усадьбе Александровское-Пеньки, имении, выстроенном его бабушкой и располагавшемся в приходе села Спас-Заборье Кинешемского уезда Костромской губернии. О своей семье Григоров позднее писал, что она «была старая дворянская, незнатная и небогатая, имевшая древнюю родословную — “столбовая” дворянская семья», корни которой уходили в XIV век в Новгород. На костромской земле Григоровы поселились после Отечественной войны 1812 года. Большую память о себе среди костромичей оставил прадед Александра Александровича — Александр Николаевич Григоров — тем, что в 1857 году основал и обеспечил существование Григоровской женской гимназии в Костроме, ставшей первым всесословным женским учебным заведением такого уровня в России, а также тем, что немалые суммы пожертвовал на восстановление после пожара 1847 года Богоявленского монастыря и городского театра. Дед Александра Александровича — Митрофан Александрович — принимал активное участие в освобождении крестьян в 1860-е годы и снискал репутацию человека либерального и принципиально честного. Отец — Александр Митрофанович Григогоров (1867—1915 гг.), принимавший живое и деятельное участие в общественной жизни губернии, в земской деятельности, — был попечителем некоторых учебных заведений и среди прочего Григоровской гимназии в Костроме, основанной его дедом. Гибель отца в Первой мировой войне стала границей между детством, полным безмятежности, и последовавшим лихолетьем.

Первые уроки

После основательной домашней подготовки в 1916 году Александр Григоров принят в Первый кадетский корпус на стипендию костромского дворянства имени В. А. Дурново. Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей. О годах учёбы в корпусе он написал впоследствии небольшой исторический рассказ-воспоминание «Кадетский фейерверк». Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского. Последний, поняв, что все допросы, как личные, так и коллективные, ни к чему не привели и зачинщиков не найти, сказал своим воспитанникам, что по долгу службы должен был добиться от них признания, но, «видя, как вы стойко держитесь и что среди вас нет ни одного доносчика, я могу только пожелать вам, когда вы сделаетесь офицерами русской армии или изберёте другое дело, всегда так же стойко держаться во всех случаях жизни, помня, что нет ничего хуже доноса и предательства». Этот урок Александр Александрович выучил на всю жизнь.

В корпусе Александр Григоров встретил революцию и вместе со всеми кадетами выдержал несколько дней осады красногвардейцев, а после капитуляции корпуса добрался вместе со старшим братом Митрофаном до усадьбы Александровское, которая в июле 1918 года была национализирована, после чего семья решила двинуться на юг.

Выбор

Григоровы оказались на Украине в имении Требиновка, принадлежащем родственникам Хомутовым. К тому времени в усадьбе собралось несколько родственных семей Григоровых и Хомутовых. Всем казалось, что нужно просто переждать время, и, вспоминая это время десятилетия спустя, Григоров писал, что «жизнь в Требиновке была какая-то беззаботная и напоминала пир во время чумы», а благонамеренные и наивные обыватели были уверены, что на смену немцам придут союзники. Это время осталось в его памяти, как калейдоскоп сменявших друг друга правителей, арестов, допросов в ЧК, «становлений к стенке», тифа, холода и голода и, как он выражался, «прочих, полагающихся в таких случаях удовольствиях».

Усадьба Требиновка вскоре была сожжена. Левобережная часть Украины была занята Красной армией, а на правом берегу царили хаос и безвластие. Оставаться на Украине было бессмысленно. И тогда перед семьями Григоровых и Хомутовых встала проблема выбора — морального выбора. Она встала и перед семнадцатилетним Александром Григоровым. Можно было пробираться в Польшу и далее на запад, как это сделали жившие в Требиновке офицеры царской армии Александр и Георгий Дмитриевичи Хомутовы, дети погибшего на Украине последнего предводителя кинешемского дворянства Я. Д. Куломзина, ветлужские землевладельцы Дурново — родственники гетмана Скоропадского — и многие другие костромские дворяне, оказавшиеся к тому времени на Украине. Можно было вернуться домой на Волгу. Следует добавить, что Вера Александровна Григорова, мать Александра Александровича, родилась в Варшаве, и почти все её родственники, включая братьев и сестру, оставались в Польше. Были у неё родственники со стороны матери и в прибалтийских государствах. Она могла без труда получить вид на жительство в этих странах. И всё же она первой вернулась в Россию вместе с сыновьями Иваном и Митрофаном. Летом 1922 года Александр Григоров вместе с сестрой Людмилой дви­нулись вслед за матерью. На мой вопрос о том, почему всё же они вернулись обратно, он бесхитростно ответил, что они очень хотели вернуться домой.

Александр Григоров выбрал Россию. Любовь к матери, слившаяся с любовью к Родине, определили этот выбор. Григоровы сделали свой выбор, не питая особых иллюзий относительно нового режима, но оставались надежды.

Пора надежд

Григоровы обосновались в Спас-Заборье, приходском селе, возле церкви которого покоились могилы нескольких поколений Григоровых. И здесь Александр Григоров утвердился в вере, что мир полон добрых людей и что добро приносит добро. Сначала семья жила впроголодь, но недолго, так как «бывшие крепостные» господ Григоровых снабжали «бывших господ», попавших в нужду, продуктами. Сполна ощутил он эту нехитрую истину, странствуя по деревням волости сперва в качестве рабочего химического завода «Шугаиха», затем в качестве агента по переписи «объектов сельхозобложения», а позднее [работая] в качестве бухгалтера на фабрике Галашина. В память «о хороших и добрых господах» крестьяне, а особо крестьянки, не брали с него денег за продукты.

В 1924 году Александр Александрович женился на Марии Хомутовой, которую знал с детства. Семья Хомутовых жила в усадьбе Соколово в том же Кинешемском уезде, а после революции скиталась так же, как и семья Григоровых. Они обвенчались в мае 1925 года, и брак этот был и крепким, и благословенным.

Супруги Григоровы
Супруги Григоровы. 22.03.1985 г. (к 60-летию со дня свадьбы)

Позднее долгие годы вынуждены они были прожить в разных лагерях, годами не зная ничего о судьбе друг друга и дочерей, но считали себя счастливейшими из смертных, потому что им довелось вновь обрести друг друга. Достаточно было взгляда на Марию Григорьевну и Александра Александровича, чтобы понять, как дорожили они своим выстраданным счастьем. Это стало особенно очевидно после смерти Марии Григорьевны. Александр Александрович какое-то время крепился и по привычке работал, интересовался всем происходящим, но видно было, что он тосковал и временами терял интерес к окружающей жизни, иногда приговаривал, что все его сверстники давно уже в иных мирах, а он зажился тут, да и Маша ждёт его. Над его кроватью в изголовье всегда висела фотография маленькой девочки в клетчатом платьице с длинными прекрасными волосами — пятилетней Маши Хомутовой.

С 1927 по 1930 год* Григоровы прожили в пос. Липовка Потрусовского лесничества бывшего Кологривского уезда. Это были счастливые годы в их жизни. С ними жил стареющий отец Марии Григорьевны — Григорий Фёдорович Хомутов, прекрасный специалист в области сельскохозяйственной техники, чьи знания оказались новой власти не нужны. Здесь родились дети — Любовь (1926 г.)** и Александр (1928—1932 гг.), позднее трагически погибший на глазах родителей. В эти годы он окончил Лесной техникум при Наркомате земледелия и надолго связал свою судьбу с лесным хозяйством, с 1926*** по 1940 год он работал в разных леспромхозах Костромской, Вологодской, Рязанской областей и Мордовии.

* По 1932 год (прим. публ.).

** Любовь родилась в Костроме (прим. публ.).

*** С 1927 года (прим. публ.).

Первый раз Александр Александрович был арестован осенью 1930 года на станции Нея. Его обвиняли в принадлежности к некой мифической «группе 19», которая по заданию столь же мифической Промпартии вела антисоветскую деятельность в Ярославле, Кинешме, Костроме. Обвинение было столь абсурдным, что через полгода он был освобождён. Вспоминая тюрьму в ярославских Коровниках, разговоры с надзирателем, который служил здесь ещё в царское время, общий режим, который позволял покупать чай, продукты, иметь деньги и многое другое, он говорил, что всё было удивительно «патриархально», как при царе, и тогда он не мог и предположить, что «всего через 6—7 лет в тюрьмах установятся такие порядки, от которых могли бы лопнуть от зависти царские наставники».

Второй раз — и надолго — он был арестован в июне 1940 года в г. Кадоме Рязанской области. К тому времени он уже неплохо разбирался в системе ГУЛАГа, так как и Унженский, и Темниковский леспромхозы, в которых он работал, были переданы в подчинение этому ведомству. Уже «пропали без вести» многие его родные (в том числе брат Митрофан), друзья и сослуживцы. На допросах он отказался подписать обвинения в шпионаже, вредительстве и участии в террористической организации и, получив, как он выражался, «свои законные 10 лет, надолго ушёл туда, откуда очень многим не суждено было вернуться». Через три месяца была арестована и Мария Григорьевна, после чего, не выдержав испытаний, умер её отец.

Александр Александрович не задавался вопросом о том, за что его посадили, и не думал, как многие другие, что именно он сидит «безвинно», а все остальные «за дело». Его рассказы о лагерях не оставляли сомнений в том, что он прекрасно понимал суть происходящего и принцип работы этой адской машины. Он любил рассказывать один лагерный анекдот, который впервые я услышала от него. Вот он.

Сидят в лагере у костра три зека.

— За что сидишь? — спрашивает один другого.

— За то, что ругал Радека. А ты за что?

— За то, что хвалил Радека.

— А ты за что? — спрашивают они третьего.

— А я сам Радек, — отвечает он.

Александру Александровичу, без сомнения, могли бы дать звание «Ударник коммунистического труда», так как срок он отбыл на самых главных «коммунистических стройках»: сначала на строительстве 2-й очереди Беломорканала, затем на строительстве железной дороги Котлас—Воркута, на строительстве знаменитого БАМа — от станции Пивань на Амуре до порта Ванино в Советской Гавани, в Комсомольске-на-Амуре.

В начале 1951 года Марии Григорьевне и Александру Александровичу Григоровым удалось получить разрешение отбывать ссылку вместе в Казахстане, откуда в 1959 году они и вернулись на родину предков — в Кострому, где он, по сути, начал жизнь заново и был счастлив, потому что сбылась его мечта, когда он, выйдя на «заслуженный отдых», получил возможность заниматься тем, о чём мечтал с детства — историей. Он занялся генеалогией и историей русского флота. Он был прирождённым историком, и разговаривать с ним было то же самое, что говорить с самой историей.

Историк

Я думаю, что Александр Александрович Григоров знал цену своему историческому ремеслу. С лукавой усмешкой, но явно не без достоинства и с удовольствием он как-то в середине 1980-х заметил при мне, что один из ведущих советских историков П. А. Зайончковский, бывший, кстати, его однокашник по Московскому кадетскому корпусу, сказал о нём, что Григоров один может заменить собой целый научно-исследовательский институт — во всяком случае, за год он «выдаёт на-гора» много больше, чем некоторые институты. Сомневаться в этом не приходилось уже тогда, поскольку генеалогия, была ли она дворянской, купеческой или крестьянской, не относилась к числу приоритетных направлений советской исторической науки и существовала, скорее, на «задворках» официальной исторической науки или просто в «подполье». При первой же встрече с ним в голове сам собой рождался простой вопрос о том, как, каким образом и откуда знал он всё про людей, о которых рассказывал? Как смог он узнать их мысли, привычки, внутренние мотивы поступков? Неужели всё то, о чём он рассказывает, действительно хранится в архиве?

Когда я слышала его рассказы, бывшие всегда намного ярче, красочнее и интереснее, чем статьи, которые он писал, то мысль о том, что история была для него нравственна, отчётливо выступала на первый план. История была для него немыслима вне нравственных категорий. В его рассказах всегда присутствовали конкретные люди — подлецы, которых он презирал, дураки, над которыми беззлобно посмеивался, бедные, которым неизменно сочувствовал, герои, которых превозносил и которыми любовался. Все эти люди занимали особое место в его личной жизни. О делах давно минувших дней он рассказывал так живо и заинтересованно, словно это было только вчера. Создавалось впечатление, что он был лично знаком со стольниками и боярами, екатерининскими вельможами, николаевскими генералами, александровскими адмиралами, с Пушкиными и Лермонтовыми, с подлецом Катениным, подло поступившем с дворянской дочерью Оксаной Грипеч; с глупцами Лермонтовым и Черевиным, которые, подобно гоголевским героям, поссорились не на жизнь, а на смерть; с неутомимым Геннадием Ивановичем Невельским и его преданнейшей и добрейшей женой; с юным русским героем Алексеем Жоховым, положившим жизнь во славу России. С той же меркой, и не делая скидки на «время», оценивал он «остатки» русского дворянства, не покинувшего Россию.

Многие называли Александра Александровича «певцом дворянских усадеб» — кто с усмешкой, кто с уважением. Однако сам он не идеализировал русское дворянство, но считал, что происхождение обязывает, и потому словно ставил своих героев под планку высоких идеалов дворянской чести и достоинства.

В основе этого лежали, конечно, и родовая память, и семейные предания (а русское дворянство, как известно — одна огромная, переплетённая десятки раз семья), но безусловно, что главным был особый дар видения истории — видения человека в истории. Удивительно то, что Григоров пришёл к этому вне исторических школ и научных течений и намного опередил русскую историческую науку, которая только в последнее десятилетие стала проявлять интерес к социальной антропологии и антропологически ориентированной истории — другими словами, к истории, в центре которой стоит человек. С другой стороны, его интерес к местной, локальной истории, органично вплетающейся в общую историю России и, несомненно, имеющей своих предшественников в целой плеяде русских краеведов, на многие годы предвосхитил такое набирающее сегодня силу направление в истории, как микроистория. Он взял исторический и культурный феномен «русское дворянство» и буквально под лупой рассмотрел его, так как к тому времени уже можно было изучить русское дворянство в законченной исторической перспективе. Но сделал он это, исходя из условий времени, в котором эти люди жили, и исходя из тех нравственных норм и традиций, которые в том обществе господствовали. Ясно, что он не мог делать никаких основополагающих выводов, так как время, в котором он сам жил, к тому не располагало. Тем не менее его девизом было неоднократно повторяемое утверждение: «Но всё же буду придерживаться одних только фактов, как бы они ни показались удивительными читателю, привыкшему к одностороннему изображению событий нашего прошлого».

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото Г. Белякова

Так, придерживаясь «одних только фактов», коих было более чем в изобилии в Костромском архиве до пожара 1982 года, он знакомил читателей и всех интересующихся с историей дворянских родов, костромских усадеб и русского военно-морского флота. Эти три основные темы его исторических исследований тесно переплетались между собой, но главным в них оставался человек — человек в истории, без которого история и скучна, и бессмысленна.

Он полагал, что в исторической жизни страны, как и в жизни отдельного человека, всегда присутствовали нравственное начало и нравственный конец. Пройдя жизнь от крушения старой России и до развала нового советского государства, он без осуждения, чётко и просто выразил эту мысль в своих воспоминаниях: «Моё детство прошло в старой России, юность совпала с великими преобразованиями, вызванными крушением старого русского государства, становлением новой, социалистической России. На моих глазах прошла вся эпоха революции, Гражданской войны и дальнейшего периода создания и развития нового государства — Советского Союза. Будучи далёким от политики и партий, я не хотел бы, чтобы тот, кому попадутся в руки эти строки, по обычаям наших дней, прилепил бы к моему имени эпитет, оканчивающийся на “ист”. Я — не марксист, не ревизионист, не идеалист, я — просто рядовой русский человек. Для меня нет “двух правд”, “двух свобод” и т. д. Что хорошо — то всегда хорошо, что дурно — то всегда дурно. И сейчас, прожив уже свыше пятидесяти лет после крушения старой России, я думаю, что могу более отчётливо различать достоинства и недостатки старого и нового общества. Изменения в обществе произошли разительные, но, не впадая в какую-либо идеализацию прошлого, нельзя не видеть, что изменилось к лучшему, а что — к худшему».

Удивительное состояло именно в том, что он не идеализировал прошлое. Его собственные воспоминания лишь подтверждают это. Его судьба вместила в себя на редкость несхожие годы — жизнь в провинциальной дворянской усадьбе до революции, учёбу в кадетском корпусе, становление нового режима, сталинские лагеря и крушение советского государства. Находясь внутри этих событий, он, как свидетель и участник, запоминал всё. Все было интересно и важно для него. Его воспоминания наполнены конкретными датами, именами, деталями духа и быта, которые он, обладая редкостной памятью, точно фиксировал, творя, по выражению П. А. Вяземского, ту «живую литературу фактов», которая и создаёт историко-культурный фон эпохи. Люди его поко­ления и схожей судьбы имели нечто общее, что заставляло их браться за перо и с беспощадной честностью, без осуждения, жалоб и сетований описывать свой век и свои пути в нём.

Потомки

Глядя на него, я часто думала о том, что Господь, даровав ему и таким, как он, долгую жизнь, сознательно выбрал их хранителями прошлого. Собственно говоря, они и были для нас теми нитями правды, которые в это прошлое уходили. Семья и те, кто близко знал Александра Александровича, неоднократно были свидетелями того, как он волшебным образом связывал эти порванные нити. В его квартиру в Заволжье приходили письма со всех концов необъятной страны. Истории многих семей и родов соединялись в его руках в неразрывную цепь поколений. Разбросанные по свету, уцелевшие потомки некогда единых русских дворянских родов встречались здесь — и нередко в буквальном смысле слова — за гостеприимным григоровским столом. Так соединил он вновь на костромской земле род Лермонтовых, своими трудами заложив основу существования будущей Лермонтовской ассоциации. Немало поведал он об истории рода другим. Он рассказывал им о начале и славе рода, а они ему — о конце, о трагических судьбах дворянских семей после 1918 года.

Возможно, именно это было скрытой причиной того, что он не относился к тому типу историков-краеведов, которые, найдя какой-либо интересный документ или сделав небольшое открытие, чахли над ним как «Кащей над златом», ревниво оберегая своё достояние и славу. Он щедро делился всеми открытиями и со всеми: посылал родословные, статьи и материалы потомкам, старикам, журналистам и просто незнакомым людям. Консультировал музейных сотрудников и архивистов, за что они искренне любили и благодарили его.

Между тем было известно, что некоторые маститые учёные, не говоря уже о простых смертных, и некоторые журналисты использовали его труды, не упоминая даже его имени. Я помню, однажды горячо и с досадой рассказывала ему об очередном таком плагиате, на что он, просто пожав плечами, ответил: «Бог с ним». Я думаю, что один единственный раз он был действительно огорчён тем, что труд был попросту присвоен другим исследователем. Речь шла о «Лермонтовской энциклопедии», в которой составленные им родословные четырёх основных ветвей рода Лермонтовых, над которыми он работал годами, и немало других исторических статей, написанных им, были опубликованы за подписью другого человека.

В целом же он жил по принципу: чем больше ты отдаёшь, тем больше к тебе вернётся. Это действительно было так. Кроме постоянной переписки с генеалогами Ю. В*. Шмаровым, И. В. Сахаровым, С. А. Сапожниковым и другими, с которыми он обменивался сведениями, часто неожиданно и из разных мест он получал и интересные сведения, и уникальные исторические источники.

* Ю. Б. Шмаровым (прим. публ.).

Человек

Всех, кто был знаком с историей его семьи и его личной судьбой, поражало прежде всего то, что, пройдя через тюрьмы, лагеря, издевательства, потерю близких, он не озлобился. Он был на редкость светлым человеком, общаясь с которым, [cобеседник] почти физически ощущал, что темнота не задерживалась в нём, проходила насквозь, не оставив следа. Из его рассказов всегда выходило, что в мире много хороших людей и сам он уцелел и спасся именно потому, что они вовремя приходили ему на помощь. Его, уже умиравшего от цинги в лагерном бараке, поставили на ноги, надолго прописав в лазарете, лагерные врачи Б. А. Шелепин и супруга генерала И. Ф. Федько, командовавшего в середине 1930-х Особой дальневосточной дивизией. Закончив писать свои лагерные мемуары-воспоминания о том, как он строил БАМ, он поимённо помянул добрым словом людей, «благодаря помощи и вниманию которых не пал духом и не по­гиб в самых трудных, подчас нечеловеческих условиях», прибавив, «что, к счастью, было много и других хороших доброжелательных людей. А о негодяях, потерявших своё человеческое достоинство, и вспоминать не хочется. Кроме ненависти и презрения эти люди не заслужили ничего. К счастью, их было сравнительно немного. Большинство из тех, кого я знал в то время, были честными, порядочными людьми, любящими свою Родину». Среди этих поимённо названных им людей обнаруживаешь начальника Нижне-Амурского строительства генерал-лейтенанта И. Г. Петренко и начальника работ этого строительства В. Ф. Ливанова, старшего лейтенанта госбезопасности П. А. Кудорова и начальника работ на железнодорожной линии Комсомольск—Совгавань С. И. Благородова. Всё написанное им о «лагерном периоде» его жизни подчёркивало: Григоров был внутренне убеждён в том, что можно и должно оставаться человеком всегда, во все времена, при любых обстоятельствах и на любой должности.

Александр Григоров
А. А. Григоров. 1989 г. Фото С. Калинина

Кроме всего, ему было присуще чувство тонкого юмора, которое редко встречается сегодня, умение иронизировать, не оскорбляя собеседника и того, о ком идёт речь, умение посмеяться над собой. Это чувство он сохранял до конца жизни. Один случай меня поразил. Это было в последнее лето его жизни, стояла жара, асфальт плавился. Александр Александрович в домашних шлёпанцах пошёл в магазин, располагавшийся через дорогу напротив его дома. В какой-то момент резиновая подошва его тапок приклеилась к асфальту, и он упал посреди дороги, разбив нос. Рассказывал он об этом весело, прибавляя: «Я лежал, как Андрей Болконский на Аустерлицком поле, и над моей головой плыло синее небо, но вокруг меня были машины — они объезжали меня справа и слева, не останавливаясь». Мне было невесело и в какой-то момент стало страшно. А он посмеивался. Это только потом мне станет ясно, что ему, столько раз видевшему смерть в лицо, были открыты иные истины, что жизнь он принимал такой, как она есть, как благословенный дар, навстречу которому надо улыбаться.

У него многому можно было научиться. Никого и ничему не уча и не поучая, он был прекрасным Учителем — именно так — с большой буквы. Таким он и останется в памяти.

Т. В. Йенсен-Войтюк, кандидат исторических наук

Почётные граждане города Костромы. 1967 — 2001 годы:
Сборник биографических очерков/Составитель Б. Н. Годунов. — Кострома, 2002. — С. 85 — 94.

Интернет-версию статьи подготовили
А. В. Соловьёва и А. С. Власов

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

О времени поступления А.А. Григорова
в 1-й Московский кадетский корпус

Комментарий публикатора

Саша Григоров
Саша Григоров — воспитанник 1-го Московского кадетского корпуса. 1914 г.

Т.В. Йенсен-Войтюк писала о А.А. Григорове, когда его воспоминания были уже много лет как опубликованы. Пересказывая эпизод с «фейерверком», случившимся в самом начале 1917 года, она, видимо, не обратила внимания на то, что Саша Григоров в это время был учеником уже 5-го класса. Она пишет: «Эта невероятно живая история о том, как мальчишки-кадеты выразили своё презрение нелюбимому преподавателю, забросав его хлопушками и подушками, стала для юного кадета уроком жизни, полученным от классного воспитателя А. С. Дубровского». У А.А. Григорова в воспоминаниях читаем: «После рождественских каникул среди пятиклассников возник своего рода заговор. Было решено в день дежурства по роте Кузьмина-Караваева устроить ему небывалый так называемый “бенефис”…» (Григоров А.А. Из воспоминаний // Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 376). И далее идёт рассказ о «бенефисе», в котором участвовал и А. Григоров. После «бенефиса» началось следствие. Григоров пишет: «Занятия в корпусе шли обычным путём, продолжалось и следствие, но оно пошло по иному пути. Каждое отделение стали допрашивать по отдельности свои же отделенные офицеры-воспитатели. Я не знаю, как эти допросы шли в других классах, но в нашем отделении Александр Сергеевич Дубровский не особенно и стремился к выявлению зачинщиков и организаторов. Видя, что и коллективные допросы не приводят к результатам, начальство перешло к допросам индивидуальным. Мне, как и каждому кадету нашего класса, был дан листок бумаги с предложением подробно описать своё участие в “бенефисе”. Я написал примерно следующее: “Про зачинщиков и про то, кто доставал и приносил пиротехнику, я не знаю ничего, а моё личное участие в бенефисе выразилось в том, что я, как и все, кричал, свистел и шумел. Подушек не бросал, из отпуска никакой пиротехники не приносил” (это была чистая правда). Вскоре стало известно, что из корпуса исключаются или переводятся в Вольский корпус (этот Вольский корпус был нечто вроде “штрафной роты”) несколько пятиклассников, из числа имевших плохие отметки по поведению». (Там же. – С. 379)*.

* В тексте воспоминаний, посвящённых учению в кадетском корпусе, помещена также фотография Григорова-кадета, датированная 1914 годом (см.: Григоров А.А. Из истории костромского дворянства. – Кострома, 1993. – С. 375).

Если согласиться с автором, что А.А. Григоров поступил в кадетский полк в 1916 году, то не странным ли покажется следующее утверждение Т.В. Йенсен-Войтюк: «Он не успел окончить учёбу в корпусе, но знания, полученные в нём, были настолько прочны и разнообразны, что ему хватило их на долгие годы — и для работы бухгалтером, и для занятий историей». Думается, что за один учебный год (1916/1917) в военном учебном заведении невозможно получить такие разнообразные и прочные знания, о каких она пишет.

О том, что в 1916/1917 годах Александр Григоров был учеником 5-го класса, находятся подтверждения и в письмах А.А. Григорова, опубликованных в начале 10-х годов XXI века: Григоров А.А. «…Родина наша для меня священна». Письма 1958 – 1989 годов. – Кострома, 2011.

Из письма М.С. Михайловой от 23 февраля 1976 года:

«<…> Я даже не успел закончить кадетский корпус, октябрь 1917 года меня застал в 1-й роте, оставалось ещё год проучиться до окончания».

Из Письма Т.А. Аксаковой (Сиверс) от 24 сентября 1973 года:

«Из моих покойных двух братьев один окончил всего лишь 6 классов кадетского корпуса <…>». (Речь идёт о старшем брате Митрофане (род. 1902), с которым они в один год поступили в кадетские корпуса, но Митрофан, по возрасту, поступил сразу во второй класс.)

Из письма А.А. Епанчину от 17 апреля 1987 года:

«А Величковские – один учился со мною в 1912–1917 гг., и они родня Нелидовым».

Правда, смущает сообщение А.А. Григорова в письме Т.А. Аксаковой-Сиверс, что до окончания корпуса ему нужно было учиться только один год, т. к. известно, что в кадетских корпусах было 7 классов, а покинули учебные заведения братья Григоровы после Октябрьских событий 1917 года. 1-я рота, о которой он пишет, – это старшие (6-й и 7-й) классы. Видимо, А.А. Григоров – в данном случае – счёл себя уже окончившим 6-й класс.

Из всего сказанного можно сделать единственный вывод: А.А. Григоров поступил в 1-й Московский кадетский корпус в 1912 году. За это говорит и тот факт, что в этом корпусе имелось «особое Малолетнее отделение для детей до 10-летнего возраста» (http://antologifo.narod.ru/pages/list4/histore/ist1Msk.htm).

А.В. Соловьёва

Некоторые материалы к творческой биографии Костромского губернского архитектора Н.П. Григорьева

Из документов Центрального Исторического архива Москвы. Фонд 54, оп. 179, дело 5.

В Московское губернское правление

В 1865 году по поручению Губернского Правления произведено бывшим губернским архитектором Григорьевым ремонтных работ по исправлению Присутственных мест следственного флигеля и острога в городе Нерехте на 1912 руб. 85 коп. Осталось к производству малярных работ на сумму 87 руб.15 коп., сии последние деньги остались у г. Григорьева. Донесения об окончании сих работ имеются. В денежной отчетности не означено, какой деревни временно обязанный крестьянин Костромского уезда Роман Иванов получивший деньги за работу. А как г. Григорьев в настоящее время состоит на службе Губернским архитектором в г. Москве <…> просит распоряжения об отдании от Губернского архитектора Григорьева 87 руб. 15 коп. оставшихся у него от работы <…>.

Лист 177 – 177 об. МВД. Костромское губернское правление. Июнь 1866 г.

 

В Московское губернское правление

В 1865 году по утвержденному расписанию сумм на работы назначено было на ремонт Губернаторского дома в г. Костроме 150 рублей. А как исполнение таковых работ требовалось проводить в течение целаго года, то по постановлению его Правления состоявшемуся 5 мая 1865 года поручено было губернскому архитектору Григорьеву производить ремонт Губернаторского дома хозяйственным способом по личному усмотрению его превосходительства в размерах ассигнованной суммы и по окончании работ представить в оное правление исполнительную смету вместе с описью работ. Деньги 150 руб. отпущены г. Григорьеву 17 августа 1865 года.

Лист 191 – 192. МВД. Костромское губернское правление. Июнь 1886 г.

 

В Московское губернское правление

В 1865 году возложено было на губернского архитектора Григорьева производить хозяйственным способом работы по устройству мастерских в Костромской Арестантской роте Гражданского ведомства с отпуском на это денег 2430 рублей. Но означенные работы произведены были не все сполна за исключением малярных к назначенной работе. [Губернское правление просит прислать из Москвы подлинную смету на означенные работы. – С. Д.].

Лист 215. МВД. Костромское губернское правление. 20 июля 1866 г.

 

В строительное отделение Московского губернского правления

Честь имею довести до сведения Строительного отделения, что я с разрешения исправляющего должность начальника губернии сего числа отправляюсь в отпуск в г. Кострому.

Губернский архитектор Н. Григорьев
Лист 225. Московский губернский архитектор

 

В Московское губернское правление

[Вновь просят прислать сметы на работы, произведенные Григорьевым по устройству мастерских при Костромской арестантской роте].

Лист 240. МВД. Костромское губернское правление

 

В строительное отделение Московского губернского правления

На резолюцию Строительного отделения на отношение Костромского губернского правления имею честь уведомить отделение, что требуемая сумма Костромским губернским правлением отослана мною сего числа при рапорте № 119 в то Правление.

Губернский архитектор Н. Григорьев
Лист 255. Московский губернский архитектор. Сентябрь 18, 1866 г.

Публикация С.В. Демидова

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Макарова Евдокия Константиновна
( 1907-1984 )

sheiko_photo_0178

«ЕВДОКИЯ — ВЕЛИКОМУЧЕНИЦА»

(Автобиография)

1971-й год, 25 июня.
Я живу на даче в Пери (под Ленинградом).
И решила описать свою автобиографию. Как прожила свою жизнь.
И что я запомнила за 60 лет.

1913 год.

Мой дедушка Михаил Тимофеевич Клюев проживал в Костромской области, Чухломский район, деревня Илюнино , Петровский сельсовет. Наша местность, удаленная от городов, и наши мужчины ездили в заработки в Москву и в Ленинград.

Мой дедушка жил в Москве у одного хозяина всю свою жизнь, работал маляром. Хозяина звали Андрей Андреевич Бахвалов. Он был очень богатый, имел три дома: два дома в Москве и один дом в деревне. Его очень хвалили. И мой отец Константин Михайлович тоже жил у Бахвалова и мой брат Иван Константинович жил у Бахвалова и учился в мальчиках на маляра. А мать жила в деревне крестьянкой, землю, скот держала.

Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии. Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии. Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии.
Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии.
Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

Летом отец жил в Москве, а зимой все отходники приезжали домой и жили зиму дома и работали на себя. Кто дома строил, кто что. В 1910 году отец построил свой дом, дедушка его отделил. У дедушки была дочь Надежда Михайловна. Отжила в новом доме три года.

В 1913 году моя мать Елизавета Сергеевна утонула. Была осень, 13 октября, стало холодно и начали скот резать. Вот она зарезала баранов, сварила мяса и пошла кишки мыть. А нам сказала, что я сейчас вымою кишки и будем обедать. Она ушла в 9 часов утра, и мы все ждали, ждали, есть захотелось. Меня брат послал:- Иди за мамой, где она? Я побежала на реку, пробежала только барское гумно, барский сад (это так называлась, местность, где протекала река) и не нашла. А она утонула в маленьком бочажке у огорода барского сада и недалеко от дома. Я на то место и не подумала, так и не нашла. А вот почему брат не искал? Не знаю. Ему было 10 лет, а мне было 6 лет, сестре Пане было 3 года. И так мы были неевши. В три часа вечера пошел народ за коровами в поле и нашли ее. Вороны каркали и кишки по огороду растаскивали. Когда подошли поближе и увидели ее. Она лежала книзу лицом, а вся на берегу, только в воде были рука и нога. У нее, наверное, голова закружилась и она упала, а спасти было некому.

И вот бегут в деревню и кричат:- Елизавета Сергеевна утонула. Кричали:- Ванька, давай простынь, надо ее качать. Поехали за становым и за урядником, когда-то они приедут. А её стали качать, валенки с ног сняли, а она уже замерзла, было холодно, земля была замерзшая, и там ночь караулили. Домой ее привезли на второй день. Дали весть бабушке — моей матери мать. И вот я помню:- везут на телеге мать раздетую и волосы ветром дуло. А навстречу идет бабушка, горькими слезами уливается. А я была очень глупа, побежала встречать бабушку и села ей в телегу. Помню как делали гроб. Народу у нас было много. Помню в какие платья ее нарядили. Помню как из дома пополз домовой таракан прямо за порог. Все это видели и говорили, что хозяйство на перевод пойдет. Как приехал папа из Москвы, я не помню, а брат мне рассказывал, что папа очень плакал.

И в это же время стало пропадать мясо. Все ходили, всё тужили. А не несли напусто, а тащили спуста. Все было не заперто, все мясо лежало не рубленное и не посолёное, ведь только зарезано.

Когда хоронили мать, нас не взяли, кладбище далеко, восемь километров.

Отец в том же месяце женился. Взял вдову с ребенком, девочке было 5 лет, а мне было 6 лет. Звали ее Верения, и я все время забывала, как ее звать. Стала у нас семья четверо детей, отец и новая мать.

Бабушка моя говорила отцу: — Возьми девицу незамужнюю. Ну папа не послушал, взял вдову, он её знал, вместе гуляли. Тогда бабушка сказала, что берешь ты змею и со змеёнышем, твоим детям не будет жизни. Она свою дочь накормит, а твои будут голодные. А папа сказал, что у меня всем будет одинаковая жизнь.

1914 год.

Дедушка сманил папу жить к себе. Дочь он выдал замуж, а бабушка была параличная и дедушке стало жить тяжело. У дедушки дом был большой, больше нашего. У дедушки была мать жива, нам прабабушка и она молилася все ночи. У дедушки было много икон и у каждой иконы горели лампады. Вот помню, по субботам все ходили в баню, и помню, папа садится за стол, поправляет все лампады, наливает гарного масла и зажигает на всю ночь. А мы спали на полатях, жарко от лампад, светло, никак не уснуть. Слезем с палатей, да в кадку с водой, намоемся холодной водой и опять на палати.

Нас было четверо, а папа спал в пятистенке, им было неслышно нас. А эта прабабушка все молилась, а нам смешно было. И вот она на цыпочках тихонечко пройдет в пятистенок, да папе и нажалуется, что ребята мешают ей молиться. А мы слышим, как она пойдет, так мы все в угол заберемся и смех пропадает. Вот папа выходит, да как даст ремнем по брусу, так больше ни гу-гу, молчок.

Потом народилася еще девочка, звали Сима. Летом отец уезжал в Москву. Нас мать приучала к работе. Отцу надо было всех обуть и одеть, семья стала 10 человек. Летом стали сено загребать, жать серпом рожь и овес, скот собирать домой, за грибами ходить.

Вот я раз принесла много грибов, маслеников. У нас лес был рядом, грибов росло много. И мне мать сказала: «Иди, ангел мой, опять за грибами». Ну я от такой радости бежала, под собой ног не чувствовала, что меня мать так назвала — ангел мой. А потом я подумала, что она ошиблася. Она называла свою дочь ангелом, а не меня. Одно время я слыхала, она рассказывала соседям, что её дочь ничего не ест, а этим лешим хоть дров намели и все сожрут. Ну я досыта никогда не наедалася. Мать варила похлебку жидкую. Грибов наварит, гриб гриба догоняет. Брюква тоже жидкая. А хлеба даст маленький кусок. Вот и шмыгаем воду. У нас одни брюха были большие, а всегда есть хотелось. А работу мне давала не под силу. У нас колодец далеко от дома, и вот нальёт ушат воды, она сзади, а я спереди иду. А в ушат три и четыре ведра вливается воды. Я иду из стороны в сторону болтаюся, плечо мне режет, я обеими руками плечо держу над коромыслом. И у меня от тяжелой работы стало часто брюхо болеть, я оборвалася. Еще помню, жали овес, а меня мать послала ставить самовар, а они стали ставить снопы. Я пришла домой, поставила самовар, а сама так есть хочу, нет никаких сил. А у матери резаный хлеб всегда назаперти был, а целые хлебы были на залавке. Я от одного хлеба чуть-чуть отломила, с ягодину. И вот пришла мать домой и сразу проверка. Вот, лешая! Хлеба отломила, нет тебе обеда! Ну я тоже была натурная, не села за стол, а села у окошка и сижу. И вот в обед, на мое счастье, пришла бабушка Анна, моей мачехи мать. И говорит, что у вас Дуняшка-то не обедает. А мать отвечает: — Ну, ее к лешему, губа толще, так брюхо тоньше. А бабушка ей и говорит: — Линька, Линька, что ты делаешь, девка-то голодная, кто ее пожалеет, если ты не пожалеешь. Вот тут меня взяла обида и я заплакала. А так я никогда не плакала. Они обедали, а мне охлебки оставляли в каждой чашке. В деревне ели все из одной чашки. Так вот, какое было мне житье.

Когда отец приезжал из Москвы домой, то, конечно, лучше было. Помню, как он привез нам всем по ботинкам, мать сшила всем новые платья и как собирались с ним гулять. Он делал нам ледянки. На масляную катались с горы, гора была хорошая. Помню, говорит: — У меня дочки хорошие, ни у кого соплей нет, а вот у Гаврила все ребята сопленосые. А мы-то и давай все носы утирать, рады, что папа нас похвалил.

1915 год.

Помню я одно происшествие. Отец был дома, был Великий пост. Мясного не ели, а ели картофель с постным маслом. И нас собирались в Воскресенье причащать в церковь. Мать наварила вечером картофеля, начистила, помазала постным маслом. А папа, наверное, пошутил, он говорит:
— Ну, дочки, наедайтеся, завтра вам долго есть не дадут.
Вот мы сели и ели. И Верения, и Паня вылезли из-за стола, а я все еще ела. Да я бы и все доела. Вот мать и говорит папе:
— Выведи лешую из-за стола, обожрется.
Тогда папа сказал:
— Ну, дочка, вылезай и иди спать.

Потом мы перешли жить опять в свой дом. Дедушка разгорячился над папой и папа ушел, в чем я не помню. Так жизнь продолжалась. Моей матери мать, моя родная бабушка (Анна Андреевна) жила от нашей деревни километров десять. И она нас всегда возила в гости на два месяца. Как только лето отработаем, так она за нами и приезжала. С первого октября и гостим до декабря. У бабушки было много скота:- две коровы, нетель, овец всегда много. Семья большая, но питались сытно. Мяса в чашку накрошит много, каши наварит масляной, лапши наварит густой. Картофель в жиру плавал, и молоко с творогом. Все так было вкусно, и мы там поправлялися хорошо. А у бабушки семья была большая: дочь калекая, нога у ней была сломана (Парасковья), сын (Василий) и невестка. А у них было четверо детей, и дедушка. Всего девять человек. Да нас привезут. Вот какая семья и все ели досыта. Когда нас бабушка привезет, то мы были тихие, скромные. А как поживем неделю, да вторую и начинаем оживляться, хотелось побегать, побаловать. А тетушка была очень строгая. Как мы забегаем и она нас пугает: — Сейчас к мачехе увезу, если вы будете бегать. Вот мы и затихали, чтобы только не увезла нас домой.

1916 год.

Папа уезжал в Москву и увозил сына, моего братку (Ивана), с собой. Матери тоже было трудно жить в деревне, нас было четверо — я, Верения, Паня и Сима. Я старшая, с меня и спросу было больше. Матери надо печь истопить, и в поле ехать пахать, и сеять и боронить, все одна. Стала она меня учить боронить. Пока она сеет полосу, а я бороню. Но плохо получалось, я еще не смогла лошадью управлять, надо ехать краем, а она тянет дальше. Я приеду наконец поля, да пока заворачиваю обратно, так сама в вожжах и запутаюсь, того и гляди — сама под борону попаду. Вот яровое поле посеем, потом навоз возить, и опять пахота. А потом сенокос подойдет. А она все одна косила, а сено загребать нас с собой забирала. Запряжет лошадь, посадит меня и Вереню. Пока загребаем, конь стоит, сено ест. А потом накладывает воз, а я на возу стояла, не понимала куда класть сено. Мать скажет:
— Сюда клади, на край или на середину.
Конечно, все мне было не под силу. Мне был 9-й год. А когда сена навозим в гумно, то копны обделывали, загребали. А когда сено было готово, клали в сарай, таскали в сарай, если близко, а как подальше, то на носилках, одна сзади, другая спереди. И опять я. А Верения на год меня моложе была. Да я не знаю, моложе или нет, были ростом ровные. А я за старшую в работе отвечала. Кончится сенокос, начинается жнива, рожь надо жать, ячмень и овес и все серпом. Спина так болела, не наклониться. Вот какая была жизнь. Мне бы только бы помереть в то время и плакущих по мне бы не было, а только бы перекрестились, что Господь прибрал сироту и не мается. А я никогда и не хворала, не знала как болеют, кроме живота.

Ещё помню, как меня мать послала в лес кошку убить. Не помню, сколько лет было, восемь или девять. Я взяла кошку, посадила ее в мешок и пошла в лес, там вынула ее из мешка и давай об сосну бить головой. У кошки изо рта потекла кровь. Я испугалась, положила ее под сосенку и думала, что убила, она лежала, не шевелилась. Я заваляла ее лапками и пошла домой. Подхожу к дому, а кошка сидит на крыльце. Ну второй раз я не смогла ее, нести, боялась. Да все равно, мне ее было не убить,силы было мало.

Помню разговор, а не знаю в каком году, папа в Москве красил церковь и оборвалась люлька, он упал крепко, отбил в себе все и сердце. Стал очень болеть, стал полнеть от сердца и приехал домой. Дома он работал бондарём, делал кадки, ушаты. Помню его работу: навозит из леса деревьев, напилит, наколет и в избу сушить на печке. Из сухого дерева строгал доски и делал посуду и потом покрасит. У нас в доме все было крашено. Помню стол, был красиво раскрашен, и кадки, и шайки в бане, все было крашеное. Братка и дедушка жили в Москве, когда папа жил в деревне.

1917 год.

1-ого августа 1917 года папа умер одночасно. Пошли косить на пустошь далеко от дома, где-то в лесу был покос. Пошла вся деревня, погода была плохая, шел дождь, папа взял с собой зонтик. А когда собирались косить, то поскандалили. Мать меня посылала боронить, а папа сказал:
— Не надо посылать, я сам забороню, сушки то нет, все дождь.
Мать ему ответила:
— Посади её на тебло, да богу и молись.
И папа пошел расстроенный, а ему врачи не велели расстраиваться, и тяжелого подымать было нельзя. А косить тоже нелегко. Они ушли , дождь стал переставать, и я пошла за лошадью, лошадь было не поймать, не давалася, кусалась и легалась. Я взяла лукошко с овсом и маню: — «Пцо, Любка». А она-то овса хочет, а даваться в руки не хочет. Бежит ко мне, уши приложит, думаю сейчас голову откусит. А нет, схватит смаху овес и бежать. Я опять ее маню. Вот она и подойдет снова к овсу. Я ее за челку схвачу, да скорей узду одеваю. Ну, теперь моя, подведу, ее к пеньку высокому, залезу на пенёк, а с пенька на лошадь. Я не боялась верхом ездить, даже в наскок. Привела домой лошадь и только стали собираться боронить, и бежит тетя, папина двоюродная сестра. И говорит:
— Лошадь дома?
Я сказала:
— Дома.
— Запрягайте в телегу, я поеду за фельдшером, батька ваш — заболел.
И уехала, не сказала, что умер. Мы с Вереней сели на стол, а ноги на лавку и рассуждаем — кому кого жаль. Вереня говорит: «Мне жаль маму», а я не смела сказать, что мне жаль папу, я сказала: «Обоих жаль». Только проговорили, а папу то и везут на телеге, и мать плачет. Я побежала встречать. Ну, я по папе очень плакала. Я уже была большая, был мне десятый год. А по матери я не плакала, была мала. Папу я ездила хоронить. И вот наша лошадь мать с реки везла на кладбище, а папу с покоса и тоже на кладбище.

Приехал братка хоронить отца из Москвы и дедушка. Начали выбирать опекуна над нами. Нас хотел дедушка взять, Михаил Тимофеевич. Ну, братка сказал: «Я с дедушкой не пойду, а пойду с матерью». Ну мы то малы были, нас не спрашивали. А дедушка на братку обозлел.

Матери стало жить тяжело. Она наняла Паню, сестру, в няньки в своей деревне. Ей было семь лет, она с 1910 года. Маленькая Сима умерла вскоре, после папы. Меня мать наняла в легкие работницы, по дому пол подмести, посуду помыть, скотину застать, на дворе послать, крапивы нарвать, воды наносить и дров. А братке сказала: «Иди в пастухи». А он сказал: «В пастухи не пойду, я три года прожил в мальчиках у хозяина, найду работу без пастухов».

1917-й год был голодный, градом хлеб выбило. О том, что меня наняли в легкие работницы узнала моя бабушка Анна Андреевна, моей матери мать, и приехала к нам. Я была в лесу, пилила дрова с тетушкой. Бабушка спросила: «Где они пилят?». Вереия показала дорогу. И вот она шла по дороге и кричала: «Ау, Ау». Мы, когда пилили, то не слышно было, а когда кончили пилить то услышали, кто-то кричит. Мы ей откликнулись. Тогда бабушка подошла и говорит: «Что вы, безбожники, не боитесь бога, хотите ребенка надсодить и совсем обезживотить. Одна кровопивка наняла, а вторая нанимала». И пошли домой. Как раз был обед. Пришли домой и мать была дома на обеде. Бабушка сказала: «Я беру внучку в дочери, дай Лизаветушка, чего-нибудь после матери». А мать ответила: «Одну берешь, ничего не дам, бери обоих, все отдам». Вот так меня бабушка и увезла в чем я стояла. А пальто она с собой привезла в чем меня вести. Когда привезла домой, то дедушка, Сергей Иванович, сказал, что собирается ехать в Сибирь за хлебом, привезет и после этого возьмут другую (Паню).

Первого октября меня бабушка повела в школу, но меня не брали, сказали, что уже много отучились. Ну бабушка стала просить, что она все буквы знает мол. Тогда меня взяла учительница и посадила за парту с поповой дочерью и с писаревой, и спросила меня почитать. А я букварь-то весь наизусть знала. Ей прочитала хорошо. Я отучилася один месяц и вдруг революция. Я не знала и не понимала, что такое революция. А запомнилось мне то, что приходим в школу, а у самой-то школы было правление, и писарь поджог это правление, а сам скрылся.

А потом памятник сняли, царь стоял. А золотая корона долго стояла. Икону из школы вынесли, поставили елку. Ходил к нам поп, преподавал закон божий. И попу отказали, чтоб больше не учил. И вот я доучилась до Нового года, нас распустили на каникулы. И бабушка меня больше в школу не отдала. Всему стала перемена. Да мне-то и не хотелось ходить, было стыдно, зимой-то хоть валенках, а осенью меня бабушка обула в свои сапоги кожаные, а на сапоги-то лапти, чтобы сапоги не изорвать. Меня взяли к себе жить, а семья-то была большая: бабушка, дедушка, тетя калекая (нога была сломана), невестка, сын и четверо детей у сына. Я была десятая. А хлеба мало было, всю рожь градом выбило.

Дядю Васю, сына бабушки, взяли на фронт. Дедушка поехал за хлебом в Сибирь. А время-то пошло такое мятежное. Сколь стало врагов.

Кулаков стали зорить, а кулаки стали вредить. Что творилось!

И вот, когда дедушка уехал, то не доезжая до станции Шарья, за Вяткой, сейчас город Киров, поезд с поездом столкнулись, очень много погибло пятьсот человек клали в одну могилу. И наш дедушка погиб и не привёз хлеба.

На фото: сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери. Александр Иванович Власов, племянник дедушки. стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов, племянники дедушки. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
На фото:
сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери и Александр Иванович Власов, племянник дедушки.
стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов,
племянники дедушки.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

1918 год.

Началась голодовка. Стали есть мякину, колоколец ото льна, толкли в ступе и прибавляли в хлеба. Овсяные пелы тоже толкли. Сушили пелы в печке и сухая мякина хорошо толклась. Голодовка пошла повсеместная. Сколь стало нищих, начался грабеж по ночам. Ездить стало страшно, выходили из леса и обирали всё, что везешь. Много стало дезертиров, скрывались, чтобы на войну не идти. В магазинах ничего не стало:  соли, мыла, спичек, керосина, дегтя. За солью ездили за семьдесят верст, соленой воды в кадках надо привезти. Везут, везут, да  сани-то на размахе занесет и кадка опрокинется. Без мыла-то можно было жить, щелок делали. А вместо спичек, добывали камни. Камень об камень колотили и искры летели, вата и зажигалась. А керосину нет, то рубили березу. Напилим поленьев да насушим и щипали лучину. Сделали из железок три рожка, называли святец. Лучину воткнем в этот святец, а рядом корыто с водой. Как лучина сгорит, так от этой лучины вторую зажигали. На посиделки ходили, все стали пряхами. Лён пряли, ситцу не стало нигде. Все носили холщевину. Я три сарафана износила холщовых. Безо всего можно было жить, но без соли никак.

У бабушки, был большой запас соли, и та кончилась, дак из под соли корыта рубили, щепки в суп клали и суп был соленый. Много росло грибов, ну брали те, которые жарить, да сушить, а солянки не брали.

После революции, Ленин-то дал людям свободу. Начали все лес рубить, который никто не смел и кола срубить. А тут стали хозяева крестьяне. Столь нарубили много. Лес вывезли, а сучья сожгли, да насеяли по огнищу-то пшеницы. И такая была пшеница, солома была выше человека. И хлеба стало у всех много.

Хочу описать рассказ, что слышала от своей бабушки, когда она взяла меня жить от мачехи. Я любила ее слушать. Она рассказывала о себе, о своей матери и о дедушке. У нее был дедушка Даниил Игнатьевич. Он был краденый. Его барин привез из Польши. Было такое время, барщина. У барина работали крепостные. И вот барии поехал в Польшу. На ямщине приехал в деревню, а на поле играли дети в возрасте от 10 до 13 лет. И их барин угостил конфетами и пряниками.

И сказал, что садитесь, я вас покатаю. Ребята сели, он их закрыл в карете и повез их на ямщине. А что за слово ямщина, это когда на большой дороге строили дома и держали много коней. Железной дороги не было от нас, где мы жили. И вот эта ямщина ездила с определенного места кордона до кордона. Проедут пятьдесят верст и обратно, а следующие поедут дальше. Вот барин привез 12 мальчиков к себе, стал кормить, учить грамоте. Из них, кто на что был способный. Кто пахал поле, кто торговал в лавке, по сейчасному в магазине. А наш дедушка был грамотный и умный. Он работал приказчиком. У него стало много знакомств.

Шли годы, власть менялась, и вот вышел приказ — освободить крестьян от барина. И дедушка поехал в уезд (сейчас район). Охлопотал документы, чтобы его барин отпустил на волю. Ну барину не хотелось его отпустить. Он думал, одного отпущу, а за ним и все пойдут. Тогда дедушка ушел от барина, ну его нашли и барин его наказал, ну чем, я этого не помню. Ну дедушка Данил Игнатьевич опять ушел от барина и устроился за три километра от барина. А барин опять послал своих рабочих, чтобы найти его и его нашли. И говорят: «Нам то тебя и надо». Но там, у кого был дедушка, хозяин был богатый. Он да всех пригласил за стол и стал угощать вином и водкой. Ну те сказали, что если Данил Игнатьевич будет пить, то и мы выпьем. А если не будет, то и мы не будем. И дедушка пил с ними наравне, ну что-то проглотит, а остальное в платок да в карман. А хозяин-то дома коней, запряг и пальто вынес на повить. Когда все стали пьяные, тогда дедушка вышел, как будто прохладиться. А сам сел в сани, да опять в уезд. А там опять барину приказ, чтобы освободить Даниила Игнатьевича. И тогда барину нечего было делать, был закон об освобождении. Остальные поляки так и доживали до старости у барина. А дедушка ушёл на белую улицу, ему уже было тридцать лет. И он нашел старика. Этот старичок взял его в сыновья и подписал ему двенадцать десятин земли и сказал, что после смерти остальное. А старичок умер одночасно и не успел подписать. И дедушка Данил Игнатьевич так и стал жить. Женился, у него была одна дочь Екатерина Даниловна. Теперь, как называюсь деревни: барин, который украл дедушку, жил в деревне Левино, и сейчас она существует. Где жил богач, откуда пришлось бежать, деревня Капустино. А старичок, к которому пристал в дом, жил в деревне Крусаново.

Опишу о дочери Катерине Даниловне. У нее было три дочери, а мужа звали Андрей Иванович. Моей бабушке было три года, когда отец пошел на войну. Андрей Иванович провоевал пятнадцать лет и дома не был. По три года не было писем. И бабушке Катерине Даниловне жилось тяжело. Земли было мало и она нанимала своих дочерей. Одну в няньки, а другую в работницы. Потом старшую выдала за богатого. А богатые над бедными издевались. А вторую дочь так и не выдала, её всю простудили чужие люди. Старшая дочь умерла молодая, её звали Марья Андреевна, вторую звали Анастасия Андреевна. А моя бабушка — Анна Андреевна. Она моложе была на десять лет бабушки Настасьи.

Вот кончилась война и дедушка Андрей вернулся с войны. И он рассказывал, что было в полку четыре тысячи солдат и четыре раза полк добавляли, и осталось восемьдесят человек. Воевал где-то у соленого моря под Севастополем. Им давали в день одну кружку воды и два фунта хлеба и жили.

Когда к моей бабушке стали свататься женихи, то дедушка не отдавал за богатого. Он сказал, что отдам дочь за солдата, старшую загнали в могилу. Так и сделал, отдал дочку за солдата. Вот власть опять сменилась. Службу пятнадцать лет отменили, а стала пять лет, а морякам семь лет. Мой дедушка, муж Анны Андреевны, стал Сергей Иванович Иванов, он был второй сын в семье.

Теперь мой рассказ, по родству дедушки, Сергея Ивановича.

У моего дедушки был дед богатый, звали его бурмистр. А что за слово бурмистр, я и сама не знаю. Ну он очень богат был. Четыре прихода были все его леса и покосы. К нему приходили просить лесу на дом или покоса. И ходили к нему работать, за это по два дня в неделю. Звали его Милентий Иванович. У него было три сына и он не любил одну невестку Екатерину. А почему? Она была справедливая и всегда говорила правду. А пословица старинная: «Не говори правду, не теряй дружбу, правду сказал, дружбу потерял». И вот бабушка Катерина была у свекра всё под извозом. Только приедет из-под извоза, эти кони отдыхают, а она вторых запрягает. В уездный город Чухлому за тридцать верст (сейчас районный город) она возила то бочку рыбы, то бочку вина. А у них каждый день всё работали чужие люди заделья. И вот тоже самое, сменился царь, назывался освободитель. И тогда поставили церковь, назвали эту церковь Троица Слободка. Сделали миряне собрание и богомоление, чтобы крестьян освободить от помещиков.

Вот пришел Милентий Иванович, сел за стол пуговицы горят как золотые. Зачитали закон и сказали — подписывайтесь. А все боялись, как против такого богача подписаться. А наша бабушка Катерина, его невестка пошла первая и подписалась, а за ней и все пошли. И все удивлялися, что такого богача невестка пошла против свекра. А он только глаза перекосил на невестку. А когда пришёл домой, сразу же отделил невестку и сына — Ивана Милентьевича, отца моего деда — Сергея Ивановича. Дал им подизбицу, где скот стоял: телята, овцы ягнилися, поросята маленькие стояли и отсоединил от дома. А у него было четыре избы и двое сеней, дом крашеный. И все богатство он отдал сыну Дмитрию Милентьевичу. У Милентия Ивановича была фамилия Власов, а мой дедушка, когда пошёл в солдаты, то сменил фамилию и стал Иванов Сергей Иванович. И вот эта фамилия еще существует в роду. Живёт на Софье Ковалевской внук моего дедушки Иванов Иван Васильевич. У дедушки был первый сын Василий Сергеевич, а моя матъ Елизавета Сергеевна.

И что вы скажите? Столько лет прошло, а золото и сейчас живёт и зовут их Богачевы. Правнуки и праправнуки и все в золоте одеты. А уже сколько поколений. Первый корень — Милентий. Второй — Дмитрий Милентьевич. Третий — дочь Татьяна Дмитриевна. Четвертый — у Татьяны сейчас две дочери Елизавета и Анна. Им сейчас по 82 и 83 года. Пятый — у Анны дочь тоже Анна, 63 года. У этой Анны дочь Нина, 45 лет. У Нины две дочери Люда и Таня. То есть, шестое и седьмое колено, а золото всё переходит и сейчас.

Ещё бабушка рассказывала: Когда Милентий умер, стал хозяином сын Дмитрий Милентьевич и он заведовал все же и пустошами и лесами, только в заделье отменили работать. Раз ехал из уезда Дмитрий Милентьевич и услышал стук в лесу, там мужики рубили лес. Он свернул с дороги и в лес. И увидел, что его лес рубят, он же хозяин. И вот тогда мужики его связали и привязали его к тарантасу (это богатая карета, была только у богачей) и спустили его в омут. Ну а конь был очень большой и сильный и он выплыл из омута, и привез его домой, а потом и сдох. А Дмитрий Милентьевич с ума сошел и был дураком до смерти.

Продолжу 1918 год. Я опишу о своей деревне Бошкадино, где я жила у бабушки. Все стали сытые, а ситцу долго не было, с 1917 по 1923 год. Перешивали сарафаны. Раньше носили в пять полос сарафаны, а стали шить в три полосы, а из двух полос еще выходило платье или кофта. Власть часто менялась, менялись и деньги. Начали скот переписывать, налоги накладывать. Стали выбирать комитет, потом бедноту. У бабушки хозяйство было большое: два коня, две коровы, нетель и овец много держали и кур. Вот переписали скот и нам приказали вести овцу и мы свезли. В школу я больше не ходила, так и осталася, как отучилась три месяца. Бабушка стала приучать меня к труду, вышивать, кружева вязать. По зимам и прясть училась. Я с пряхой на беседки ходила. Ну я плохо пряла и не научилась и желания не было на эту работу. А шить — это был задор до самой старости. Вот в конце 1818 года только стали хлеб чистый кушать, пошла болезнь тиф, испанка.

Стало много умирать по слышкам. Ну в нашей деревне не было тифа, пока никто не болел. Ну вот бабушкина невестка ходила проведать своего больного брата в деревню Ильино за восемь километров и заболела. А тиф был заразный.

1919 год.

Заболела, бабушкина невестка и дочка и внучка. Лежали влёжку. Тетушка месяц болела, а невестка две недели была без сознания и умерла. Вскоре умерла девочка, внучка бабушкина. Когда умерла невестка, то бабушка пошла искать копальщика, могилу копать, а тетушка поехала в район, ещё повезла овцу — наложили вести. А хозяевами стала беднота. Я была одна дома. Мне был 13-й год. И вот пришли к нам беднота, уполномоченный, комиссар и председатель. Стучат и слышу: «Открой дверь», а я не открываю. У нас всегда дом был на заперти (дом был с краю деревни). Кричит бедняк: «Открывай, а то дверь будем ломать». А я кричу: «Вы грабители пришли, не открою». И не открыла. Ну в деревне знали, сколь у нас скота и наложили еще вести корову. Как похоронила бабушка невестку и повели корову государству. И двух овец свезли. И у кого было две коровы, все повели сдавать. А у кого было две коровы? Кто больше работал. А беднота побольше спала. А тут стали на чужую кучу глаза пучить. А мы рано вставали и хлеб добывали и виноваты стали. Всё и подай. Потом слышим разговор, что беднота пойдет по амбарам и будут хлеб перемеривать и оставлять один пуд хлеба на месяц на едока. А у нас осталось пять человек семья: бабушка, тетушка, я и сыновнины сын и дочь, бабушкины внучата. Внук с 1903 года, а внучка с 1914 года.

Получила бабушка похоронку от сына — сын погиб геройски на фронте. Получилось так — в одном сорокоусте: сын и невестка. Я не знаю, какого числа, а знаю, месяц март 1919 года.

И вот мы стали прятать хлеб. В сарае сено отрывали от зада, да втащили ларь большой, пудов на тридцать. И всё по ночам хлеб туда сыпали и опять сеном заваляли. Ну было надежно, не отсыреет. Потом такой же ларь поставили в дрова. У нас дров было около дома, по двенадцать поленниц стояло. Вот мы в середине выбрали поленницу, поставили туда ларь и насыпали хлеба и закрыли берестой три раза, чтобы дождь не пролил. И заклали опять дрова, стало незаметно. А муку только воз привезли с мельницы. Тот перетаскали в пруд, там снегу было много, сделали яму и положили мешки туда и зарыли снегом. А рядом прорубь была, где брали воду и незаметно. Никто и не подумал, что там хлеб лежит. Это был апрель месяц 1919 года.

Вот вскоре и пошла беднота по амбарам. Самые-то лодыри, их за людей не считали. Они сами себя в порядок не приводили, у них в голове и в рубашках вшей было полно. Мы щелок делали, да головы мыли, да белье кипятили. Ну вшей не разводили. А мыла-то ни у кого не было. Пришли в амбар и стали отмерять сколь на еду до нового урожая, сколь надо земли обсеять. Остальное отобрать. Не помню, сколько отобрали. Ну к нам на два воза подогнали коней, наклали и повезли. Бабушка плакала и называла не беднотой, а еботой, тех, кто не работал. Также обрали племянницу бабушкину. У неё тоже было всего много, она тоже труженица была. У неё мужа тоже поездом зарезало вместе с моим дедушкой. И осталась она вдовой. Ей было 26 лет и осталось четверо детей — четыре парня: Коля 1907 года, Саша с 1910 года, Минька с 1913 года, Володя с 1919 года и  бабушка, её мать. У нее тоже отобрали корову, двух овец и хлеба, только не знаю сколько пудов, но тоже лошади у амбара стояли. А я почему знаю? У нас одно родство и рядом амбары стояли и сараи.

Вообще, хочу сказать, что кто был лодырь, у него никогда ничего не было. А им дали власть. Была такая песня сложена:
«Раньше Митька Седунов шарил по карманам,
А теперь стал в сельсовете главным комиссаром.»
Такой был пёс. Бабушка с ним еще поспорила, что ты мол не работаешь, а глядишь где бы отобрать. Тогда он еще больше обозлел. Стал еще накладать на бабушку хлеба, чтобы ещё везли. Наш хлеб искали, но не нашли. Примерно было спрятано пудов шестьдесят или пятьдесят. Нам хватило дожить. Власть нам оставила по пуду. А ведь скот был, овечки ягнилися, надо им посыпать мучки. С воды-то не выпустишь скот со двора, валяться будут. И курочкам тоже надо было. Была у нас также спрятана сбруя на чердаке. Там лён лежал. Когда вырыли сбрую, а её крысы изъели, время было голодное. Жизнь продолжалась. Стало у всех по одной корове и по две овцы. Стали подходить жить одинаково. Как беднота говорила: «У меня взять нечего, одна корова и одна овца». Так и все стали держаться. И довели жизнь до нищеты. В 1920, 1921 и 1922 годах так и жили. Брюхо сыто, тело прикрыто. Война шла, ничего не было. Лошадей на войну взяли. У кого был хороший конь, тому на обмен давали клячу.

1920 год.

Я стала уже взрослая. Мне уже шёл 14-й год. Бабушка меня под плуг поставила. Пахать и боронить некому было. А внука она (Ивана Васильевича) проводила в Питер. Мне стало очень тяжело- и косить и жать, и молотить, и по дорогам ездить. Вот внук пишет бабушке: «Пришли мне сухарей, очень голодно, работы нет. Мы посылали ему сухарей, а сколь раз не помню. Вот бабушка написала письмо внуку: «Раз плохо в Питере, то приезжай домой». И он сразу же приехал. Он жил в Питере немного не больше, как полгода. Вот я с ним и работала вместе, и косила и жала, и бабушка с нами. А кока (тетушку так звали) дома стряпала. И опять мы всего наработали, грибов и ягод наносили.

А мой родной брат (Иван Константинович) как от мачехи уехал в Сибирь, и домой не приезжал всю войну. Взял он адрес дядя Васи и поехал к нему. Стал проситься, чтобы дядя Вася взял его с собой служить в Красную армию. Ну дядя Вася его не взял, дал ему денег 5 рублей и сказал, поезжай домой. Тебе нечего здесь делать. Ну брат мой  домой не поехал. И все-таки поступил в Красную армию добровольцем и отслужил три года. Когда он записался в Красную армию, ему не было 15 лет. А когда кончилась война, он пришел домой, ему было 18 лет. А когда стали призывать его на службу по возрасту, то его уже не взяли, он отслужил досрочно.

А сестра моя, Паня, так и жила всё по нянькам, с 1917 по 1924 год. А потом ее взяли в дочери в деревню Агинкино. В семье детей не было, и они захотели взять дочь. Паня пошла, ей очень надоело жить по нянькам. Всё было хорошо до 1927 года. А в 1927 году её хозяина посадили в тюрьму. Он изнасиловал девочку в Питере, ему дали три года. Хозяйка начала над Паней издеваться. Тогда мачеха наша взяла её к себе. Мачеха свою дочь выдала замуж за хорошего парня, осталась одна и взяла Паню к себе. Жила, она у мачехи до 1930 года, покуда не выдала замуж.

А брат пришёл с войны и тоже к мачехе. Привез он ей с фронта пуд муки белой и пуд соли. А соль такая была дорогая. Один фунт соли стоял тысячу рублей. Это был 1921 или 1922 год. А женился он в 1923 году и уехал в Питер, жизнь в Питере стала налаживаться.

А я так и жила и работала у бабушки. Конечно, тётушке не хотелось в дочери брать, а бабушка меня жалела. Я была её крестница, да и внучка. Она меня всё лечила. Я помню пила какой-то майский бальзам. Я была надсажена и простужена, у меня коросты были на голове. Когда меня взяли жить, то свои сарафаны бабушка на меня перешивала. У нее было очень много платков, и она мне каждый год дарила по платку на день рождения.

Помню, в 1920 году стали песни петь про Советскую власть:
Сидит Ленин на воротах держит серп и молоток,
А товарищ его, Троцкий, держит старый лопоток.
Троцкий в лес пошел за лыком, Ленин лапотки плетет,
Красну армию обует, на позицию пошлёт.
Сапоги на мне худые, это Ленин подарил,
При царе, при Николае в лакированных ходил.
При царе, при Николае, ели мы свинину,
А Советская власть выдаёт конину.
Николашка был дурак, ели ситный за пятак,
А Советская-то власть до мякины добралась.
Говорят, что Ленин умер, я вчера его видал,
Без парток в одной рубашке пятилетку догонял.
Вот и пасха, вот кулич, чум-чера-чура-ра,
Вот и:помер наш Ильич, ишты — ага.
Комсомол купил свечу, чум-чера-чура-ра,
И поставил Ильичу, ишты-ага.
Ты гори, гори свеча, чум-чера-чура-ра,
На могиле Ильича, ишты-ага.
А когда пошли колхозы, то и песни пошли другие.

Так я и жила у бабушки. Много было работы, ну ели досыта. Мяса у нас было много. А вот пословица говорится: «Как волка не корми, а он всё в лес бежит. Так и я, жила у бабушки, а в гости к мачехе ходила, скучала по сёстрам. Ведь прожила с мачехой четыре года, а детство помнится. И мать-мачеха тоже ездила к бабушке. А что была плохая, стало всё забываться. А далеко было ходить от бабушки до мачехи, километров десять от Илюнино до Вашкадино, и всё дремучим лесом. Там водилось много зверей: волки, медведи, зайцы, лисицы. Бывало бежишь одна таким-то лесом и кричишь: : «Ау- Ау!». А то кричала: «Дядя Вася! Догоняй, пошли скорей!». А никого нет, я одна бегу. Ну на медведя не налетала, а на волка два раза. Только в поле раз вышла, а там овцы ходили. А волк-то в стаде овец режет. Я бежала и кричала: «Уси-уси-уси». Этот знак люди понимали. И бежали на помощь. Ну я была очень смелая. Другой бы парень не пошел один.

Еще хочу описать. Когда бабушка меня взяла жить, то мне не на чем было спать. Для меня не было кровати. Я спала на полу, бабушка мне связала рогожу из соломы и пастилу домотканую. А окутывалась старой шубой, одеяла не было. А когда холодно было, то я спала на печке.

Бабушка стала приучать меня драть бересту и плести лапти. Сапог-то не было, все ходили в лаптях.

Жизнь продолжалась тяжёлая. Налогами задавили, и деньгами и хлебом. У бабушки земля была большая, нам стало всю землю по обработать. А налог-то брали с земли. Тогда собралась вся деревня и пошли все к попу, чтобы написал заявление насчет земли — лишнюю землю сдать. Поп написал заявление и с нас сняли душу, а у нас было четыре души или сказать четыре надела. И вот тогда все пошли косить к попу по дню, за то, что он нам помог, мне тогда было тринадцать лет. Ну а косила я хлестко. Надо мной только все удивлялись. Когда поп увидел мою бабушку и спросил: «Анна Андреевна, сколь твоей внучке лет?». То был удивлен. Мои прокосы были одни из лучших.

Лето работали, а зимой отдыхали. И пошла мода в карты играть, в 21 очко, все играли, и стар и мал, ребята и девчёнки. И я участвовала в этой игре и я  очень выигрывала. Сперва играли, ещё Николаевские деньги ходили, а потом керенские. Когда керенки лопнули, пошли орлы с двумя головами. И такие пошли дешёвые — тысячи да миллионы. Я наиграла пятьдесят тысяч. Ну все и лопнули потом. Не знаю, меняли их или нет. Когда я вышла замуж, то избу оклеила деньгами. Обоев не было и газет тоже.

Все стали жить бедно, надоело платить лишние налоги, доматывали хозяйство вся деревня, а вся беднота была в славе.

Еще вспомнила, про 21 очко. Играли в две компании. Одна  девочки, играли на рубли, а ребята на десятки и я с ними. И ходила всегда на всё, сколько бы в банке не стояло, и все выигрывала. На меня злились. Бывало, надо было домой идти, ну всегда уходила от своего банка.

Когда в 1924 году вороны лопнули и стали деньги очень дорогие, все стало дешево, а денег не было. Метр ситца стоил 30 копеек, а зарабатывали в день по рублю. Это я запомнила. Нас гоняли в лес сучья убирать и жечь, и помню, что нам заплатили один рубль на день. В 1926 году в день моей свадьбы, меня обокрали. Украли кошелек с деньгами, что мне надарили, все украли. И получилось так, сяду играть на деньги, всё проиграю. Стану яйца катать, тоже всё прокатаю. И я бросила играть и катать. И вся жизнь прошла моя всё из руки. Только разживусь, и что-нибудь стрясется, то пожары, а то и хуже.

1921, 1922, 1923, 1924 годы.

Ни кулаков, ни середняков не стало. Остались все бедняки. Все сарафаны за эти годы перешили и износили. Когда наряжались, девочки в беседе были плохо одеты. На барахолке меняли на хлеб платья и одежду. Кому надо хлеба, а кому наряда. Деньги были ни к чему, всё было на хлеб. Помню, мне купили ситцу два метра на кофту, отдали пуд овса, и железную гребенку за десять фунтов хлеба. Гребенок костяных не было, а делали железные. Такая белая жесть, как самолеты легкая. На хлеб шли кадки, ведра, горшки. Всё на хлеб, а не на деньги.

В 1922 году бабушка проводила внука опять в Питер. Стало в Питере налаживаться. Стала работа, а то всё была безработица. Он уехал и не приезжал домой долго, до 1929 года. Я так и работала. Ну питались мы сытно. Бывало, пашу, а мне бабушка несет перехватку. Напечет кока лепешек, все в масле плавают. И яичек наварит. Можно было жить.

Стали приходить с фронта мужики, кто жив остался. А большинство погибли на фронте. В двух деревнях ни один не вернулся с фронта, все остались вдовые. Ну а у нас в деревне пришли четыре мужика. Ну двое скоро умерли, а два долго жили. Война кончилась, больше скот не обирали. Только денежный налог платили. Стали опять заводить скот. У нас опять стало две коровы и овец можно было пускать сколь хочешь только бы прокормить.

А моя бабушка была очень хорошая работница, старательная и всегда любила делать хорошо. И меня к тому же приучала. Стала жизнь лучше. Стал появляться в магазинах ситец, сахар, мыло, спички, соль, керосин, деготь. Пошла вольная торговля. Скота стали пускать больше. У нас опять стало две коровы, нетель, лошадь, жере­бёнок, овец много, кур. И опять зажили хорошо, а уже стала взрослая и работать приучена. Все только дивились, как я косила и пахала. Не поддавалась никому в прокосах. Встану, никто из прокоса не выставит.

Я стала наряжаться в беседу. Купили мне два платья сатиновых, а обувь, не помню, была или нет в магазинах. Ну мне сшили из кожаных сапог, из голенищев, ботинки. Я в них и замуж вышла. А до этих ботинок я одевала бабушкины башмаки с резинками по бокам. Да сарафан одену под самые пазухи. А на талии поясом подпояшусь. Кофту одену, да и в беседу. Охота было потанцевать. Танцевала я очень легко. Ну, я на тётушку обижена. У нее наряда было много и хорошего. Ну ничего не давала, а только бабушкины сарафаны старушечьи. А у коки была такая кофта, летняя красивая, изо всего прихода. Придет, бывало, в церковь, встанет впереди, да и молится. А я в бабушкиной. А кто на её смотрел? Никто, раз калекая. Конечно, сирота, есть сирота. У кого матери, так те старались свою дочь нарядить как бы получше. Я раз спросила Коку: «Отдай мне платье шерстяное». Нюша Богачева  перешивала платья тоже шерстяные и цвет бардовый. Я с ней рядом сидела в беседе, и хотелось иметь одинаковое. А Кока мне ответила: «Вот те, сволочь, чего захотела! Тетка платье отдай! Выкормили, выпоили, а теперь наряду просит. Да я помру, в гроб положу, а тебе не дам». Потом, еще раз было. Спросила: «Кока, дай мне пять пудов хлеба». Тётя Лиза Богачёва  продавала свое платье. У нее было четыре парня, ей надо было ребятам парток купить. А Кока тоже не дала. А ведь кто наработал хлеба? Вся моя была работа тяжелая. А мне уже 16 лет, хотелось одеться.

1925 год.

Ко мне стали свататься женихи. Бабушка отказывала до году. Во-первых, молода, да и работать некому. Во-вторых, свадьбу делать не на что. Я была, конечно, молода. Ну от такой бы тетушки ушла.

У нас была лошадь, жеребёнок два года и жеребенок год. И вот тот, которому было два года, его продали за двести рублей. Деньги уже были дорогие, миллионы уже лопнули. И вот купили мне на два платья выработки, ситцу на одеяло и коленкору на подкладку. И бабушка всё берегла отрез шерсти на платье. Я сшила платье шерстяное на Казанскую (21 июля или 4 ноября), потом розовое. А кремовое сшила на Святки (к Новому году). И я стала сразу другая, не скрывалась ни за кого. А уж не сходила с полу, танцевала. Вот говорится пословица: «Наряди пень в красный день, и тот бывает хороший».

А я была забита одной работой. Бабушка, конечно, меня не так бы наряжала. Ну она была уже не хозяйка, а хозяйкой была Кока. А бабушке было уже 70 лет. А тетушка всё запасала хлеба. Мол, я выйду замуж, некому будет работать. Да, главное, у нее не было своих детей и поэтому, она не сочувствовала. Я у нее была работница, а не племянница. В 13 лет она меня брала на мельницу. Она сидит на возу, да повозничает. А я ворота открываю, ей не слезти  с воза. А у нас такое место, каждая деревня огорожена со стороны поля. И вот, как деревня, то двое ворот. А до мельницы двадцать пять километров и десять деревень пока не приедем. А мешки таскать не смогала. Я мешок за горло, а тетушка сзади помогала. Как очередь подойдёт молоть, я засыпала, а она вьгребала. Так обе-то за раз и справлялися.

Нас многие жалели. Ну врагов хватало и зависть многих брала. Что мол у них всегда всё есть. А от чего было? Потому что много работали. Пойдём косить все вместе в три часа утра, а в в восемь часов домой побежали. Роса обсохла, не косится, а мы до одиннадцати часов дня. А когда приходили сена взаймы дать, бабушка говаривала, что косить то лоб жгёт, а на дворе-то конь заржет.

Много я ездила по дорогам, много я слышала новостей. А память у меня была очень хорошая. Я сразу все слова схватывала. То песню, то анекдот, то бывальщину. Когда я приеду из дороги, то ходила по вечерам на посиделку с пряжей. Все по вечерам пряли куделю и я рассказывала девчонкам новости или песню, или бывальщину. А когда такой зайдет разговор про чертей, сколь было смеху. А домой идти боятся, то про покойников, которые где-то когда-то чудились. И сколь было веселья. А когда меня не было на посиделках, то говорили, что только спать клонит. А сидели-то с лучиной, керосину-то не было. Бывало, ребята куделю подожгут. Тогда приходилось ругаться и смеяться. То веретено унесут, надо выкупать, то есть целовать парня, ну ведь не каждой нравилось выкупать-то. Ну я была боевая против своих девчонок. Они всегда дома сидели, а по дорогам матери. И вот я всегда была за старшую. Надо, вечер делать, надо керосин собирать. И все ждут меня, когда приду. Надо избу откупать. А по годам я была их младше. Песен я очень много знала, частушек более двухсот, и долевые тоже знала. Ну голоса у меня не было хорошего. Ну я зачинала, а мне помогали петь. Нас было подростков восемь девчонок. Бывало летом жара, днем слепни кусают скот, и коровы весь день дома. А в ночь их выгоняли в поле, а мы коров стережем. И все песни перепоем. А нас любили слушать женщины. И дачники приезжали на лето и просили нас: «Девочки, попойте». И давали нам денег. А которую песню просили два раза спеть. Вот эту песню очень любили:
Когда мне было лет двенадцать, то я не знала ничего.
Когда исполнилось семнадцать, то я влюбилась в одного.
И я влюбилась, заразилась, и грудь наполнилась тоской.
На сердце пало две печали и стало сердце ныть со мной.
Все говорят, что я худею, все говорят, что я больна.
Во мне не боль, большая скука, что я в мальчишку влюблена.
По докторам вы не возите, и я лекарства не взяла.
Когда умру, похороните в цветочки белые меня.
Частой решеткой обнесите во все четыре стороны,
А ты, мой милый расхороший, высокий памятник поставь.
А ты, подруга дорогая, златые буквы наведи,
Ну только тем воспамяните, что от любови умерла.
Эту песню слушали молодые девочки или женщины. А вот еще песня. Эту по заказу пела для взрослых, для пап и мам:
Прощай, мой сын! В страну чужую ты уезжаешь, Бог с тобой,
Оставил мать свою родную, с ее злосчастною судьбой.
Один ты был всегда отрадой со мной на жизненном пути,
Бывало, думала я прежде, отраду счастию найти.
Тебя качала в колыбели бессонных несколько ночей,
Сидела у твоей постели с надеждой будущей своей.
Ты подрастешь, как я мечтала, что юность крепкая твоя
Под старость будет мне отрадой, надежда верная моя.
А ты ушел в семью чужую, а я одна в краю родном.
Страдать я буду одиноко всё по тебе, мой сын родной.
Увижу гнездышко на ветке, слеза невольно потечет,
Скажу: «Ах, птички, у вас детки, а у меня теперь их нет».
Услышу я раскаты грома вдали от родины моей.
Где спросят сын, его нет дома. Теперь быть может под грозой.
А мне недолго через силу томиться с горестью своей,
Ты возвратишься и увидишь могилу матери своей.
Когда я спела эту песню в первый раз, то из другой комнаты выходит мужчина, лет сорока пяти и говорит: «Дунюшка, спой еще раз». А сам так плакал, как женщина. И жена его тоже плакала. В тот год у них ушел сын из дома. Женили его, он пожил дома с женой три месяца и ушел к тёще. А он у них был в такой чести, они на него наглядеться не могли, он был один сын, а дочек шесть. Когда их сын собирался в беседу, то сёстры вокруг него вились, кто ботинки чистил, кто галстук подавал, кто рубашку гладил. А мать о отцом не наглядывались. А он так сделал. Вот эта песня им была похожа.

Любила я песни сиротские, раз сиротой росла. Вот эту песню часто пела. Когда боронили вечером, а по заре далеко раздавалось. Или жнем рожь или овес. С песней легче было работать и горе забывалось.
По дорожке зимней, скучной конь слегка бежит,
На разваленных дровишках черный гроб стоит.
На гробу, на черной крышке мужичок сидит,
Двое, юных малолеток рядышком сидит.
Понукает он лошадку, на её кричит,
Ну, беги, беги, лошадка, сам вперед глядит.
Вот кладбище и часовня, вот и божий храм,
Навсегда жену родную муж оставил там.
Горько дети плакать стали, мать с кладбища звать,
Некому, наша родная, горьких слез унять.
Некому, наша родная, горьких слез унять,
А у нас уже другая появилась мать,
Твой-то муж, тобой любимый, наш отец родной
Твоей дочери и сыну стал совсем чужой.
Вот еще, тоже моя песня:
Уродилась я, как былинка в поле,
Моя молодость прошла в горе, да в неволе.
Лет двенадцати уже по людям ходила,
День качала я детей, ночь коров доила.
Хороша я, хороша, да плохо я одета,
Никто замуж не берет девушку за это.
Или, вот такая:
Маменька родимая, свеча неугасимая,
Горела, да растаяла, жалела, да оставила.
Очень много я знала частушек сиротских. Помню еще такую:
Зачем ты безумная, губишь того, кто завлёкся тобой.
 И ежли меня ты не любишь. Не любишь, так Бог же с тобой.
У церкви стояли кареты, там пышная свадьба была,
Все гости роскошно одеты, на лицах их радость была.
Невеста была в белом платье, букет был приколот из роз,
Она на святое распятье взирала, глаза были полные слез.
Горели венчальные свечи, невеста стояла бледна,
Священнику клятвенной речи сказать не хотела она.
Я видел, как бледный румянец покрыл ей младое лицо,
Когда ей священник на палец надел золотое кольцо.
Из глаз ее горькие слезы ключом по лицу потекли,
Завянут прекрасные розы, напрасно их так берегли.
Мне стало так тяжко и жалко, что жизни своей был не рад,
И громко сказал я с неволью, счастлив мой соперник, богат.

Опишу я о своем характере.

Какая я была? Настойчивая, самолюбивая и справедливая. Ну если, кто обидит, старалась себя защитить. Ну зла долго не помнила. И всю жизнь так.

Вот помню, когда в школу ходила, ну дорогой не поладила с одной девочкой. Её звали Люба. И она матери наябедничала. И мать её меня ругала. А школа была далеко, семь километров и мы в школе спали. И я её сонную с нар, стащила. Как она закричит. И вот учительница услыхала и меня ночью в класс поставила. Ну я прощения не просила, а просидела в углу всю ночь. Ну на эту Любу я была злая. Потом я была дежурная и нас заставили молиться перед сном. А меня ребята рассмешили и я не стала больше читать, смех пробирал. Тогда меня опять учительница поставила в класс, ночью. А сама-то ушла гулять, и про меня забыла. Когда пришла с гулянки и зашла в класс, время посмотреть, то я уже спала в углу на полу. Если бы пожаловаться, то ей бы попало за это. Ну я никому не сказала. А эта Люба опять наябедничала матери, что мол я в классе стояла. Тогда я ее обозвала Шемилиха. Так ее и стали звать до возраста, пока не умерла. А что такое Шемилиха? У нас недалеко в деревне, была девушка очень красивая, высокая, богатая, по фамилии Шемилиха. И вот, когда мы стали наряжаться в беседы, то эта Люба была вся в шелку и золоте. Часы золотые, браслеты, кольца золотые. Мать ее из богатого дома. А ростом то она была маленькая, мне по шею, да еще горбатенькая. Вот она и стала на смеху, Шемилиха. И танцевать ее не брали. Мать на всех девчонок злилася и старалась всех похаять.

И вот еще случай был таков. Играли зимой в снежки, валяли друг друга. И меня в такой сугроб бросили, что я полные сапоги снегу задела и едва домой дошла, все ноги исхлопала до крови. А ведь ходили то без чулок, голые ноги-то. И я с тех пор никогда в снежки не играла. Бывало, идем стадом, и вот начинают в снежки кидать, то я старалась убежать. И я никогда не начинала, ну и меня не трогали. И драться, я тоже никогда не дралась. Ну тронут, то я языком донимала. Всего один раз я ударила граблями свою двоюродную сестру Катю. И она тетушке все рассказала, тоже была ябеда. Её родной брат не любил, а я с братом дружно жила. Что бы мы не сломали, ну друг друга не выдавали. И вот тогда тетушка мне:  «Вон уходи, иди куда хочешь, чтобы тебя не было». Тогда я собралась и ушла. А дом-то большой у бабушки был. Я в сено и спряталась, а зимой холодно. Вот бабушка горюет, куда девка девалася и на тетушку ругается, что мол ты наделала. Замерзнет девчонка, кто у нас работать будет. Я слышу, а голоса не подаю. Вот они и в новую избу и на чердак. А как на повити ворота открыли, мои ноги и увидели. И давай снова ругать. Ну бабушка никогда меня не била, а тетушка с палкой ходила, бывало и огреет. Ну я старалась убежать.

Если меня по-хорошему попросят или заставят делать, то я гору сворочу, ну сделаю. А если по-худому, то сама мучаюсь и им на нервы действовала. А вот еще был случай, не помню в каком году. Я у тетушки унесла одну гребёнку, а у нее было пять. И тетушка хватилась, нет гребёнки. И пришла к нам, это было еще при родной матери. Я не помню, что мне мать делала, били или не били, ничего не помню. А запомнила то, когда она меня вела к тетушке с этой гребенкой, и мне было очень стыдно. Я подбежала в тот угол, где лежали гребенки, и на них ни на кого я не смотрела, сразу побежала домой. И это на всю жизнь мне запомнилось. А вот сколь мне было лет, я не знаю, четыре года или пять, не больше. Вот так я и всю жизнь. Не воровала, не дралась, и снегом ни в кого не кидала.

Когда стала ходить в беседы и была уже нарядная, то стали завидовать. Злых людей хватало. Стали от зависти хаять, даже к жениху на дом ходили, и хаяли, что очень бойкая. А там, может Бог знает, чего наговаривали. Хаяли, хвалили, ругали, ну я никогда не плакала и слез у меня не было. Ну вот, когда бывало кто-то заступится да пожалеет, то у меня нерв трогался и слеза пробивала из глаз. Много ото всех потерпела.

1926 год.

Только начались святки, и в первый же вечер приехали сватать. Ну не те, которым было до году отказано, а новые сваты. Парня я не знала. А гостила я в ихней родне, и бабушка знала их природу. А ведь в деревне, бывало, всю родню переберут, кто и какой и как живут, природу разбирали. Мне, конечно, с первого раза жених не понравился, смирный. А я не любила смирных. Ну мне советовали за него идти, что за таким-то и жить, всегда хозяйкой будешь. Уговорили.

В нашей-то деревне была его тетя родная, да сестра двоюродная. Они меня уговаривали, что иди, не покаешься. А тетушке-то моей не хотелось меня отдавать, такую работницу, некому пахать. И говорит: «Не выходи замуж, я тебе еще платье справлю поднебесного цвета». Ну я решила выйти. Дорого яичко в Христов день. Когда мне было шестнадцать и просила я у нее платье, она не дала. А как я хотела сидеть в беседе нарядной. Я была здоровая, румяная. На моем лице не было краски. Как идти в беседу, умоюсь холодной водой, да толстым полотенцем натру щеки и весь вечер горят. А волосы-то маленько спереди завью на горячий гвоздь. Придешь в беседу, один раз станцуем, да и все разовьется. А у нас танцуют кадрили, так все мокрые.

Ну вот так я и ушла замуж. Была свадьба 26 января 1926 года. Когда меня просватали за алешковского жениха (с деревни Алешково) и назначили пропой, мой старый жених узнал, что я выхожу замуж и он тоже стал жениться. И тоже пропой назначил в один день. Когда мне назначили свадьбу на 26 января, и он тоже самое в этот день. С какой целью, я не знаю. Ну слышала я по народу, будто он сказал, чтобы не ходить на свадьбу смотреть. А ведь один километр всего от него. И вот настал день свадьбы, а ему надо было ехать мимо моего дома. Когда он подъехал к нашей деревне, ему было не проехать, вся дорога была загорожена моим полком. Ко мне приехал дружка, меня в это время благословляли и выводили из дома, посадили и повезли к венцу. Я ехала впереди, а Шиморанов (мой старый жених) ехал за мной. И ехала я с ним до самого прихода вместе. Наш полк остановился. И он венчался после меня, и как у него было на душе, не знаю. А у меня сердце разрывалось на две части. Ну разорвать я была не в силах. Я винила его, кого он слушал. Ну когда меня венчали, столь было народу, ломилась церковь, было четыре венчания, а меня венчали первой. Ноги у меня подкашивались, в руках свечка тряслась, слезы высекались из глаз. Всё это запомнилось на всю жизнь. Как получается.

Ну верю судьбе. Есть судьба и всему так надо быть.

Вошла я в новую семью четвертая. Я, муж и две золовки, одна с 1888 года, а вторая с 1896 года. Муж с 1904 года. Я у них была маленькая, с 1907 года.

Золовки были очень рады, я им очень нравилась. Когда они поехали свататься ко мне, им сказали, что не в свои сани садитесь, её не отдадут. А получилось так, я вышла. Конечно, я бы за него не пошла. Я от жизни пошла, от тетушки. Приезжают ребята в беседу и сразу смотрят кто и как одет. И также женились. Богатый ехал к богатой, а бедный к бедной. А наша-то родовая всю жизнь была на славе. Прадед-то был бурмистр, его вся округа знала. А я была бедная. Только и славилась работой: «Вот девка-то, вот работница хорошая». А эта слава для стариков, а для молодежи наоборот. Как говорит пословица: «Не жала бы и не косила, а была бы на личико красива». Я не хвастаю своей красотой. Нюша Богачева была красивее меня, ну и нарядная, вся в золоте сидела. А я на втором месте по красоте.

Когда я вышла замуж, мне жизнь была хорошая. Золовки были смирные. Одна была богомолка (Елизавета, младшая), все воскресенья в церковь ходила молиться. А старшая хозяйство вела. Родители их умерли от тифа в 1919 году. А в том году очень много умирало народу. Вот у них отца и мать хоронили в одну могилу. И вскоре, в этом же году их брат Михаил умер, он с 1901 года. Ему было 18 лет. Очень был хороший, его все соседи хвалили. Был грамотный, учился хорошо, первый ученик был в школе. Я помню, был его портрет, свидетельство, похвальная грамота, Евангелие и наградная книга. И ремеслу был научен, столяром работал в Питере у дяди Голикова Ивана.

Так что, мы были с мужем круглыми сиротами, мой муж был неграмотный. Походил пол зимы и тоже больше не учился. Пошла голодовка, обуви нет. Так и остался неграмотным. Дети в деревне все были неграмотные, даже мужчины неграмотные, не могли написать письма. И золовки тоже неграмотные. Одна, младшая, самоучкой научилась писать и читать. А вторая буквы знала, а имя свое не сложит. Они после родителей жили так без чего нельзя. Старшая золовка была трудоспособная, её везде гоняли по дорогам, тоже хватила горя, холода и голода. Всё же была разруха. Ну когда я вышла замуж, то хозяйство было слабое против бабушкиного: одна корова, один конь, одна овца, поросенок был большой. Мясо было. Корму до нови не хватало. Распорядка хорошего не было. А у бабушки хозяйство было: две коровы, лошадь и жеребенок, четыре матки овец и кур без счета. Золовки по настоящему жить не умели. Земли у них было много и земля была хорошая. Не было хозяина. Старшая золовка (потом я, муж и мои дети стали звать Кокой, её имя Парасковья) как-то говорила: «Как женю брата, так всё хозяйство, отдам». А вторая золовка Елизавета (младшая, её потом стали звать няней), говорила: «И мне ничего не надо». Соберется, да и в церковь. Хоть рабочая пора, а ей все равно.

Пришла весна, пошла работа. Я поехала пахать, а муж на завод работать. У нас был лесопильный завод, в четырех километрах. Надо было деньги зарабатывать за свадьбу, сделали на занятые деньги. А моя бабушка свадьбу сделала, ни копейки не заняли, деньги были, жеребёнка продали. И свадьба была хорошая у нас в Бошкадино. Лучше, чем в Алёшково у мужа (в восьми километрах от Бошкадино). И посуда была вся своя, рюмки, вилки, тарелки, чашки, всё своё. А в Алёшково ничего не было. Как свадьба прошла, посуду вымыли и стали всю посуду разносить и осталось мало.

Итак, пришла пора ехать в поле пахать. Кока показала мне полосу. Все смотрят, как пашу. Как говорится пословица: «Над молодым и голик три года смеется». Я была приучена к любой работе. Мне не надо никого было спрашивать. Плуг налажу так, только держи за ручки. Вот раз иду, а мне и говорит одна соседка: «Ну, Авдотья, у тебя пахота, да у меня, изо всех полей лучшие». А ей было пятьдесят лет, она тоже хорошо работала. И хозяйство у них было хорошее. Говорили моим золовкам: «Ну у вас и молодая, ну и работница». А золовки гордилися. Жили мы дружно, выноса из дома не было. Меня спрашивали: «Как живешь? Какие золовки?». Я всегда хвалила, что очень хорошие. А то им все передадут. А их спрашивали: «Ну как у вас молодая-то?» А они меня тоже расхваливали, что такой и нет.

Вот пришел сенокос, пошли косить на пустошь по человеку из дома. И косили под одну косу. Пришли. Все стали косы точить. И я тоже. Ну никто не начинает. Ждут, как бы кто начал. А главное, как мол молодая-то косит. В деревне так водится со старины. Я встала, а за мной встали хорошие кошеи. Конечно с целью. Я поднажала, вперед прокос прошла, а потом я уже за другими встала. Да тоже поднажала, вот вам как ценить безо время. И говорят: «Дуняшка, потише коси, устанешь». А я им даю жару. Я косила хорошо и за мной было трудно гоняться. А притом, я хорошо косу натачивала. Меня бабушка научила как правильно косу натачивать. И говаривала: «Не тот косец, который шибко машет, а тот косец, который косу натачивает». Пришли домой и в тот же день увидели моих золовок и говорят: «Ну у вас и кошея-то молодая, ну и работница». Вот я с первого года и вошла в славу.

А по воскресеньям приходили богатые и просили косить и меня посылали. Я ходила, да почему-то и многие ходили, как в заработки.

Я раз пришла к бабушке, а она обиделась, что редко хожу. А я говорю: «Да все воскресенья ходим под наёмку к богачам косить». А мне бабушка и говорит: «А у вас-то есть покос?». А я говорю: «Есть, много». Тогда она меня и учит: «Как будут посылать косить, а ты им скажи, что Кока, пойдем на свой покос, накосим воз, да и положим его отдельно. А зимой его продадим. Получится не три рубля, а тридцать рублей возьмем за воз. Это она меня учила, как сказать, а мне говорит: «Вот, внученька, не зарабатывай гроши, зимой рубли потеряешь». Я в первый год ходила под наёмку косить, а больше и конец, не стала. А для себя накосили и пустили две коровы и овец не одну.

Пришла осень. В октябре мужа взяли в армию. Я осталась в положении. Ни куда я не ходила, ни по беседам, ни куда. Больше дома по вечерам пряли. Жили хорошо и в семье, и власть стала налаживаться. Всего стало много. Только бы деньги были. Ну у нас денег не стало, хозяин в армии. А в деревне можно было жить. Всё своё, не надо в магазин идти за хлебом, а сходил в подпол. Наварил картофеля и сыт. Грибы, огурцы, капуста, своё. Лето потрудишься, а зимой лежи, да в потолок поплевывай. Ни кому не должен. Себе хозяин. Когда лег, когда встал. Не на работу бежать, как в городе надо все к часам. Никуда не гоняли. Хорошее время было. Ну мало пожили.

1927 год.

21 мая 1927 года я родила сына Колю. Старшая золовка села в няньки. Я работала и вторая золовка тоже со мной работала. Хозяйство все на мне. На мне все обязанности, везде за все отвечала. Жили хорошо.

И вот, несчастье постигло, стихийное бедствие. 25 августа 1927 года случился пожар. Загорелся у соседки дом. Была жара, всё было сухо воды в прудах не было. Все побежали к ней на помощь. А как в крышу пламя выкинуло, так по ветру сразу загорелось пять домов. И у нас все сгорело: дом со двором, амбар с хлебом, сарай с сеном и куры сгорели. А скот был на поле. Пожар случился в пять часов вечера. Всё пригорело.

Послали мужу телеграмму. Его отпустили на две недели с дорогой. Он служил в Киеве. Побыл дома одну неделю, только расстроился. Председатель сельсовета был очень хороший человек. И написал он такую бумагу прямо на Ворошилова. И муж поехал в Москву к Ворошилову. Когда он стал спрашивать, как пройти к Ворошилову, его не допустили. Он показал письмо. Тогда доложили Ворошилову и он разрешил пройти. Когда он прочитал это письмо, то приказал секретарю написать письмо на часть. Поехал муж в часть свою, подал документы. Ему сказали: погоди маленько, послужи. Старых солдат домой отпускают, а молодых нагнали, надо их обучать, а то некому. И всё на пост гоняли. Не кого посылать. Он прослужил еще месяц и нам писем все не было. И вот в октябре месяце пришел домой. Мне кричат: «Дуняшка! иди мужа встречай!». А я в лаптях. Стыдно. Я сняла лапти и босиком, а в шубе. Бегу, а ноги зашлись от холода. Он спрашивает: «Почему босая?». А я говорю: «Не в чем, только лапти». А ты бы и в лаптях шла. А я говорю: «Стыдно в лаптях-то». Ну я и простыла. Да как у меня стали зубы болеть. Я до двадцати лет не знала как болеют зубы. Ну и помучилась.

Как пришел муж домой, получили страховку. Купили амбар у богача хороший и поставили избушку в четыре окошка. Перешли жить 20 мая 1928 года. Сельсовет нам дал леса самого лучшего, как погорельцу и красноармейцу. Вот мы зимой лес срубили, попросили три деревни помочь подвести к дому. И нам всё в один день перевезли. Все нас жалели в это время и разговор на приходе только и был, что сироты сгорели.

Сельсовет дал справку, чтобы нам на мельнице выделили муки. Получили двадцать пудов, хорошо помогли нам. Когда перешли жить в избушку, сразу же взял муж человека и стал рубить срубы. Срубили и стал двор рубить. И в сентябре 1928 года покрыли крышу и двор. Так было радостно, что корова и конь стояли под крышей. А то бывало дождь пойдет, а их мочит. Крышу-то было нечем крыть. Тогда намолотили соломы и крышу-то и покрыли. И опять зажили хорошо. А в 1929 году поставили новый дом, в восемь окон, крышу покрыли дранкой. Всю зиму по вечерам муж дранку драл, а день в заводе работал. А я связывала пучки по сто штук. Семья была сильная, все молоды. Кока по дому, а мы работали.

Стало две коровы, конь, жеребенок, овец стали больше пускать. Потом жеребенка продали и купили кирпичу на печь. И купила я всем по платку и по платьям. И совсем хорошо стали жить. Муж уехал в Ленинград. Надо всех приодеть и сам доносился, нечего стало носить. Ну работали так все дружно, что опять стали завидовать. А мы вставали в три часа ночи, а ложились в двенадцать часов ночи. Напряли по ночам мешков и матрацев. Ничего же нет, всё сгорело.

Подрастал сын Коля. Он был смирный, маленький был спокойный. Одного оставляла, уходила и надолго, надо ведь и воды навозить, и корму, и скотину напоить. А он сидит, играет в игрушки. Ничего не было, подам чашку, да ложку, да гороха насыплю в чашку. Вот он и пересыпает из чашки в чашку. Я за это время всё и сделаю.

1928, 1929 годы.

Началась власть меняться. Стали гонять на работу — труд-гуж-повинности. Наложут несколько кубометров леса на лошадь и на меня. Вот и ходила за восемь километров рубить. На всю деревню накладали, все и пойдем с утра. А зарабатывали гроши. Когда было добровольно, сами в лес ехали и все старались заработать. А тут: «Били пень, коротали день». Придем, отметимся, придёт начальник, уйдет. А мы домой. Стали накладать песок возить — дорогу чинить. На меня шесть кубометров и на лошадь. А ехать за песком четырнадцать километров. И вот я из дорог не выходила. То зимой тёс возила за пятьдесят километров до станции Антропово. Лесом-то бывало едешь спокойно, а как выезжаешь в поле, так по обе стороны размахи. Берёшь через плечо верёвку да зад-то и придерживаешь. А то как замахнет и лошадь к верх ногами опрокинет.

В 1929 году родился мальчик Минька. Но  умер, когда ему было пятнадцать дней. Какая-то скарлатина захватила, мало болел, в одни сутки умер.

В 1930 году я была в положении Аней, а всю зиму возила тёс. Говорю золовкам: «Не могу ехать такую даль». Кока (Парасковья) говорит: «Я не трудоспособная». А няня (Елизавета) говорит: «Я слепая» (близорукая была, плохо видела). Тогда коня стали брать на чужие руки. А как дать коня? Останешься без лошади. Придет пора, надо пахать, а мы будем, руками махать. Вот такая пошла наша жизнь.

Проработали лето 1930 года, а осенью ушли в зимницы Кока, и няня. А я домохозяйка, меня не гонят. То и дело стали собрания. Стали накладать хлеба на хозяйство, молока с коровы двести восемьдесят литров, а мяса на деревню. Если бы налог и на мясо давали на хозяйство, как молоко, тогда бы лучше жили. А то на деревню. Кто хочет вести? Никто. И вот, в первую очередь, вести тому, у кого две коровы и у кого семья маленькая. Тот повел корову, другой повел, а потом и мы повели. Когда всех коров перевозили, то не стали больше пускать в племя две коровы. Также и овец. Пустим четыре матки в зиму. А в марте месяце пойдет перепись по дворам. А записано-то две матки. А найдут лишку — отберут, да штрафу дадут за укрытие. А хозяева опять же беднота.

Была у меня соседка рядом. Мы с ней обе из одной деревни были приведены замуж. У нас с ней было по трое детей. И земля одинаковая. Я сгорела и опять нажила. А она всё время беднячка. А почему? Я наработаюсь досыта, а она только встает. Вот так-то и доводили опять хозяйство. Стали держать двух овец и одну корову.

Ну вот начали создавать колхозы. Все-то ночи и все дни только собрания за собранием. Ну в колхоз мы не шли. И хлеба наложут — свезём. Потом стали на нас льну накладать. А я льна-то и не сеяла много. Насеем на мешки, да на портянки, попредём зимой. А я-то худо пряла.

Когда я родила Аню, то все были дома. Лето, все работали. Муж дом отделывал, а мы по хозяйству. До сенокоса рубили лес на дрова. Так много наделили леса, вот и рубили. Я так устала, едва домой дошла. А утром коке и говорю: «Мне бы надо к акушерке съездить, у меня спина болит, не наклониться, совсем не могу». А кока с няней и говорит: «Сходи-ка в церковь, да причастись, вот и легче будет». Я пошла, такая-то усталая, едва дошла до церкви. А церковь в пяти километрах, если не больше. Постояла я, да как стали перехваты. И думаю, мне домой не дойти. Пошла я домой, одна была, из деревни никто не ходил молиться. Все так устали, а меня послали. Я едва шла, живот руками поддерживала. Схватки чаще и чаще. Все-таки дошла до дома и заплакала. Остается только умереть. Тогда кока за бабкой послала мужа, а он стесняется сказать. Та сидела на беседках с народом. А он все ждал, когда она домой пойдет. Вот тоже был! Я родила с кокой, пока его ждали. И ребенка уже вымыли. Родила её семи месяцев, не доходила её из-за этой принудиловки, когда всю зиму гоняли тёс возить за пятьдесят километров, да еще два раза крепко упала, когда с ней ходила. Родила её маленькой, сухая, старая. В чём была кожа, да косточки.

Все, кто приходили смотреть, все говорили: «Ну, эта не жилица». Да она и на самом деле лежала на печке на подушке и ничуть голоса. Жива или не жива. Послушаю, теплая. С ложки пропущу молока, вроде проглотит. А сама она не просила есть. И лежала на печи два месяца. А потом, как дошла до время, да как начала реветь. Никому покоя не стало. Орала день и ночь до полгода. А потом стала хорошая, спокойная. А наливалась каждый день. Стала румяная, полненькая. В одиннадцать месяцев стала ходить и не ползала. Раз сидим мы с кокой на полу у маленькой печки и говорим: «Нюшенька, одна-одна». Она одна стояла. Да как побежит от меня и до коки, метр было расстояние. И она бегом, а если шагом, то валилась. Так было смешно всем. Да, диво-то какое. Такая крошка и пошла. Нисколько не ползала.

1930 год.

Летом кока водилась с ребятами, а я с няней работала. А в зиму обе уходили в няньки. Как будто нельзя было дома жить. А муж в Ленинграде. Как хочешь живи: скотина, надо печь истопить и воды навозить, и ребенок маленький. Вот так и приходилось жить. Женщины в деревне ездили к мужьям в Ленинград, а коку просили домовкой пожить. Вот она и жила три зимы подряд по три или четыре месяца. Так все и ухитрялися уехать к мужьям, чтобы некому было ехать в лес. Одного из дома не погонят. А уполномоченных бегало, как собак. Только одни собрания. Все стали друг на друга скандалить. Кому охота ехать в лес и работать за даром. А кто-то уехал в Питер. Ну летом не гоняли, мало ходили. До сенокоса сучья убирали, да жгли по делянам. А если бы платили деньги, то все бы пошли.

1931 год.

Отработали лето и няня ушла совсем, на производство, в детский дом работать прачкой. А кока ушла в зимницы. Стали на нас злиться, что летом все дома, а зимой все ушли. Некому в лес ехать. А мужики все из деревни уехали в Ленинград. Тогда стали колхозы объединять. Половину сельсовета в колхоз зашли, а мы с Алёшково и Сазоново ни в какую не соглашаемся. С нами тоже няньчилися. А налогами стали душить. Мужики только и слали деньги на налог. По три налога платили.

Потом вышло новое постановление. Стали мясо накладать не на деревню, а на каждое хозяйство. Вот тогда нам стало лучше. Я свезу двух овец и сразу за год. А беднота-то зачесалась. То бывало как у них: «У меня мол одна овца и одна корова, с меня мол и взять нечего». А теперь отдай, сколь положено. И бедноты не стало. Все стали одинаковы. Постановили так. Огород, усадьба есть, плати. Мяса пятьдесят килограмм, молока триста литров, яиц тридцать штук, шерсти с овцы четыреста грамм, с ягненка двести грамм, картофеля тридцать пудов, налогу с надела четыреста рублей, самообложения четыреста рублей и облигаций на четыреста рублей. А хлеба, не знаю и норму, по три раза в год платили. А нет хлеба, покупали и платили.

Ну всё же лучше стало, чем так — кто больше пустит овец и всё вези. Каждый год везли двух, да трёх баранов. А тут свезёшь или деньгами вложишь двести рублей. И живешь спокойно год.

Ну молодежь наряжалася, делали беседы. Наряды стали хорошие. Всего стало много, всякой мануфактуры. И шёлка, и маркезет, и шерсть. Хотя шерсть не совсем хорошая, как сейчас. Ну всё же не простое платье. Бархат появился. Девочки были нарядные. Вспоминалась наша молодость, что ничего не было. Также святки были и женились. Всё было в Ленинграде. И нам присылали и обувь и одежду, всего было. Стала и я копить не шитого. Помню, муж прислал мне за год шесть жакетов, да свитер шерстяной. Я стала нарядная ходить. Хотя жакеты не шерстяные, а бумажные, но в деревне было очень хорошо. Дети подрастали. Помню, бывало приду на собрание с Аней, так её с рук не спускали. Из рук в руки передавали. Такая была затейница. И говорить рано начала. Но одна дома на оставалась. Как я за дверь, а она рёвка. Может она привыкла с Колей вдвоем играть. И поэтому одна ни на шаг. Приходилось наказывать прутом. Ну все равно одна не оставалась. Ей было два года и шесть месяцев, она пела песни и много их знала.
Вот её песня:
Встанька, маменька, поланте и потлутай на заре,
Как я буду, голько плакать на тудой на столоне.
Вторая песня:
Папинька и маминька, потавьте домик маленький,
Поставьте домик во таду, вовеки дамуж не пойду.
Еще песню помню:
Аклой, маминька окотытько, головутка болит.
Полно дитетко оманывать, тальянотька манит.
Отклой, маминька окотко на дви половинотьки,
Лекингладцкий поист едит, нет ли ягодиночки.

1932 год.

И опять нас несчастье постигло. Опять сгорели. Первого января нас подожгли из-за коки. Такой-то дом выстроили. Только всё и говорили: «Какой Павлуха дом поставил, какой старательный». Только печку не сложили, а то всё уже было сделано. А вот говорится пословица: «Видел — не видел. Слышал — не слыхал». А вот кока сунулась в чужие дела. А зачем?

Рядом жил сосед, Калачёв его фамилия. Он овдовел, осталась дочь лет девяти. Это было до меня, в 1925 году. Он женился, девочка жила с мачехой. И один раз мачеха девочку избивала. Народ видел и вызвал милиционера. Составили протокол и в суд подали. А суд-то был, уже в 1926 году. Я это помню. Когда на суд пошли, двое свидетелей отказалось. А кока наша пошла.

Когда кока пришла на суд, то Калачёв ей сказал: «Ну, Парасковья, не в год, не в два, но я тебе отплачу». Ну кока перед судом, всё заявила перед судом, всё записали. А что толку-то. Суд присудил его жене три года тюрьмы. Тогда Калачёв подал на пересуд. Он просудил двух поросят. Адвокату было, конечно, неприятно. Второй суд вызвали, а жена Калачёва была в положении. Суд отменили. А потом амнистия была. Так всё и заглохло.

Ну была некрасивая история. И вот, когда мы строились, а Калачёв мужу и говорит: «Напрасно, крестник ты так убиваешься, пожалей силу». Он был крестным мужу. Ну коку помнил, он был злодебный.

А кока была, в каждую бочку затычка. Я ли, не я ли, всех умней. Вот умерла тетя Надежда Голикова в Башкадино, а была очень богата, осталась девочка лет шесть или семь, не помню. И надо опекуна. И два сына в Ленинграде. И вот коку поставили опекуном. И она привезла всё имущество, скот продала. Девочку в Ленинград увезли. А кока и развешала по огороду все пальто. А какие пальто-то: одно на лисьем меху, дорогой, самый дорогой воротник. Я конечно, не знаю, как назывался. Второе на кенгуровом меху, мужское. Третье на черном меху, тоже мужское. Четвертое на беличьем меху, женское. И всякого шелку и шерсти очень много. Она не подумала, что Калачу навредила, а он помнил. И вот он знал, что я одна спала. Как раз я шла домой с его женой из беседы, с ребятами. Ане был второй год, а Коле пять лет. Меня Вера Калачёва спросила: «Ты что, одна?». А я говорю, что кока ночует там на хуторе. И вот они знали, что я одна. Я в пять часов встала утром, затопила печь и говорю Коле: «Покачай Нюшу, я схожу скотину оделю». Подхожу, я к двери, а на коридоре шум. Крыша загорелась. Я открыла дверь на улицу, а Калача жена стоит у дома своего и мне ни слова. Я кричу: «Помогите, крестный, горим!». И он не пришел. А увидел второй сосед и прибежал. И стал дверь ломать на двор, а запоры-то очень крепкие. Едва сломал. А у нас была лошадь, две коровы и овцы. Скот спасли. А я только и успела сундук стащить с повити кокин. А моё всё было в избе. Ничего не успела взять, только ребят. А свидетелей нет, Калачёв это знал. Вот так и пострадали мы с мужем из-за людей.

Нам стало тяжело снова строиться. Мы купили хутор недалеко, в пятистах метрах. Я с семьей поехала на хутор, а золовки нет. Нам в колхозе совсем не давали жить. Были хорошей рабочей силой. Везде гоняли, в каждую дорогу, куда бы не была дорога. Я из дорог не выходила. Вот тогда одна из золовок (няня) и ушла на производство. А кока захотела поставить себе избушку на той же дворине, где дом стоял у нас. У нас было две коровы, обе молодые. Одна один раз телилась, а вторая, два раза и пушена нетель.

Ну мы сделали раздел . У нас стало по одной корове и по две овцы. А жили-то вместе. Нам соседи не поверили, что мы разделилися. И вот кока и няня вместе пай взяли. И одну корову продали и купили срубы. И поставили коке домик. Лошадь была пополам. Кока перешла в свою избу, няня на производство. Я осталась одна с детьми, Колей и Аней. Я наняла в дом няньку, мальчишку. Хороший парень был. Всё сделает, пол подметет и посуду помоет, и гулял с моими ребятами по улице. Аню переодевал раза три в день. Как платье грязное, так опять переоденет. Пошлю бывало: «Минька, иди за дядей Павлом». И он одна нога на пороге, а вторая на другом. Только его и видели. Когда он отжил лето, то я ему подарила подарок, сверх зарплаты купила штаны и рубаху белую. И он и мать его очень были рады. Сколь было спасибо-то. А он был сирота, у него отца не было. У матери трое ребят осталось

1933 год.

У меня родился сын Петя, 28 января 1933 года.

Муж приезжал домой только в отпуск на один месяц. Долго жить было нельзя. Как месяц отжил, так и в лес назначат. Так все мужчины уехали в Питер, и присылали нам деньги, чтобы платить налоги. Ну в колхоз не шли.

А старые женщины, нам всё говорят: «Не ходите в колхоз, антихрист сойдет с небес. И будут ремни вырезать, и печати ставить на груди». А мы-то, дураки, неграмотные, не смели идти против старых, они же умнее. Что мне было, 25 лет, когда Петю родила. И вот наложили на меня льну, и на всех на деревню по пять пудов трепаного, чистого. А где его взять? Надо бы в колхоз вступать и всё бы сняли. Нет, в колхоз не пойдем, как быки уперлись. Нас еще хлебом обложили. Увезли весь хлеб, который был в амбарах. Я поехала в Матвеево, это в другом районе. Взяла я сорок катушек ниток, да мануфактуры не знаю сколь. Как раз, когда сгорели, муж привез семьдесят метров после пожара. И вот лён я купила и с государством рассчиталась.

Живём дальше.

И вот как нас решили в колхоз загнать. Вот приходит весна, нам приказ из сельсовета, чтобы скот не спускать. Всё отходит под колхоз. Вот тут-то нас и прижали. И взошли в колхоз. И надо было свою землю обсеять, чем хочешь, что найдёшь. Овёс, ячмень, пшеница, горох. Ну было бы обсеяно. И рожь обобществили в колхоз. И все мужики приехали в деревню колхозный двор строить. Ну трое не приехали: мой муж, да брат двоюродный Скворцов Павел Александрович и Никифоров. Тогда мужики зарабатывали по три трудодня в день. А мы, бабёнки, по одному трудодню. Весь мой хлеб пошёл на людей. Что я сдала хлеба-то, пять лет работала, а своего не заработала.

Колхозные будни.Жнейка. Фото из архива Петровской библиотеки.
Колхозные будни.Жнейка.
Фото из архива Петровской библиотеки.

Когда родился сын Петя, то он был тоже очень спокойный. Плакал он, когда у него грызла грыжа. А как прошло, так опять стал спокойным. Я наняла няньку, девочку 14-ти лет. Ну была такая тихоня, лодырь. С маткой по миру ходила. А делать ни к чему не приучена. Мне было очень трудно.

А кока в колхоз не пошла, живёт себе хозяйкой. А осенью на неё налог единоличный шестьсот рублей. А где она может взять? Ей было около пятидесяти лет. И она ушла в няньки, землей она не пользовалась. Незаконно на неё наложили налог. Человек неграмотный, просто по злу, что в колхоз не идет.

Ну мужики двор поставили. Коней повели на колхозный двор. Отработали мужики лето, а в зиму-то все в Питер. А корму-то, накосили сена мало. Не хватит. Вот стали браковать коней и продавать. Продали больше десяти коней. Когда в колхоз-то зашли, приказали больше льну сеять. А у нас лен-то не растёт. Вот насеяли на хорошую землю лён, а хлеб по горам. У нас не стало ни льну, ни хлеба. Вот всё и уехали. Остались два старика, которые никогда в Питер не ездили. Один косы бил, другой лемехи вострил. И бригадира у нас на стало. А председатель был мужчина неграмотный. Он был портной, шил одежду. И жил он хорошо. Детей у него не было, только с женой. Он не мог написать своё имя и фамилиё, а ставил 00. А счёт он знал в уме, хорошо высчитывал. Стали бригадира выбирать. А кого? Все неграмотные. Бригадиру необходимо было знать таблицу умножения. Я таблицу знала. Ну высчитывать я не понимала. Что такое сотка и какой гектар, мне рассказали. И я взялась работать бригадиром. Умножала я хорошо, а делить не знала. Вот председатель меня научил как надо делить в уме. Сперва тысячи, а потом сотни, а потом десятки и единицы. Я скоро поняла, и стала делить в уме. Ну тут надо хорошую память. Ну а у меня память была хорошая. Ну за все ихние издевательства не надо бы садиться в бригадиры. А я, такая дура, не злодебная. Стали просить. Уполномоченный приехал, председатель сельсовета. И все колхозники стали просить, все стали ангелами, только садись.

А первый год что делали? Муж не в колхозе, а мне давали работу хуже, дали мне коня самого плохого. А моего коня другим прикрепили. Да и загнали беднягу, кто её пожалеет. Как кончится рабочий день, одна поехала на ней за соломой. Только приедет, вторая: «Кума, не выпрягай, я сейчас за дровами съезжу», только дров привезёт, третья ждёт: «Не выпрягай, я сейчас копну сена привезу. И каждая старалась поскорей, кнутом её стягали, а она, бедная, так устала, что едва ноги переставляла. А у меня сердце кровью обливалось. И сказать нельзя, колхозная, а не моя. Ну и загоняли за лето. У меня она была, даже прута не видела. Только скажешь: «Ну, Звёздка, пошла!». Ну когда её продали, и мои глаза не стали видеть, мне стало легче. Красивый конь, грива черная, голова кверху, складная, а сама гнедая, умница была.

1934 год.

Стала я работать бригадиром. Работала я честно. Каждому старалась записать работу правильно. И я проработала бригадиром до 1936 года. Всего было, кто ругал, а кто хвалил. Ну кто старался работать, того, куда не пошлёшь, он везде заработает. А кто не хотел, у того и дней нет. Бывало, дашь наряд на работу. Она ответит: «Сегодня я буду стирать». Завтра то же: «Я пойду на почту». А послезавтра в гости. А когда получают трудовую книжку, то смотрят: «А что у меня дней-то мало, а у той много?». А я записывала всё отдельно и представлю ей сколь дней она не работала. А ведь и хлеб и сено и солому, всё по трудодням давали. Тогда стали получше работать. Так и жили.

Все привыкли к колхозной жизни. Налогу стали платить меньше. А молоко и мясо, шерсть, яички, это так и платили. Жили не богато. Конечно, у кого мужья не пьяницы, те присылали из Ленинграда. А у кого совсем ничего нет, то тяжело жилось. Да, вот, я забыла написать. В 1934 году хутора, на снос постановили. И нас опять трясти. Тогда я купила в деревне дом в нашем колхозе, только в другой деревне — Игнатово шесть дворов всего. Муж так и в отпуск не приезжал два года, дом оплачивал. За хутор не получили страховки. Надо было с хутора снести все столбы, вырыть их, чтобы трактор пошел и плуг не сломал. Да где же их убрать. Если бы одна изба, а то дом пятистенный, да веранда, да два сарая, двор. Как всё это снести? Легче купить готовый. Так и сделали.

1935 год.

Стало мне полегче. Стали сознавать мои труды. Кто был хороший, середняк, он везде шёл, на любую работу. А кто был беднота, когда было всё единолично (а в колхозе их звали не беднота, а …) их так звали, то они работали так. Вот, бывало, все уже на работу собрались, а беднота только печку затопила. Вот и жди с них работы. Где попашет, там и плуг оставит. Где поборонит, там и борону оставит. А я пойду мерить и вижу — борона уже травой заросла. Бывало, таскала на себе борону. Ну потом на правлении стали так постановлять: если оставила, то сама и привези, ну без платы, этот час в трудодень не записывать. Стали меньше оставлять. В 1935 году дали, нам трактор, тоже одно горе. Так плохо пахал, так накорёжет, что лошади валялись. Нельзя совсем было боронить. А потом и совсем отказались, боронить: «Бороните сами, раз напортили». И вот, бывало, напашут тракторами, и надо мерить, сколь напахали. Я тоже мерила для себя сколь надо семян отпускать на посев. И вот раз намерила я столь гектар, а трактористы тоже намерили. И у всех получилось по разному. У одного примерно восемь гектар, у второго десять, у меня двенадцать, а у кого пятнадцать. Вот сели на лужок и давай пересчитывать. А я сижу, слушаю. У кого сколь, а у меня правильно. А трактористы были все грамотные. У кого пять классов, у кого и семь классов, а у кого четыре класса. А я была грамотея. И вот, сколь не считали, получилось столь, сколь я намерила. Они снова ходили мерить. И тогда бригадир тракторной бригады стал верить мне. И не стал больше мерить для себя. Я тогда взошла в доверие и трактористам и колхозникам.

Подруг я не заводила, все были для меня одинаковы. Кто, что заработал, тот то и получи. Заведи сегодня подругу, а завтра она тебя продаст. Все стали ангелы. А я помню 1933-й год, хватит, потерпела. Я стала греметь и в сельсовете. И премию стали начислять. Ну я премии никогда не брала, просила, отдайте тому-то, кто хорошо работал, безотказно. У них нет отходника, а у меня муж есть. Стали колхозные праздники справлять — 7 ноября и 1 мая. Стали резать баранов или телёнка. Стали стряпать. А на водку продадим хлеба и водки купим. Выбирали хороших стряпух. Кто обеды, кто с пирогами. Я горазда была пироги печь, хорошо получалось. Стали давать лошадей, по беседам ездить. Ну с условием, прикрепляли ответственного человека, чтобы коня не испортить. Беречь, как своего, берегли. А то было так — не наш конь, колхозный. И леший с ним, пускай сдыхает. Вот так всё это и было, и промотали. Многое потеряли. А всё себе убытки-то. С государством рассчитайся.

Стали мужички приезжать зимой в отпуск. И смотрят, на жён — каждый день надо идти в колхоз лён трепать да мять. А ведь мы лён-то сеяли только мешков наткать. Ведь лён-то у нас не растет. Мужьям это не нравилось, что только месяц поживешь и опять уезжай. А в колхоз-то их не заманишь, нет. Теперь единоличного поля не посеяно. Стали некоторые своих жён увозить с собой в Ленинград. Тут стали запрещать давать справки из колхоза. Ну семейные-то жили в колхозе, привыкли. Не надо было просить уже, что поработайте, пожалуйста, а сами шли. И бедноты не стало. А лодыри были. Вот опять дашь наряд. Она заболела. А раз заболела, давай справку от врача. А нет, то прогул. А к концу месяца увидят, что трудодней-то нет, кричат: «Меня бригадир обманул!», и на весь колхоз. А я уже научилась с такими людьми, лодырями. Стала все записывать в отдельную тетрадь. И когда бывало, прибежит кто-нибудь в правление, и жалуется счетоводу, меня вызывают. И я подам все сведения: где была, какого числа, что делала. Вот так и терпела. Надо было и свою усадьбу пахать. В первую очередь шла навстречу тем, кто хорошо работал.

Стало полегче работать, да и привыкла ко всему. Была уже хозяйкой всего колхоза. А председатель сел и ноги свешал на меня. Он знал, что дело у меня идёт. Сидит, да шьёт.

Да в то время и в Ленинграде не было ситцев. Там была очередь. Если где дают, то с ночи занимали очередь. И давали ситцу по десять метров в одни руки. Тогда мой муж, как выходной день, вставал в три часа ночи, занимал очередь в двух или трёх магазинах, и получал по десять метров. Ну не того, какого хотел, а какое достанется. Вот и присылал посылки по пятьдесят или шестьдесят метров всякого и фланели, и коленкора, и шерсти, и шёлку, и батиста, и всякой ткани. Чего давали, то и брал. Так и все наши мужички стали присылать посылками.

А с керосином тоже плохо было. Присылали из Питера тарами. По сорок литров бутыли. Малой скоростью шло до Антропово, а там на лошадях ездили до дома. Мне муж прислал две бутыли по сорок литров. Ну когда трактористы стали работать, то у них можно было купить. Ну кое-кому они тоже не давали. Боялись, что докажут. Надо было язык крепко держать.

1936 год.

Помню, когда я была бригадиром, в 1936 году попал медведь в капкан. Сколь было страха, удивления, беготни. Это раз пошёл старичок, лет восемьдесят ему было, за грибами. И с ним пошёл мальчик лет четырнадцати и по дороге в лесу их увидел медведь. Да как рявкнет. А старичок как напугался и даже авария получилась. Ну он пришел домой и заболел. И вскоре умер с испуга. А мальчик ничего, не так испугался. Прибежал в деревню, сказал, что медведь на Ивановском в капкан попал. Вот все забегали, как бы его посмотреть живого. Ведь живого не каждый видел. Все меня спрашивали отпустить. Ну я тогда пошла к председателю, объяснила. Ну он разрешил, пусть мол идут. А время-то было — горячая пора, август, лён таскали. Ну все и побежали, старые и малые. Как увидел их медведь, да как рявкнет, и все обратно. А как он затихнет, то опять к нему. И я тут же была. А у медведя нога в капкане, всю ногу-то сдавил. Только на жилах был капкан-то. Если бы жилы оторвал, то он бы ушел. Ну ему было тяжело, капкан был тяжел. Мужики, его убили, связали ноги. Пихнули жердь и понесли его в деревню. И дали весть охотнику. Когда охотник увез домой медведя, сварил часть мяса, привез мужикам медвежатины и самогона, а женщинам ведро меда. Моя дочь Аня была маленькая, ну помнит то, сколь из медведя вынули меда. Ей так казалось.

Пропустила, какие гулянья были. Бывало, в святки нарядятся наряженки, да по беседам и поедем, кто удалые-то были плясать, да песни петь. Ну и почудили. Ну я была не плясунья. Зато я была за сваху. Мне шло. Одеть было что, пальто и шаль были хорошие. Вот всю неделю по беседам, все приходы объедем. И не лень было все ночи гулять по тридцать километров за вечер. А потом по домам. А ребят-то своих в одну избу снесём к бабе Лизе нашей. Она всех на пол уложит спать повалкой. Да и вообще в деревне жить было веселее, чем в городе. В городе, куда ни пойди, везде деньги надо. А в деревне только не ленись. Всю зиму вечера, куда захочешь, туда и иди.

Ну жизнь деревенскую сломали колхозы. Если бы не колхозы, то я ни куда бы не уехала с родины. Как говорится пословица: «Живёшь дома, береги честь рода. А на чужой стороне береги родину». В город или в чужую сторону уезжали те, кто-то чем-то обесславился. А кто живет по человечески, он всех знает и его все знают. И поэтому ему всегда ото всех хвала и уважение. Возьми сейчас пример. Вот и на заводе, кто все время работает на одном месте, ему тоже почёт. А кто труженик, ему везде уважение. А лодырей никто не любит.

1937 год.

Вот стали колхозники к мужьям ездить на зиму в гости. Приедут, да рассказывают, как хорошо-то в Ленинграде, какой Невский. Вот мы и думаем — неужели мы никогда не увидим, что такое за Невский. Все почти переездили, а мне всё нельзя. И некому меня заменить.

В 1937 году я родила двойню, сына Александра и дочь Тоню. Ну они мало жили, девять дней и умерли оба в один день. Я была замучена работой. Весь колхоз на мне и дома всё хозяйство. Я их месяц не доносила. Работы было очень много. Была дурковатая. Надо было дать наряд рабочим, да и отдыхай. А я думала, всё одна схвачу, и всё мне надо было. А вот сейчас-то и вспоминаю, какая же я дура была, зачем так работала. Кого я удивила? А всё на похвальбе была зато. Сейчас и сломалася, вот и села безо время. Кто работали через ножку понемножку тот и сейчас здоров.

Ребята мои ещё малы. Коле десять лет, Ане семь лет, а Пете четыре года. Опишу о Пете. В четыре года он ходил один на повить писать и в теми. Бывало, спросишь: «Ты куда?» И он скажет: «Писать» и один в теми идет. Был такой не боязливый, молодец. А тоже рос смирный. Его все ребята забижали. Он никого и никогда не обижал.

Придёшь, бывало с работы, а они все меня ждут ужинать, да все и уснут. Ноги грязные, все переколоты до крови. А мне все некогда. И когда иду, ждут, как мама раздевается, то-то они радовались. Всё на столе — хлеб, ложки, чашки. И кринки все по лавке расставлены, только корову дои. Корова была хорошая, много доила.

Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

В 1937 году муж приехал в отпуск. Как раз я при нём и родила двойню. Он и хоронил их. Когда я родила, муж пошёл к председателю, нет ли водки, надо угостить бабку-повитуху. И такой был стеснительный, что ему было стыдно сказать, что мол двое родились. А сказал, что жена сына родила. А жена председателя спросила,- кого Дуняшка родила. Он сказал, что дочку. И шла конюх на конюшню, и спросила,- кого бог дал? А он ответил: «Всего надавал». Ну не дурак ли был? Вот и гадали на деревне. Один говорит сына, вторая — дочку, а третья — всего бог надавал. И стесняются ко мне придти,узнать, в чём дело. Ну вся деревня всё узнала. Пошел муж в сельсовет и записал одного сына. А потом пошел к попу, окрестить надо, и говорит «Батюшка, жена родила, приди окрестить, да двоих, хотя я записал одного в сельсовете. Можно будет?» — «Можно, можно»- говорит поп и пришёл поп на дом и окрестил. Попа угостили. Они тоже любили выпить. Так что, этих ребят нет в живых. А то бы и сейчас вспоминали этот анекдот. Вот какой был у меня муж. А ведь, не дурак. А какой стеснительный, хуже дурака.

И вот, мне дали отпуск месяц. Пока нашли заместителя мне, как бригадиру, осенью, я стала проситься в Ленинград на 7 ноября. В колхозе всё сработали, с полей убрали и меня отпустили.

Евдокия Константиновна. Довоенный Питерский снимок. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна.
Довоенный Питерский снимок.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

Поехала я к мужу в гости 4-ого ноября, приехала 5-ого на праздник. Мужу послала телеграмму. Ой, что было, не описать всего. Надела я зимнее пальто, у меня было на белом меху пальто. И мужу взяла зимнее пальто. Вот поезд-то подошёл, да как свистнет, ещё в Антропово. А я так назад и попятилась от страха подальше, полезла я в вагон, а сумки-то тяжёлые. Я на коленку-то встала на ступеньку-то, и никак не встать. И народ-то задерживаю. Кричат:- «Полезай в вагон!». А я ни с места, не встать. Вот мне подали руку и подняли меня в вагон. А кто меня провожал, я не попрощалась, поезд уже пошёл. Иду в вагоне и жду, где же сесть, смотрю, где свободное место, везде узко. Ну, ладно, еду сутки. Вот говорят, скоро Ленинград. Да как я заволновалась,- если муж не встретит, куда я пойду, не знаю. В одном вагоне столь народу, даже ума не хватило спросить. Ну вот одна старушка меня спросила: «А какой адрес, куда едешь?» Я сказала: «Апраксин переулок». Тогда она меня и успокоила. Говорит: «Не волнуйся, я тебя провожу».

Вот приехали, вышла из вагона. Всех встречают. А мой непутевый, меня и не встретил. Вот так, спасибо этой старушке. Пошли мы с ней, она помогла, сдала я вещи в камеру хранения. И пошли пешком. Она жила на Фонтанке. Я ей помогла нести вещи. А потом пошли к нам. Пришли к нашей комнате. Только стали стучать, вот муж-то и бежит, весь перепотел. А меня не встретил. Он был на вокзале. Сказали, что поезд опаздывает на столько-то часов. Он и пошёл  домой. А что бы посидеть на вокзале. А когда он пришел во второй раз, то поезд пришёл раньше. И вот так получилось нескладно. Я уже на него рассердилась: «К лешему и с Питером». Настроение сломалось. Ну поехали с ним за багажом. Я привезла большое ведро грибов, рыжиков, да груздей. Да целого барана. Вот стали варить суп на плите. Пережгла я все руки, суп из кастрюли бежит, весь взвар сбежал. В деревне-то нет плит, а русская печка. Не надо тряпку прихватывать, а ухватом.

Ладно, пришел праздник. Пошла к брату в гости (Ивану Константиновичу). Брат жил на площади Труда. И прошли по набережной Невы. Пароходы стоят, все наряжены лампочками. Горит везде: «20 лет, 20 лет». Красота! Вот я и думаю: «Вот где рай-то, да царствие небесное!». Не наглядеться. Как всё хорошо!

Пришли к брату в гости. Поставили на стол селёдочку, колбаски, картофеля немного. Пирога испекли, а пирог-то тоненький. Я взяла пирога кусок, когда выпили и закусили. А мне мало. Я второй взяла, мне тоже мало. А третий-то брать стыдно. И пошла я домой голодная. В деревне-то поставишь чашку студня, да мяса с картошкой, огурцов полную тарелку, грибов груздь к груздю маленькие, да крупник весь в масле. Накормишь хоть двадцать человек, а хлеба-то нарезали тоненько, раз кусил и нет.

Пошли мы к другому брату. Там еще чище, совсем есть нечего, только выпить, да закусить. Ну мы из еды ничего не брали, а без поллитра не ходили. Вот я опять голодная. Домой пришла и говорю: «Иди, купи булки, я есть хочу». А он говорит: «Ты же в гостях была?»

Потом пошли к соседке в гости. Она недавно приехала жить из деревни. Вот та ставит тарелку супа, картошки сковороду, огурцов и селедку, колбасы много и сыра. И хлеба нарезала не так, как блинчики. А нарезала сукроем, по деревенскому. Выпили и она мне говорит: «Дуняшка, ешь, ты не стесняйся, а то ведь голодная будешь. Я, говорит, приехала первый раз и везде была голодная. Здесь мало едят, не как в деревне». А я тогда ей и говорю всю правду , что я была, в трех гостях и везде не наедалась.

К нам стали приходить соседи, ведь к Макарову жёнка приехала. Я ставила картофеля и тарелку грибов. Вот выпьют, да прихваливают: «Вот грибки-то хороши». Да за неделю ведро-то и опиздячили, то есть съели. А когда барана варила, то придут, бывало на кухню и говорят: «Да, мяско-то деревенское». И не один раз говорили. А я мужа спросила: «А почему они знают, что мяско-то деревенское?». А муж сказал:- «Поживёшь и узнаешь, поймёшь». Живу, варю. И когда мясо стало всё, то я пошла в магазин за мясом. И гляжу, плохого взять, подешевле брезговаю, оно дохлое. А хорошее мясо — дорогое денег жаль. Вот я и поняла, что такое мясо-то деревенское.

Мясо купи, картофеля, капусты, хлеба, всё надо купить. А дома-то не надо покупать хлеб, картофель, мясо, грибы, огурцы, капусту, лук, да всё своё кроме сахара. Есть, дак есть, а нет и не надо. Мы привыкли к холодной воде и без сахара.

Поехали мы с мужем к сестре в гости, в Ивановское (к Пане, она с мужем приехала из Костромской сюда жить под Ленинград). Муж взял меня под руку, а я:  «Что ты? Зачем, мы ведь не молодые. На нас глядеть будут». И пошли так. И вот подошли к Московскому вокзалу и гляжу, мужа нет, куда делся, не знаю. Спросила я одного, который на вид самостоятельный: «Как мне пройти на Московский вокзал?». Он мне сказал: «Зайдите слева». Ну я ему не поверила. Спрашиваю другого. То же самое отвечает: «Зайдите с Лиговки слева». И думаю, как бы обратно уехать в Апраксин двор. Где остановка не знаю. И пошла я к милиционеру. А он мне машет рукой, не смей сюда ходить. А на площади Восстания ходили трамваи, по Лиговке и по Невскому, крест на крест. И он махал, кому куда ехать. Вот я встала к столбу, где фонари-то горели, да где я потерялась, и стою в сторонке от народа. Вот муж и бежит, весь мокрый, пот с него градом льёт. «Где ты была? я весь вокзал обегал, все кассы, нигде тебя нет, сейчас поезд пойдет» — это он мне.

А я ему: «Пошел ты к лешему! Я никуда не поеду, дай мне денег на трамвай». А он меня тащит, как пьяную, а я нийду. Ну он был сильный, меня смог и утащил. Вот сели в вагон, я ни слова, молчу, и он молчит. Приехали к Пане в гости, выпили, и вот мой муж начал рассказывать, как мы ехали. Смеху было полно.

Я долго не понимала как трамвай ходит. Мне всё казалось, что в одну сторону. Вот я поехала одна на Красную улицу. Муж посадил меня на трамвай и сказал остановку — площадь Труда, и рассказал, как дальше идти до дома братки. Я приехала до этого места, слезла и пошла. Прихожу, а братова жена и спрашивает: «Ты одна?» Я ответила: «Одна». «А как же ты нашла?» А я сказала: «Сестриченька, я по колоде». Когда я с мужем была, то мы стояли от ветра у той колоды, ждали трамвая. И она смеется: «Где же там колода? я десять лет живу, а колоды не видела». А я её уверяю, что колода крашеная, голубого цвета. Ну я у их ночевала, а утром меня невестка пошла провожать. Подходим к остановке и смотрю:- «Ой! Сестриченька, это ж ларёк, а там армяшка торгует шнурками, гуталином». Вот тебе и колода. Насмешила я всех.

Надоел мне Ленинград. Меня отпустили на три месяца, а я нажилась в один месяц. Как бы скорее домой. Дочь Аня ходила в школу и Коля. Как там с ними кока справляется. Провожай меня домой, говорю. И вот я пожила ноябрь и декабрь и больше на стала. Ходила я за капустой и облила рассолом пальто. Провались всё, как мне было жаль его. И я собралась домой, написала письмо, что я еду. А ребята пишут:- Мама, тебя все ждут, хотят тебя в кладовщики сажать. Я спросила мужа:- Что же мне делать? Браться или нет? И он сказал:- Сумеешь, берись, а не сумеешь, не берись. Ты сама больше знаешь. Вот так и думай сама. В Ленинграде меня ничего уже не интересовало, ни Невский, ничего. Да, раз пошли с мужем в кино, Чапаева смотрели. Как конница-то бежала прямо на нас, я как вцепилась в соседа. А муж сидел как-то слева, а я справа. Да как крикну. Ну и было тоже смеху досыта.

Я собралась домой 5 января 1938 года и приехала домой в самое Рождество, 7-го января. И говорю себе, что я так соскучила по ребятам, и нагостилася, и насмешила, и хватит. И больше я никогда не поеду. У меня голова болела, всё время, пока я жила два месяца. Сплю и всё спать хочу и не высыпалась. И сказала мужу: — «Вот вырастут ребята, бери их с собой и устраивай на работу, а ко мне будешь в отпуск ездить».

1938 год.

Где дети там и материнское сердце. Приехала я домой, а снегу-то много. А в Питере снегу я не видела, жила в центре города, да на улице темно.

Приехала, радости полно. А рассказов, кто что рассказывает. Кока на ребят жалуется, что не слушались. А ребята на коку, что она нас не кормила. Вот и разбери.

Как я прислала телеграмму, чтобы встречали, и сразу же назначили собрание к моему приезду. Я повела коня на конюшню, а мне уже сообщили, что тебя хотят выбирать в кладовщики. Я иду с конюшни, а меня уже караулят:- Зайди на собрание. Спросили, как погостила. Я не шла на собрание, говорю что озябла с дороги. Ну говорят, мы тебя не задержим. Только вопрос таков, хотим тебя выбрать в кладовщики. Я — Нет, нет, я неграмотная, насижу себе тюрьму. А за столом сидят уполномоченный с района, агроном, председатель сельсовета и наш председатель колхоза. Ну на меня не поглядели, что неграмотная, а выбрали на голосование. Все подняли руки, а которые обе руки. Я ни в какую, что я насижу беды. А мне в ответ:- Не пойдешь в тюрьму, мы тебе все доверяем, ты домой не понесешь, выбираем Макарову. Вот я иду домой, а соседка, рядом жили (тетя Паня, она сейчас на Невском живет) кричит коке в окно:- Тетя Паня, поздравляй свою невестку, в кладовщики выбрали. Кока заругалась:- Ты никогда дома не живешь.

А чтоб ей жить со мной, нет не хочу в колхозе. Конечно, я жила хорошо, муж присылал много, и я взялась в кладовой работать. Вот, с меня бригадирство сняли. А кладовые принимала, будто кладовщик хлеба унёс, и клеть была не заперта. Вот по этой причине и сняли, пока я в Ленинграде была. Начала я работать, боялась как бы всё было правильно и всё точно. А потом вошла в такое доверие, вези хоть воз хлеба. Ну я не брала. Я была и так сыта и одета. Работала честно. Ну колхозников не обижала, кому есть за что. И кладовщиком мне лучше нравилось, много спокойнее. Только переживала, чтоб мышей не впустить, да сырой хлеб не загорелся бы. А бригадир — это собачья должность.

Все стали лучше жить. И беседы справляла молодежь. И праздники делали хорошие. У нас праздник был Введеньев день, 4-го декабря и Спас Преображенья 19-го августа. И за ягодами ходили, и песен много пели. Вот, помню, такую пели, когда пошли колхозы:
В колхоз пошла, юбка новая. Из колхоза пошла, жопа голая.
Всё колхозы, всё колхозы, записались все в колхоз,
А осталось от колхоза не пришей собаке хвост,
Я иду мимо колхоза, а колхозники сидят,
Они острыми зубами кобылятину едят.
Шла корова из колхоза, задери Арина нос.
Отрубите хвост по жопу, не пойду больше в колхоз.
Бога нет, царя не надо, всех угодников в кабак,
Приезжала Божья матерь дезертиров забирать.

И вот, пришло лето. Нового бригадира выбрали. Она считать умела, но лодырь страшная. Спала, уже когда колхозники разбудят. Все стали недовольные. Когда яровую отсеялись, и меня опять в бригадиры стали просить до осени, до нового урожая.

Вот куда мне было, трудно трудодни девать. Тридцать трудодней кладовщик, да тридцать трудодней бригадир. Если бы были золовки дома, только бы пришли, да ушли. Я же перерабатывала. Все косят и я косила. Я взяла и бригадирство. Еще надо было кого-то выбирать заведующим фермы. А у нас еще мало было скота, овцы, коровы, нетеля. И опять меня выбирают. И вот, как-то пришла повестка в сельсовет явиться на собрание председателю колхоза, бригадиру, кладовщику и заведующей фермы. И я пошла с председателем колхоза Осокиным. Пришли, сели, нас записывают:- Колхоз Жданов, председатель здесь? Да, здесь, Осокин. Бригадир здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Кладовщик здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Заведующий фермой здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. А секретарем собрания был Михаил Антипанов, он и говорит:- Так что же ты, Осокин, весь колхоз на Макарову взвалил? А он:- Да, я бы и печать отдал, да не берёт! Вот так всё и было.

Колхозники колхоза им.Жданова. Фото их архива Петровской библиотеки.
Колхозники колхоза им.Жданова.
Фото их архива Петровской библиотеки.

Сколь надо было пережить. Я ходила нарядная, муж прислал мне очень много кофт да свитер шерстяной. Я на каждое собрание одевала, новое. Ну было зло и ненависть. Кто-то жалел, меня, что сирота. Бог счастья дал, муж хороший. А кто-то другое творил. Раз я развешала белье на мороз зимой, и много белья перерезали. И у тети Пани тоже (которая сейчас живет на Невском). Ну у неё-то разрезали что не нужно ей было. А я так думаю и сейчас, это она сделала. Она такая завидущая, только бы было у неё.

В 1938-ом году я родила дочь, Тоней звали. Очень была девочка хорошая, лучше всех. А почему лучше? Дак вот почему — она была у меня  седьмая дочь. И такая была ненаглядная и умная. И как на ту участь росла, что мало поживет. И мне старухи говаривали — будет ли жить, больно у неё ум не по возрасту. Она умерла по третьему году. Она простыла. У неё было воспаление легких. Я её не свозила в больницу, ничего не признали. А на завтра в сутки она умерла.

Да, по правде сказать, я была большая дура. Не умела ценить мужа, не умела беречь детей и не сумела сберечь свое здоровье. А сейчас и хорошая жизнь, да все поздно. Всегда было некогда, всё бегом. Зачем надо было весь колхоз держать? Лучше бы было лишний час дома уделить с ребятами. Шила всё по ночам. Днём в обед скрою, а ночью сошью. Не только себе, и людям шила. Тоже, Христом богом просили, сшить.

1939 год.

Наш председатель задумал уехать в Ленинград. Документы выправил всё в порядке. А из колхоза никого не отпускали. Ну тут всё было сделано. И вот сделали собрание. И что же? Опять меня выбрали в председатели, опять все на голосование, единогласно прошла. Назначили другого кладовщика. Завтра делать ревизию.

Подали мне печать и чековую книжку.

Я иду домой, а коке уже сообщили: Вот мол еще повысили должность. Я пришла домой, а кока говорит:- Что ты делаешь? Такие дети малые, ты насидишь тюрьму, и ребят оставишь. Правда, сажали в тюрьму, ну за какую-то причину, а я ведь честно работала. И вот, я ночь ночевала председателем колхоза. Пришла утром в правление, там меня уже ждали. Я и говорю:- Вот вам печать и чековая книжка. Я работать не буду, у меня четверо детей и золовка уходит от меня. Я не могу ездить в район. А председателя часто вызывали в район. Вот так и не стала председателем, и работала кладовщиком.

Бригадира нашли, и заведующую фермой тоже нашли. У меня стала одна должность. Да, ведь, и незаконно, кладовщик и бригадир вместе. Этого не должно быть.

Ребята подрастали. Коля ходил в школу и Аня. А Петю с Тонюшкой оставляла. Няньку я не нанимала. Скотина была — корова и овец было много. Налоги также платили: молоко, мясо, яички, картофель, шерсть с овцы и ягнят, и облигации навешивали. Придут с района и сидим день на собрании. Никто не подписывается, денег нет. Налог самообложения, страховка, да еще облигации. Очень трудно было. Ну как налог на молоко, так всех тяжелее. От малых детей отдай всё молоко, а чем ребят кормить? Ведь надо было отдать триста литров, да на жирность еще сотню. Очень тяжело жилось тем, у кого не было промышленника в доме.

В колхозе стало хуже. Поставили председателем другую, но ненадежную. Она была рада, что её выбрали. У неё тоже было двое детей. Она их оставляла одних и ехала куда ей было надо, где до делу, где не по делу. Где питерщиков привезет, всё копейку заработает. Лентяйка хорошая была. Не годилась она на эту работу. Ну и не много она посидела, её сняли. Поставили вторую женщину. А мужики все довыгреба уехали в Ленинград. И колхоз стал рухнуть, рабочая сила разъехалась.

1940 год.

Вот новое постановление прислали. У кого маленькая деревня, то идёт на снос. Чтобы было не менее пятнадцати домов. Не знали что и придумать. И вот наша деревня Игнатова пошла на снос, у нас всего было шесть дворов, да и деревня в стороне. И вот одна уехала к племяннице жить, вторая, к дочери, третья, к сестре, а двое в Ленинград, у них было по одному ребенку. А я сама пятая. Куда поедешь? Я лето прожила дома. Одна в деревне жила. Ко мне тогда воры лезли. Ну запоры были очень крепкие. Лезли во двор. Я услышала шорох ненормальный и думала корова, может, рогами в яслях засела. Зажгла фонарь и на двор. Корова лежит, всё тихо. Только снова легла, слышу опять шорох. Тогда я опять пошла в горницу на повить. Взяла два чемодана хорошего и поставила на палати. Я чувствую — кто-то лезет, у меня и сон пропал. Время было двенадцать ночи. А топор был в избе. Если полезут в окно, думаю, буду топором по рукам рубить. Опять легла, а уже не уснуть, сон пропал. В окошко боюсь глядеть. И вот они во двор не попали, и пришли к избе за лестницей и стали лестницу брать. А муж мой лестницу-то прибил гвоздями к крыше, чтобы ребята не уронили. Вот они как дернули лестницу-то, так простенок и затрёсся. Тогда я встала, огонь зажгла во весь свет, и сама от окошка подальше. Кто знает, может с ружьем. Ну так и ушли, не влезли. А ведь слыхом земля полнится, что мол хорошо живет, да и кладовщик, мол всего есть.

На другой день утром ко мне заходит наша колхозница и говорит: «Дуняшка, ты жива? Ведь Шурку-то мою обокрали». А её Шурка жила от меня в одном километре от деревни. И дом её был с краю. И у ей открыли двор и увели корову. И она с печки увидела, как они фонариком осветили. И она из окошка выскочила, да в деревню. А погода-то была, немножко снежку напорошило. Ну корову нашли.

Ну напугали меня очень. После этого я не спала две ночи, а на третью ночь так уснула, хоть по бревну, разбери весь дом. Мне стало боязно, ребята малы были. Я стала переезжать в деревню, в пустой дом, хозяева уехали в Ленинград. А переехали опять в Алешково. Дом был неустроенный. Тогда я стала мужу писать — надо еще покупать дом в деревне. А он мне пишет, что всё надоело, сколь можно строиться. Приеду и увезу в Ленинград. А в Ленинграде с жильем было плохо и он устроился под Ленинградом в колхоз, где жила моя сестра Паня. Как Тонюшку похоронила, у меня осталось трое детей и все уже большие, четырнадцать лет, одиннадцать лет и семь лет.

1941 год.

Вот я и отжила. Приехал муж домой и говорит:- Поедем в Ивановское (под Ленинград) к сестре Пане. Как у меня сердце забодело, чего с собой-то брать. Всего-то ведь, не взять. Продали корову и овец. Свезла я два воза к тетушке, воз хлеба и воз добра на сохранение, а домашнюю посуду соседу пока. С собой взяла чемодан нешитого. Подошла я к сундуку, и стою и говорю:- Не знаю, что делать. От одного берега отстану, а как к другому пристану. Сердце так болит. Ведь я дома-то всему хозяйка, и в колхозе. А как я там буду? Я дома-то умею жить, а там я не умею. А муж и говорит: Ну, чего бояться? На деле покажет, научишься и там.

Вот поехали в феврале месяце 1941 года. Ну, у сестры было две комнаты маленькие. И думали так, что возьмем лесу и поставим дом вместе и строить на два хода. А жизнь-то по другому. Взошла я в колхоз, меня сразу взяли, документы у меня хорошие.

Отработала я три месяца и война. Вот и вся моя жизнь кончилася. Надо бы сразу домой ехать, а я думаю,- пособеру урожай-то и уеду. Мне в Ивановском не нравилось. Всё куплено, хлеб и картофель. А коровы-то не было. Деньги шли как вода, а нас пять человек. А в колхоз пришла, я новенькая. Куда хуже, где тяжелее, там и меня посылали. Я была очень здоровая, мне было тридцать четыре года. Я была в силе, и никакое дело из рук не валилось.

Как посеяли яровую, все посадили огурцы, и 15-го июня поехали гулять в Ленинград. Хороших работников отобрали и всем премию дали. Вот пошли сразу в кино, потом в ресторан. А вечером в театр, в Пушкинский. Я гуляла одна без мужа. Ему тоже дали билет, а потом отобрали. Один партёйный был, а ему не дали билета. Так что правды не было и нет, и никогда не будет. Так и я приехала новенькая. Колхоз был овощной, расценок я не знаю, работала на благо святых. Вот, 15 июня отгуляли, а 22-го июня Война. Очень глупо я сделала. Надо бы сразу ехать домой. И сын был бы жив. А я сразу не поехала, а потом ребята заболели, Петя и у сестры дети. Какой-то черной оспой. И всех их увезли в Боткинские бараки, в заразное. За день до прихода немцев. Петю и Миньку (сестрин сын с 1929 года) домой привезли. А Лиду и Тамару (младшие сестрины дочери) оставили на два дня, и так их и не привезли.

Пока не было немца, то пригнали к нам солдат урожай собирать. Всё начальство сбежалось:- Копайте картофель и морковь, снабжайте Ленинград. Я была бригадиром. Как бригадира взяли на фронт так меня и поставили. 27-ого августа очень много тонн сдали и погрузили на баржи. А нас хотели увезти на барже тридцатого августа.

А 28-ого августа немец захватил наше село. И стались мы в плену, никуда нам не уехать. Пришла беда — мужа ранили. Он был на оборонных работах. Снаряд разорвался на поле. Их стояло девять человек, кого на смерть, кого ранило. Вот его ранило в ногу и в лицо.

Когда немец пришел мы все в подпол забралися. И боимся вылезать, что сейчас всех перестреляют. А потом один из ребят вылез и поглядел в окно. А там наши колхозники стоят и с немцем разговаривают. Им переводчик рассказывает: — Идите в лес на три дня. Через три дня Ленинград возьмем и все домой придете. И будете жить по новому. Мясо, молоко, яйки не будете платить Сталину, всё будет хорошо.

А мы в лес не пошли, а на Неву. На Неве стояли штабеля с тёсом. Мы там сидели двое суток. Сидим под тёсом и глядим, как горели катера. И подошел пассажирский пароход. Кто шел в Ивановское, того не били. А кто поплыл через Неву, тех стали убивать. Четыре катера сожгли. А потом в пороги зашел большой пароход и не дошел до пристани, завернул обратно. Не знаем, его расстреляли или нет.

И вот, после двух суток мы пришли домой. А к нашему дому подъехала машина. Да как из-за Невы наши стали стрелять из пушек, мы опять все под пол. А нас было десять человек, я пятая и сестра тоже пятая. Как дал снаряд в простенок, так и пробил его. А нас всех пылью засыпало, не вздохнуть. А как ещё дал снаряд, да прямо в сарай. Панину корову убило, так на части и разлетелась. А мой сарай цел остался и корова цела. Вот, как бой затих, мы сразу пошли в лес. А ведь так напуганы, все стали как ненормальные. Всего боимся, вот сейчас убьют. Взяли корову на верёвку и повели в лес. Ещё взяли ведро, кастрюлю, чашку и всем по ложке, топор и одеяло. И на всех надела новую одежду и новые сапоги. Пошли в лес 1-го сентября 1941 года. Ещё взяла мешок нешитого и стали его менять на жмых, на картофель. В лесу сидели и ждали, когда Ленинград возьмут.

А когда пошли мы в лес, то нас из-за Невы заметили, да по нам стали бить. Как снаряд разорвался, так меня и корову прямо в канаву отбросило, и корова на меня упала и все лежим. А второй снаряд не упал на это место, а вперёд на несколько метров. Примерно метра четыре или пять, не больше. И вот пять снарядов подряд разорвались и больше не стали бить. Мы встали и пошли. В лесу там столь наделано окопов, весь лес изрыт. Да, всё строевым лесом, да два ряда накат, чтобы снарядом не пробило. И мы стали копать окоп. Сидим в окопе и ждём у моря погоды. Тоже дураков было много. Кто умный-то, сразу ехали дальше в тыл от фронта. А мы сидим. Утром бою нет, мы бежим на поле за картофелем. Накопаем, сколь унести, да опять в лес. А вещи мы все спустили подпол и закрыли. А шкаф, я повернула зеркалом к стене. Так и сестра сделала. Все вещи, и обувь, и посуду, и кровати всё спустили в яму. Яма-то большая, картофель хранили по зимам. И вот наше поле всё прокопали за неделю. И капусту и морковь. Всё выкопали.

А сколь было населения, что осталось за немцем. Отрадное, поселок было десять тысяч население, да Пелла, да и Ивановское. И все на наше поле. Многие-то работали в Ленинграде, а жили здесь и кормилися городом. Когда я пошла в лес, поросенка оставила дома. Дала ему корму, думаю-посидит дня два, а потом зарежем. Да и соли-то нет, тепло. Вот иду утром, он кричит. И опять надавала ему корму, и опять в лес. И говорю мужу:- Надо завтра резать. А куда мясо-то девать? Ничего нет,- ни соли, ни кадки. Вот идем домой, а уж поросенок не кричит и сарай открыт. Немцы его зарезали. Мне и говорят, что живым его тащили по большаку.

А когда собирались мы в лес, то я закопала картофеля в яму восемь мешков со своей усадьбы. И ту нашли и вырыли. И мы остались безо всего. Живём в лесу день, неделю, месяц, а Ленинград всё ещё не взяли. А наше село каждый день всё горит и горит. И за месяц всё село сгорело. Прожили в лесу два месяца, сентябрь и октябрь. Окопы были хорошие, ну стало холодно.

А наши солдаты осталися в лесу, в плен не сдавалися, а к нашим им не попасть. Придут к нашим окопам, дадим картофеля и говорим:- Ребята, только у окопов не находитеся, а то нас всех убьют. Вот они стали убивать немцев. А немец обозлел. И нас всех из леса выгнал, чтобы за два часа очистить лес.

И приказали нам всем на торфоразработки в бараки уходить. Мужиков забрали на работу, а я осталася с ребятами, мужа взяли, хотя и ранен; был. И вот я и домучилася перевозить вещи. Да сын Коля помогал. И оставить жаль и нести силы нет. Я отнесу сто метров, да вернуся за другими вещами. У одних узлов Аня сидит, а у других Петя. Вот так и таскала, и весь день с утра до ночи. Кто раньше пришли на поселок, тот занял место получше. А нам, что осталося. Не было ни одного стекла. Стали торфом все стекла закладать. А плита-то была. Стали топить и варить картофель, все есть хотим. А хлеба два месяца не видели куска. Да, вот и картофеля не стало. Осталася на поле хряпа из капусты, и ту стали собирать. И той не стало. Стала я ходить менять вещи на картофель, километров за двадцать. Шапки да Нечерпит, Жожжино, Кирсино,- вот эти деревни были сытые. Они урожай сами собрали и себе. А нас, с Ивановского много, и все пошли менять. И там не стали нам менять.

Узнали мы бойню немецкую, где лошади были убиты, где и сдохли. Вот, мы конину стали есть. А в тыл ехать — закрыли проезд, нас не пропускали. Немец нам ничего не помогал, а всё отбирал. У многих отобрал коров, ещё в лесу жили. А я, как на поселок пришла, так у всех отобрал коров. И у меня отобрали. Ну был староста, ему доверили резать. Вообще, не знаю, может сам староста и взял корову. Мы её увели в лес, и он её зарезал. И мне дал немного мяса. Вот тут-то, без коровы стало голодно.

А моя сестра Паня всё жила в Ивановском. Там сделали окопы и много семей жили. Ну, когда всё село сожгли, то она стала проситься к нам на поселок. Я приехала к ней на саночках,- снегу уже накутило. Положили её вещи и повезли. У неё было при себе трое детей,- сыну одиннадцатый год, да сыну два года и девочке два месяца. А две девочки остались в Ленинграде, семь лет и три года. Когда её везли, мы свои саночки довезли до дома. А муж её, Михаил, не смог везти. Оставил всё на дороге и пошёл напорожняк. У него признавали язву и он на фронт был не взят, у него был белый билет.

Когда все были дома, Паня говорит:- Надо завтра сходить за остальными вещами, что на дороге оставлены. Ну договорилися все помочь. Нас в комнате жили двенадцать человек, а комната была пятнадцать метров. Утром встали. Я проснулася первая и говорю Пане:- Я очень плохой сон видела, всё к покойнику, а мне слезы. Сегодня пятница и праздник Михайлов день. Это было 21-ого ноября 1941 года. Я боялася бомбежки. От снаряда можно спастися, ну от бомбы не спасешься. И сердце так и ныло. Даже так,  как будто сейчас что-то случится. И за полчаса до расстрела сестра и говорит мне:- Расскажи мне сон ещё раз. Я рассказала, она мне и говорит:- Твой сон такой,- меня убьют, а ты будешь плакать. У меня,- она говорила,- так сердце болит, мне войну не пережить. Вот её слова последние. Перед самым расстрелом она сказала.

А я такой видела сон. Стою я под горой у худой ржи. И летят немецкие самолеты и с таким визгом. Я испугалася и упала в эту рожь. И лежала, до тех пор , когда они пролетят. Когда самолеты пролетели, тогда я встала и пошла в эту гору. Взошла я на гору и гляжу,- как наехало народу на наше колхозное поле. Пашут, сеют и боронят, и так быстро заборонили. И подходят ко мне два немца. А я им и говорю:- Ах, батюшки, что это делают, всё наше поле запахали. Куда же наши колхозники поедут. А немец мне и говорит:- Куда хотят, туда и едут, раз не подчинилися закону. А я им говорю:- Возьмите меня в колхоз. А немец сказал:- Иди. Потом меня немец и спрашивает:- Который час. Тогда я вижу, у меня на груди золотые часы. Я открыла часы и говорю:- Одиннадцать часов. Потом я вижу,- у меня на правой руке золотой браслет и я проснулася. И сразу же рассказываю сон. А сон был на пятницу и в Михайлов день. А праздничный сон сбывается до обеда. Я и говорю:- идёшь в гору — к горю. Рожь,- это ложь. Пашут, сеют и боронят,- это к покойнику. Золото — к слезам. А одна говорит, Стешей звали женщину:- Я снам не верю ни каким, наедимся конины, мол, всего наспится, пойдемте. Ну раз, чужая идёт, а как же я не пойду помочь родной сестре и пошли. Ну сердце разрывалося. А я сказала Коле:- Не ходи ты, я одна пойду. А он мне сказал:- Нет, мама, я когда с тобой то у меня и сердце спокойнее. А когда я один, то нигде места не нахожу. Вот и пошли пять человек из комнаты я, Коля,

Паня и Стеша с племянницей. И на улицу вышли еще пять человек, они пошли с нами. Пришли мы в деревню Захожье, на улице ни души нет. Одна женщина говорит нам с крыльца:- Куда вы идёте, нельзя ходить. Немцы злые, партизаны убили двух немцев ночью. А приказ был таков, за каждого убитого немца расстрелять десять человек русских. Ну расстреливали до этого мужчин, а женщин и детей не стреляли. Ну мы пошли. И тут, как тут, немцы. И они стали по нам стрелять. Паню, сестру, первую убили, она впереди шла. Только сказала:- Дунюшка, прости, я убита, милые мои деточки, осталися вы несчастные. И больше я её не слышала. Сразу все упали. Второго Колю:- Мама, я убит. Мама, спасайся ты, у тебя Нюшка с Петей есть! А я обняла его, да и говорю:- Коленька, поползем в канаву, я тебе рану-то перевяжу. И как еще пуля в него попала и мне в руку (а нас били разрывными пулями) он повернулся вверх лицом, а у него и губы посинели. И говорит:- Мама, мне пять минут осталось жить, ты-то спасайся. А пули летели без останова. Одна говорит:- Дуня, я убита. Вторая тоже:- Дуня, я убита. Как будто все со мной прощалися, что я останусь жива. И потом в меня ещё пуля, прямо в живот, пчик. И я сразу же схватилася, тру рукой. А ничего не больно и крови нет, а стукнуло. И я поползла в канаву. Перекрестилася и говорю:- Михаил Архангел, должна я по сну жива остаться. И лежу. Потом подняла голову и гляжу,- одна раненая женщина сидит, а к ней идут два немца. И она их просит:- Убейте меня и моих детей. У ней была девочка грудная, три месяца. А вторая пять лет. Эта девочка подбежала ко мне. Ее ранили в руку, всё пальто разорвало в плече и из рукава-то кровь льется. А у матери пуля в спине. Потом немцы подходят ко мне, а у меня тоже из руки кровь льет. И немец не стал эту женщину убивать и меня. И погнали нас в лес по дороге:- Идите, мама. А я прошу:- Пустите меня, там сын. Не пускают меня. Я опять прошу:- Сын, сестра, пустите. А они:- Никс понимаем, капут. Так меня и не пустили. И повернул меня немец назад, да как даст под зад коленкой, да и выстрелил вверх, если ты мол не понимаешь его слов. И подходит ко мне эта раненая женщина, вся черная. Я и говорю:- Шура,- ты вся чёрная. И она мне тоже говорит:- И ты вся чёрная. Я завязала руку и взяла её ребенка. А она едва шла, и девочка шла.

Пришли мы в Ивановское двое, остальных всех убило. Я повела её в больницу- на Пеллу и говорим:- Нас немцы стреляли и нас выгнали. Потом стоим на улице, подходят к нам русские. Глядят на нас, в чем дело? Мы рассказали. И нам они и посоветовали — Вы идите во вторую больницу, указали куда, да не говорите, что немцы вас били, а говорите — партизаны вас били. Мы так и сделали. Пришли, сказали, что нас партизаны били. Её взяли, а я пошла. А чтобы спросить,- с какого она года и где жила? Ничего не спросила, и ума не было. И сама жить не думала. Жива ли она, ничего я о ней не знаю. Муж у неё был на фронте и у неё была рация, которая всё слышит. Это попало к немцам.

Я пришла в Ивановское, там жили в окопах. Я была голодная. Как говорится пословица, что горе горюй, а хлеба не минуй. Дали мне кусок жмыха да картофину. Я легла спать. Только глаза закрою, и мне уже снится,— идут Паня и Коля. Я сразу же вскакивала и пугала хозяев, где я спала. Только опять засну и опять вижу:- Коля ко мне подходит и говорит:- Мама, не плачь, меня врач хорошо лечит, все раны заживают. И так очень мне часто снился:- Мама, не плачь, мне хорошо. А я по ним три года глаз не осушивала.

Пошла я искать переводчика. Где-то живет в окопе, сказали. Иду я по селу, а дома-то все сожжены, одна Нева. И меня через Неву-то видят наши. Да как начали в меня стрелять, по обе стороны пули летят. А я иду. Вот мне и кричат:- Куда идешь? Нельзя туда идти. Ну я, все же нашла переводчика. Он мне сказал, что скоро будут выселять из Ивановского всех, поживи. И вот, через день приходит староста, немец и переводчик, и говорят:- Послезавтра, в девять утра всем быть на станции Пелла. Это как раз, пятница. Вот я жду. Когда была голодная и в таком горе, и никто ничего не давал. А как сказали, что всех выселять будут, то у всех и всего много оказалося. Они награбили вещей и продуктов и на зиму обеспечилися. Говорят:- Возьми у нас чего надо. А мне ничего не надо, только картофину, голод заморить. Мясо предлагали,- я ничего не взяла. Да я правильно и сделала. Шла так,- пустая. Рука у меня болела. Когда все повезли на санках до станции Пелла, то столь мешков грузили, да еще вёртывалися. Думали их повезут на поезде, а их пешком, да лесом. Саночки ломаются. Вот одна женщина положила на санки четыре мешка добра, а саночки сломалися. И она взяла на плечи один мешок и пошла, а это оставила. А сзади шла немецкая лошадь и немец подбирал вещи. Как там дальше, отдадут-ли или нет, я уже не знаю. Я дошла до той деревни, где нас расстреливали немцы. Сделали перекур. А шли так,- десять человек и один немец. И вот, когда остановилися посередь деревни и я сразу же отошла в сторону, как будто дорогу перешла. Меня и не заметили, никто не крикнул. Так я сразу в сторону. Тут стояли женщины, я заплакала, спросила,- как там лежат тела, хоть бы захоронить. А мне и говорят:- В тот же день всех зарыли в одну яму, но могилу не сделали, так разровняли. Ну я боялася сходить, надо бы посмотреть,- где и как зарыты. Пристрелят и меня. Я пошла домой к ребятам. Прихожу, ровно неделя прошла, в пятницу расстреляли и в пятницу я пришла. Ребята мои грязные, неумытые и полная голова вшей.

Как они плакали от радости. А им сказали, что кто-то жив остался, а кто не знают. Вот, старухи гадали на картах. На меня закинут карты, всё дорога, да слезы. А как на Паню забросят, то всё красная масть. И сказали мужу, что жену и сына расстреляли. и он рехнулся умом и здоровьем. Когда я пришла к нему, он смотрит и не может в себя взойти. Да как заплачет:- Как, ты пришла? Как, ты осталась жива! Мне сказали, что тебя убили. Я плачу по Коле и он плачет, рад, что я жива. Меня уговаривает, что у нас Нюша есть, да Петя. Что же поделаешь, нам бы их спасти. Если бы ты не пришла, то мы бы все погибли. И так он похудал, одни кости у него были и волосы из головы все вылезли.

А моим ребятам предложили соседи, которые там на поселке жили. Мы их не знали и они нас, чужие. Они и говорят им:- Мы вас будем кормить и менять ваши вещи. А Аня не согласилася, всё ждала, может мама приедет. И вот, я поехала на саночках менять вещи ка картофель. У меня мешок был нешитого. Я меняла и кормилася с детьми. И мужу носила передачу. Их плохо кормили. А потом взяла я костюм мужа и понесла к коменданту, чтобы отпустили мужа домой. А он :-  Не гут, не гут. Тогда я взяла десять метров фланели, говорят, что немцы любят теплое и пошла, подаю. И он говорит:- Гут, гут. А потом переводчик сказал, что скоро будет комиссия, здоровым пайка прибавят, а слабых будут отпускать домой.

И вот, я иду через день, подхожу к тому дому, где они жили, и его и ведут два товарища. Он не мог идти. Я его едва довела. Он был в галошах, а валенки не влезали, все ноги распухли. А идти четыре километра, где я жила.. Привела его домой, накормила, вымыла. А у него всё тело в коростах. В войну у многих была чесотка, а у нас пока не было. Я ко врачу, а врач был старостой на поселке. Я ему снесла десять метров коленкору, чтобы чего бы дал полечить мужа. Он взял и дал растирание. Ну и сидел муж дома, а я всё ездила на саночках менять вещи на конину. Картофеля не стало, а конины можно было достать. Была немецкая бойня в Нечерперти деревня. Там и дохлые лошади и раненые. Один раз поехала я со старостой и он хорошо по-немецки говорил. И нам дали целую лошадь дохлую. Лежала она в какой-то избе. Вот, я со старостой давай шкуру снимать и рубить. Он-то взял мягкое место, задние ляшки. А мне сказал,- забирай всё. Ну я и нагрузила санки, едва довезла. Голову и ноги, и шкуру оставила, не довезти. И вот, когда привезла я столь конины, все завидовали на поселке, как она достала столь много.

И стал народ умирать от голода. Каждый день хоронили. И мой зять, Панин муж Михаил, тоже похоронил, девочке три месяца было. Ну эта-то была мала. А Борису три года, здоровый был парень. Он мог бы его спасти. А Минька остался, ему было одиннадцать лет. Вот он забрал хорошие вещи, что мог везти на саночках, и поехал в тыл. А я осталася на посёлке. У меня муж был болен, не могла я ехать. А зять Михаил голода не видел. Он жил в Ивановском и у него яма с картофелем была целая. И они досыта ели картофель и вещи не меняли. А у Пани было два пальто хороших и у него тоже два пальто и другие вещи.

1942 год.

Я уже все-все вещи променяла, осталось барахло. И конины не стало. Стали шкуры из снега выгребать и резать их кусками. И потом палили и варили. Такая студень крепкая получалася, хоть в стену бей и не разлетится. И горячую ели. Я достала шесть лошадиных шкур. За одну шкуру отдала сапоги с галошами. Не давали нам даром-то шкур. Мы выгребли из снега их, а староста пришёл и говорит:- Не смейте даром брать (этому старосте в преисподнию попасть), и мы брали шкуры за вещи. За вторую шкуру я отдала кофту ватную, а за третью — шесть метров ситца. За четвертую- четыре метра сатину, а за пятую — кольцо золотое. Хоть оно тоненькое было, ну не за шкуру бы его отдать. А одна шкура даром досталась.

Приходит и мне конец. Сколь я была не сильная, и то сдалась. Стали ноги пухнуть. А в тыл никого не пропускали. Вот и стали умирать семьями. Вещи все проели. А немец никаких мер не принимает, либо вывез бы из поселка или бы дал работы да паёк хлеба.

И вот, первого марта 1942 года разрешили выезжать, а на станции Саблино не пускали, там патрули стояли. И вот десятого марта разрешили, мы тронулися в тыл. Сколотил муж саночки, положили ведро, кастрюлю, чашку, топор, одеяло, немного белья и пошли в путь. Прошли в первый день двенадцать километров, а во второй день  — четыре. И мой муж умирает, больше идти не может. Он тоже стал пухнуть. Я стала проситься к людям ночевать, что мой муж не может идти. А меня не пускают. Говорит женщина:- Нет-, я не пущу, он помрёт, что я буду делать, идите дальше. Пришлось проситься в другой дом. Купила я ему молока литр — отдала комбине. А за деньги купить молоко, то стоило тридцать рублей литр. А где, у нас таких денег нет. Вот и шли мы каждый день по десять километров, да по восемь километров. Прошли мы от поселка семь дней и спрашиваю,- далеко ли мы отошли от Ленинграда. А нам говорят, шестьдесят километров. Оказывается, мы шли кругом Ленинграда. Наша деревня с Московского вокзала. А мы вышли, где идёт дорога с Варшавского вокзала. А ведь, не знаем,- куда идём. И вот станция, помню, Гатчина, помню Сиверская, Дивинская, Луга. Это всё пешком шли.

А потом нас с большака прогнали немцы. Очень много лежало мёртвых, то парень молодой, то мать с двоими детьми сидит и обоих обняла и замёрзла. Так нам и не разрешили идти по большаку. И вот прошли мы, Лугу и нас влево погнали, идём влево. У нас стали подорожники к концу. Это я в дорогу напекла котлет из жмыха да конины. Кости-то дома огладали. А из мяса-то котлет наделала. Было полное ведро и кастрюля. Спрашивают нас: -Куда едете? А мы не знаем, куда глаза глядят. Только бы до деревни доехать на ночлег. Деревни стали друг от друга рядом. Большаком когда шли, то деревень не было близко. А по просёлочным дорогам деревни стали чаще. Харчи наши все вышли. Пошли мы по миру. Я везу, саночки, а Аня с Петей по одной стороне деревни, а муж по другой стороне. Вот, как проедем деревню, а за деревней отдыхаем.

Кому чего-нибудь дадут. Муж был очень плох, ему подавали. У него была палка с него ростом. Он без палки не мог идти. Его палка поддерживала. Я раз обозлела на него:- Хоть бы ты пошибче шёл, видишь, как мы голодуем. А все говорили, что за Дно уедете, там лучше будет. А нам до Дна-то не добраться, совсем голод. На ночлеге я продала его свитер шерстяной за кастрюлю картофеля. И тут же съели. Вот он мне и говорит: Если бы ты такая была, я бы тебя положил на санки и          повез.         И тебя бы я не оскорбил. А ты меня оскорбила. Оставь меня и поезжай. Мне только надо два метра. А я сказала:- Как я тебя оставлю живого на дороге. Сына на дороге оставила и тебя тоже? Пока жив, пойдем.

И вот, как деревню пройдём, отдыхаем. -Вшей, в голове у всех полно. Погода-то хорошая, март. Дни длинные стали. Как отдыхать, так и вшей искать. Сначала у Ани, потом у Пети и у мужа.- А что подадут, посбираем, то и съедим. Соли подадут с картофелем и хорошо. И вот как мы колесили от Луги, угадали на Дно. Потом Порхов, Ошево, Дедовичи, станция Сушево. И приехали, в Великолукскую область. Там мы были сыты. А вот, когда мы подъехали к станции Дно, в двенадцати км, где мы ночевали, вот налетели самолеты, да и стали бомбить. А хозяева-то все встали и говорят:- Вставайте, бомбят. И они все ушли на улицу. А мы так устали, как легли на пол, так ребята и уснули. Я сказала хозяевам:- Мы не встанем. Что будет,убьют, то пускай убивают всех вместе. И они надо мной дивилися:- Ну и спокойная женщина, таких мы не встречали. А не знают того сколь я уже пережила и всего, видела страху. Вот доехали мы до хлеба и стали искать работы и где бы нам остановиться. Пока в дороге ехали, ведро прогорело и кастрюля прогорела, и топор украли. Осталась одна чашка. И на себя ничего нет. Берегла я три метра ситцу в дорогу, что если муж помрёт, положить не во что будет. Я не думала, что он выживет такую дорогу.

Вот десятого апреля как раз мы дошли до хлеба. А в деревне не прописывают. Как ночуем, так староста бежит и выгоняет — поезжайте дальше. А куда ехать — не знаем. Вот я дала старосте эти три метра и попросилася пожить неделю.

Вот пасха, праздник. Все бани натопили. Где мы ночевали, хозяйка и говорит:- Идите в баню, много зною. Ну по нашему,- жарко. Вот мы и пошли. А там такие бани:- на полу лед замерз, а моются на полках. Я налила воды, Аню помыла, потом Петю. А сама стою на полу на льду. А вверху жарко. Пока я их мыла, все и стояла на льду. Пришла домой, ночевала. А утром хозяйка нам по яйцу сварила и ватрушкой угостила. Добрая женщина, пожелаю ей успеха во всех делах.

Поехали дальше. И вот меня так схватило, сперва знобило, а потом жар, температура. А я ведь никогда и не болела. И мы стали проситься ночевать. Время было мало, нас не пускают. Идите, мол дальше. Ну я не могла. Переночевали ночь. Староста бежит и гонит:- Уезжайте. А я сказала:- Я не могу идти, заболела. Тогда он запряг лошадь, да скорей меня на сани, да в другую деревню. И говорит:- Вас, чертей, я устал хоронить, каждый день сдыхают, много Вас.

Ну у меня так окинуло губу, страсть глядеть, нельзя было открыть лица. И так долго болело, наверное месяц. А мы в бане не были с августа месяца 1941-ого года, девять месяцев. И вот на мое счастье, повстречала я соседку по окопам. Вместе жили в окопах в лесу. У неё трое детей и мать. А муж на фронте. Ей лет мало, не больше 26 лет. И она из леса ушла сразу в тыл и устроилася шить, портнихой заделалася. А мать с ребятами, где по миру походит, а где она заработает. И детей не бросила, мать есть мать. У неё были мальчики,- год, три года, пять лет. Такие все маленькие. Я, когда жила в окопе, у меня была корова — и я им каждый день давала молока. Корова только отелилася перед приходом немца. Таких коров я не спривидывала. Чтоб так много доила. Я пять раз её доила и всё полное ведро. А девать-то некуда. Я и отдавала молоко. Вот я её и повстречала. Она мне сказала:- Ступайте в эту деревню, там моя мама живёт. Вот я туда и уехала. Правда, деревня бедная и небольшая. Вот я пошла искать работу или в поле пастись.

Я пришла в деревню Перхова, большая деревня. Пришла я к старосте:- Может что поработать, семья у меня четверо, муж, двое детей. А он и говорит:- Давай в поле коров паси, а муж у меня поработает. И дочку я к себе в няньки возьму.

Вот мы ушли из той деревни, где жила знакомая. И только пришли в первый дом, а женщина и говорит:- Отдайте девочку мне в няньки. У неё был мальчик. И вот я в этой деревне и пасла скот с Петей. А муж пока не мог работать и его староста стал кормить. А он с голодовки-то ел много. Да и стал пухнуть. Я и говорю:- Как ты хорошо поправляешься, такой стал молодой. А потом гляжу,- он едва дышит, Я тогда ему не давала много есть. Говорю, что ты умрешь, нельзя много есть. А он на меня ещё обиделся, тебе мол чужого хлеба жаль. Ну и прошло, стал худеть и стало ему легче. А потом и поправился. А то он и говорить не смогал. Старый стал, 60 лет вполне дашь или 70, борода длинная, рыжая, редкая, неузнаваемый стал. А мне давали 50 лет, а мне 35-й год. И я тоже чуть-чуть не умерла. Купила четыре килограмма жмыха хорошего и продала Анины платья последние за два литра молока. Так наелися хорошо, досыта. Я и пошла работу-то искать. Пришла я в один дом, а меня старушка спросила:- Откуда вы, беженцы-то? Я сказала:- что от Ленинграда. Она заплакала и говорит:- У меня две дочери в Ленинграде, будут ли живы. Пообедай -мне предложила. Я села, она мне щей жирных налила чашку, потом каши, масляной чашку, потом каши с молоком чашку. Я всё съела и пошла домой, а деревня была недалеко, с горы да в гору. Вот я с горы сошла, а в гору-то не могу. А со мной был Петя. Я сказала:- Петенька, иди за папой, я умираю. Петя побежал и отец идет ко мне. А у меня был пуд картофеля, я на что-то выменяла. В той деревне всего много было и дешево. Если бы пораньше туда уехали, то бы мы не были голодны и голые. Кто ушел сразу-то, дак так обжилися и хлеба себе заработали. А мы такую голодовку перенесли.

Вот, я домой-то пришла, легла, а мне нечем дышать. Я встану, хожу, а как опять лягу и опять умираю. Встала, да все живот-то отглаживаю книзу изо всей-то силы. У меня от жмыха-то разбухла, да и супа-то жирного поела. Вот пришла смерть, я прощалася с детьми:- Милые детушки, я умираю. А муж мне и говорит:- Меня ругала, не давала мне есть, а сама напёрлася. Вот и ходи. А я уж не могу с ним разговаривать. И всё глажу живот мну его, чтобы легче было и я всю ночь не ложилася спать, всё мяла живот, что есть силы. И у меня стали газы выходить. Уйду в коридор, выпушу, и опять хожу по избе. И опять всё глажу вниз. Вот так и от смерти ушла. Ну, я почему так мяла живот? У меня было на факте.

В 1931-ом году у нас было две коровы. Одна отелилася, а вторая нет. Вот у второй коровы вымя стало такое большое, соски стояли. Надо было ее доить, а как доить?- Ещё не отелилася. Ну, стали мы её доить. И первое-то молоко клейкое. И мы его отдали теленку. Вот его с этого-то молока и вздуло. Лежит, едва дышит, сдыхает. Вот, мы взяли пучок соломы, да и давай его растирать книзу что, есть силы. Пока он не оправился, всё его терли. Так получилось и у меня. Жмыха, да суп жирный. Вот также я сама себя и лечила. Ну, дети были малы. Аня и Петя спали. Они этого не помнят, наверное.

Вот лето отпаслася. Нас кормили хорошо, мы поправилися, ели досыта. Ну, слёз у меня река прошла. Во-первых, я плакала по сыну, без поры, безо времени погиб невинный ребенок. А во-вторых, посмотрела-бы моя бабушка,что я в     поле пасусь. У нас и в роду-то не было никого, кто бы в поле пасся. Помню, когда я жила в пастухах, а жила я там, где моя дочь Аня жила в няньках, и вот она идёт ко мне и горько-горько плачет. Я спросила:- Что ты, доченька плачешь? А она слов не выговаривает:- Мама, моя хозяйка сказала, что Нюра, неси пастушке есть. А пастушка-то моя мама. А я ей говорю:- Доченька, не плачь, только бы нам живыми остаться. Мы всех здесь оставим и побирах, и беженцев, и пастушек. И вот моя дочь и пошла домой, успокоила я её. И вот, так летом я паслась в поле с Петей, Аня жила в няньках, а муж стал работать из-за хлеба. Где работал, там и жил. А мы стояли по три дня у одного хозяина, у другого. Кормили нас очень хорошо, деревня сытая. Очень там много вишни, яблоней. Как весной расцвело, не видать-то домов. И жили там — войны не видели. Деревня от большака побольше километра. Немец проехал ходом на Москву. Колхозы все разделили по едокам, хлеб и скот. Ну, мужиков всех забрали на фронт. Сегодня отправили, а на завтра немец пришёл. А староста был, 60 лет ему и сыновья у него — два сына на фронте и два сына с ним — 17 лет и 13 лет. Староста был вор и двор, очень умный,- немцу платил и партизан не выдавал.

Лето мы отпаслися в поле, собрали хлеб и картофель. Нам дали один пуд хлеба с коровы и одну меру картофеля. А было двадцать две коровы. И заработали мы хлеба около 30 пудов и картофеля 30 мер. Осенью дали нам пустую избу. Мы с мужем наделали кирпичу, сложили нам печь и стали жить. Народ там очень добрый. Как придёшь к кому, то уж без обеда не отпустят. Муж заработал шерсти. Я стала зиму прясть, и вязать. Стала я Аню приучать вязать. Связала я мужу свитер чёрный, а себе платок шерстяной. Купили за пуд хлеба матрац, набили соломой. Потом и второй матрац купила. Ещё купила простынь, да пополам, разрезала, и связала, два подзорника. И устроила постель. Какая была радость, мягко на матрасе спать стало. Муж сделал кровать, деревянную, совсем хорошо.

Война идёт. Мне стали говорить, что приходили партизаны и они говорят, что немца от Ленинграда отогнали и северную дорогу освободили. Я ещё больше плакать,- куда мы заехали, на край белого света. Вот начинается тревога,- где партизаны убьют немца, то немцы эту деревню сжигают. А то, вешают. Виноват ли, не виноват, а попался и на виселицу. Много стали расстреливать. Стало как и под Ленинградом, а до этого там жили спокойно.

Наступает 1943-й год. Слышим, у немцев траур. В селе Хряпьево, там был немецкий штаб, и говорят, что много немцев взяли в плен. Они повесили чёрные плакаты, три дня висели. Говорят в народе, что Сталинград наши взяли. Потом сколь немцев нагнали, а потом пленных нагнали дорогу чинить. И вот как они работали. Четверо пленных в телегу впряжен, а трое сзади помогают. А как они все были оборваны. У кого одна нога в ботинке, другая в калоше. А кто в сапогах и пальцы голые. Кто во рваной фуфайке. А у кого пол шинели оторвано. Грязные, голодные. И вот, насмотрелись мы и пошли к пленным поесть дать. Соседи напекли лепёшек, кто гороховых, а кто ржаных. А я наварила ведро картофеля, всю очистила, посолила солью, и пошли. Вот идём по дороге и по сторонам кидаем. А они так и хватают. Кто ловчее, тот больше схватит. Останавливаться нельзя было, а то немец плетью оденет по голове. Вот я ходила два раза и носила картофеля. А потом не стали разрешать.

Я повстречала одного пленного из нашего Чухломского района. Ну, сельсовет разный, а рядом. Спросила я его где попал в плен. Он сказал под Москвой. Я спросила какая семья. Он сказал,- мать, жена и дочь. А вот, жив ли он уже, не знаю. Ну, пленных 43-го года стали лучше кормить. А кто попал в плен в 41-ом году, то тех нет в живых, их уморили голодом. В Саблино был лагерь пленных, 1000 человек, а осталося 100. В скорое время один сбежал и рассказывал, что там очень издевалися. Смогаешь — иди, а упал — тут же пристреливали. Ну, мне много пришлося видеть пленных в лагере, когда я ходила менять конину под Ленинградом, насмотрелася. Раз иду, а пленные поили лошадей. Они не смогли ведро воды поднять, а двое одно ведро несли и то, болтались из стороны в сторону. А немец кричит — раус, раус. Это значит, быстрее идите.

А потом немцы поймали партизан. Один лейтенант был. Его выдала женщина, его забрали и расстреливали. Опять, как нас. Потом пришёл приказ, чтобы всех, беженцев отправить в глубокий тыл. И вот староста всех отправил. А нас, три семьи не хотел отправлять, хорошие были люди. Две семьи были с Вырицы. Ну, ему потом предупредили — если не отправишь, то штрафу получишь. И вот в апреле месяце нас отправил староста на станцию Сущево. А как нам не хотелось трогаться. Привыкли, да и сыты стали и оделися. Купили холста, да по рубахе сшила, да шерсти муж заработал, ему свитер связала. И вот напекла шесть хлебов в дорогу. И у меня всего богатства — два мешка сухарей и ничего было больше не надо, только бы хлеб.

И вот, погрузили нас в товарные вагоны, а куда повезут, не знаем. Кто говорит — В Латвию, кто — в Эстонию. А кто говорит — в Германию. Кто куда, а нам было безразлично. Все так напуганы, не могу сейчас представить. Ну, умирать не хотелося, охота дожить, когда воина кончится. Привезли нас во Псков и там мы стояли всю ночь. Нас заперли в вагонах, сказали,- ссыте и срите, вас не выпустим, пока не придет время. Оказывается бомбили наши аэродром. И мы стояли до света. А рассвело, мы поехали дальше. А за нами шел состав с орудиями. Мы-то проехали, а орудия-то взорвали. Вот была тряска, дома тряслися. Нас привезли в город Остров и высадили. Никуда больше не повезли.

Везде нас было много беженцев, хороших не было. А всё старые да малые. А в Германию увозили молодежь. А куда нас? И вот всех погнали нас в баню, а вещи оставили на платформе. Господи! Подумаю сейчас, прямо не могу. Я оставила дочь Аню в мешках, а нас в баню погнали всех. А баня-то большая, военная. Нас всех, как скотину, в одну баню, мужчин и женщин, и детей, и девушек лет по 18, всех вместе. Девчонки стесняются, а немец ходит с резиновой плетью. Как даст по спине, так и завьешься, вот все и были вместе. А вещи все жарить повезли, будто вшей много. А вещах-то Аня. И как её только немцы не убили.

А сейчас, как вспомню, прямо сердце разрывается. И вот немец включил душ, а дети-то как испугалися, да как рявкнут. А немец держит уши и говорит,- капут, капут,- от шума. Потом все оделися, погнали нас опять на эту же платформу. А евреев всех отдельно, их было пятнадцать семей. Забрали ихние вещи и на расстрел. А нас всех в большое здание в барак. Полный набили, сесть некуда. Вот на второй день нам дали хлеба по триста граммов и поллитра бритки. Это мы в первый раз получили немецкий паек. А вещей-то у меня было всего, два мешка сухарей, да мешок хлеба испекла, и два матраца домотканых. Для меня главное был хлеб и ничего больше не надо. И зачем только я заставила Аню вещи стеречь. И вот три дня мы сидели на своих, мешках и спали сижу, кто как сумел.

Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации . Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.
Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации .
Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.

И вот, воскресенье, месяц апрель, а какое число, мы никто не знали. Числинника нет, газет тоже нет. А месяц сказали апрель. Приехали за нами подводы и повезли нас в заставу, на границу с Латвией. Нас было триста человек. Привезли, стали давать паек, хлеб с бриткой, да свои сухари, можно жить. Нас поселили семнадцать человек в одну комнату, а комната восемнадцать метров. Спали мы ноги к ногам а головы у стены. Постель не постелишь . Кто в чём ходил, в том и спал, не раздевалися. И прожили там семь недель от Пасхи до Троицы. А какого числа была Троица, не знаю. Только помню, нас везли, а народ-то все шли на кладбище и сказали,- сегодня Троица. Да, а я вспомнила Троицу — как я к бабушке в гости ездила. Да как я наплакалася. Лучше бы было умереть, чем так жить. Поглядела бы на меня, бабушка.

Когда мы жили в заставе, приехал волостной к нам и говорит коменданту и завхозу, что хороших людей отбери в нашу волость, а вшивых в Пустошинскую волость. А вшивые-то были от Старой Русы. А нас, ленинградцев, всех в Пальцовскую волость. И нас, три семьи, в деревню Тупицыно направили, а там кого куда. Пожили мы в Тупицыно три месяца и переехали в Пупорево. Муж там работал и попросил волостного, чтобы дал нам отдельный угол. А я осталася в положении, поправилися от голода и сотворили беду.

В Великолукском районе народ очень добрый, а когда нас привезли в Остров, то народ совсем не такой, что звери, такие несознательные, просто идиоты. Это в той деревне, куда мы вначале попали и где прожили всё лето 43-го года. А когда переехали в другую деревню, то там народ добрее в Пупорево. Ну всё равно, мы были чужие, беженцы. Я в этой деревне косила, жала, картофель копала. На работу я была хлесткая.

И вот, в сентябре месяце мы переехали жить в Пупорево в школу. В Пупореве была капитальная школа и очень большая. Когда пришел немец, то школа была не нужна. Свои же и сказали, на что нам школу, раз землю разделили и хлеб. Колхозов не стало, мол будем жить, как раньше жили. И школу нарушили. Все парты растаскали и скамеек наделали. И в 41-ом году там сено валяли вместо сарая. В 42-ом году сделали клуб, танцевали. Правда, зал хороший был. В 43-м году сделали церковь. Выпилили капитальную стену, сделали огромное здание. В одном конце пол подняли, сделали, алтарь. Навозили икон из церквей, на иконы навешали полотенцев, украсили иконы цветами, и нашли попа.

И первую службу я запомнила. Был праздник Кузьма, это было 14-го июля 1943-го года. А я и Аню и Петю взяла с собой и пошли молиться. А мы-то жили тогда в Тупицине. Подхожу я и гляжу — школа, а на крыше крест стоит. Я сразу изумилася, что такое за чудо — в школе и церковь. Я, конечно, любопытная, расспросила — как и почему и когда и кто это сделал и когда что было.

И вот когда я осенью приехала жить, в этой церкви кухня-то школьная была пустая. Но печка разворочена, и задвижки вынуты и стекол в раме нет. Вот мы окно заколотили досками и одно стеклышко, вставили, чтобы свет видеть. И вот, стала служба каждое воскресенье. Ходили молиться много народу, а главное, много беженцев, и все горем убитые. Война, да все без крова.

Вот, один поп послужил, да какая-то суматоха произошла и поп убежал. Вдруг второй приехал, звали его Отец Иоан. Ну и поп. Службу всю знал, ну и пил, и с посестрой жил, это по нашему любовница. Денег подавали на блюдо много. За одну службу получал по семь-восемь тысяч. А деньги-то были красные, тридцать рублей бумажка. А самогонки литр стоил восемьсот рублей или тысяча. И вот он брал этой самогонки и пил. Попу всё несли миряне, кормили его. И мясо, и масло, и яички он не проедал.

Люди там жили очень богато, хлеба у них было много. Скот колхозный разделили по едокам. У кого маленькая семья тому давали одну корову. А у кого большая семья, тем по две коровы. Так и коней. Ну у сытых и мы были сыты. Пошли работать за хлеб. Работы мы не боялися. Ну только очень было обидно. Одни жили и барствовали, а я раба. Куда пошлют, туда и шла. Только бы накормили. Которая хозяйка плевка моего не стоит. А она хозяйка, а я раба, подчиненная.

И вот мы живем на кухне. А поп живёт с посестрой в учительской комнате, когда там школа была. И вот он приходит к нам и говорит мужу:- Павел, ты иди служить ко мне дьячком. А мой муж и говорит:- Нет, я не могу этого делать, может, что другое. А поп настаивает, чтобы шёл. У попа власть была он что хотел, то и делал. А немцы к нему,- пастырь, пастырь. Тогда поп и говорит:- Ты, коммунист, ты богу не веришь. Чисти моего коня. Муж согласился, а то выгонит из комнаты. Потом поп пришёл и опять говорит:- Не пойдешь служить? Муж сказал,- Нет. Тогда я беру сына твоего. А Пете было десять лет, он с 1933-го года, а был 1943-й год. И взял Петю подсвешник носить, да кадило. Ещё он взял, двух мальчиков беженцев. Одному 15 лет, а второму 16. Сшил им ризы. И вот они ходили по церкви. А мужа всё посылал молиться. Как-то муж и его товарищ выпили и пошли в церковь, стоят, а руки поджали к сердцу. А поп увидел их да и бежит с крестом. Молись, говорит. А я только и караулила, чтобы у меня уголья не потухли. Петя бежит:- Мама, давай угли, кадило погасло. Бежит и дрожит от страха, что поп заругает. Я раз пришла в церковь и гляжу как он издевается над ребёнком. А со стороны видят люди и говорят:- У этого ребенка наверное нет родителей. Когда кончилась служба, я сказала не попу, а его посестре:- Я больше не пущу Петю служить, он над ним издевается. Тогда поп стал получше.

1944-й год.

Наступил апрель месяц. Пришла Пасха. Стал поп ездить славить по деревням. И ребят с собой забирал. Те-то большие да и грамотные. Он их петь заставлял. А мой-то мал, только кадило носил.

И вот, вдруг застучал фронт у Пскова, стало слышно удары. Как дадут гостинец, так и дома зажихают. Вот раз поп и рассказывает проповедь. С крестом стоит и говорит:- Православные, помолитеся, враг, наступает. А со мной стояла беженка, мы вместе с ней ехали, и говорит:- Слушай, что поп-то говорит. «Молитися, враг наступает» Ведь мы-то наших ждем. Какой же враг? А остальные все крестятся, плачут. А что поп сказал, поняли или не поняли. А вот крестятся да плачут. Вот всё это истинная правда, нисколько не преувеличиваю.

Вскоре нагнали немцев к нам. Ну что-то не тихо, я думаю. Как в Великолукской области, когда Сталинград взяли наши и нагнали пленных и немцев, так и здесь начинается. Значит гонят, раз стали слышны удары. А нам опять тряска, нет покоя. Вот стали немцы молодежь забирать. Стали прятаться, кто куда. А фронт стучит у Пскова крепко. Вот-вот скоро придут. А я такая стала кляча. Не могла ходить, живот велик. Думаю, если немец погонит, то пускай на месте стреляет. Мне не уйти.

А у Пскова била катюша и давала жару. Как даст, как даст, дома так и жихают. Я стала думать о себе, что-то будет, мне не убежать, ноги как бревна распухли. Пятьдесят метров в день ходила туда и обратно. Смерти я уже не боялася, только бы не мучиться. Я даже с первых дней войны просила бога — или легко бы ранило или убило на смерть. Насмотрелася я на раненых, идти не могут, а помощи нет. Фронт уже ближе подходит к Острову. С Острова эвакуировали всех жителей и больницу к нам в Пальцово, недалеко от Пупорево. А в Пупорево столь нагнали беженцев, по двадцать человек в избу. И на дворе спали и на чердаке. А беженцы-то ото Пскова и Острова, свои уж, соседи.

Месяц май. И вот, пришел срок и мне. Увезли рожать в больницу в двух километрах от дома. А какая больница? Полно, школа. Тут и старухи, тут и врачи живут. Где ж им до нас, кому мы были нужны. Лучше, бы дома с бабушкой родила. Холодина, все забрались в тепло, а меня положили на стол холодный, мне не встать, стол узкий. Так одна я и родила. А как заревел ребенок, услышали и пришли. Не дай Бог такому случаю никому. Я родила двойняшек — сына и дочь. Сына назвала Колей в честь старшего сына, которого немец расстрелял, а дочь — Лидия. Ну, ещё горя больше стало. Не во что было их завернуть. Из больницы привезли их в чужом одеяле. А тут, что хочешь делай. Ну, вот  привезли меня домой.

Ну, фронт очень долго стоял за Островом. Говорили, что крепко немец окопался. Ну, фронт пошел стороной. Связался с партизанским отрядом в стороне от Острова, где Пушгоры, Новоржев. И тем краем и окружили Остров и Псков. Мы ждали по шоссе от Острова, а наши пришли от Острова левой стороной. От Великих Лук до Пушгор вся сторона была, безо власти и была занята партизанами, с левой стороны железной дороги. А по правую сторону были немцы. Тоже тяжело жилось там крестьянам, день — немцы, а ночь — партизаны. Горели деревни каждый день. Конечно, и жертвы были большие.

В 1943-м году много поймали немцы партизан. У них связной была Клава Назарова, она жила в Острове. И тогда этих партизан и Клаву Назарову повесили немцы в самом Острове.  Сейчас там стоит памятник Клаве Назаровой. И вот фронт связался с партизанским отрядом и немца погнали ходом. Бежал без порток в одних трусах, кто в майке, а кто и без майки. 21-го июля нас освободили от немца. А за день до этого, 20 июля 1944-го года была наша разведка. Самолет облетел нашу школу так низко. Я стою и гляжу и лётчик виден. Наклонил самолет-то, вот крышу заденет. И вторая разведка была,- подошел ко мне немец и говорит хорошо по-русски:- Мамаша, брось работу, бесполезен ваш труд, завтра здесь русские будут. А я огурцы полола в огороде. И я спросила:- Куда же нам-то бежать? В лес? И такой молодой парень. А немцы-то едут без конца. А этот-то был наш, только в немецкой одежде из разведки. К вечеру столь наехало вокруг школы лошадей, места нет. К Латвии то одна дорога, а к школе-то с трёх дорог подъезжали, и от деревни Елино, и от Гольнево, и от Шолдино.

Я стала мужу рассказывать, что мне немец сказал, что здесь русские будут. Да и самолет так низко летел. Поедем мы в кусты, здесь страшно. Вот, запрягли мы коня попова, да и в кусты. А добра-то у нас — всего два мешка сухарей, да поповы вещи. Я взяла на руки Колю, а Аня Лиду и пошли. А через реку-то никак не переехать, всё немцы едут без конца и всё гонят лошадей, один на одного наезжают. Такая суматоха поднялася. Я думаю — не переехать нам. А время-то, солнышко садится, уже к вечеру. Ну вот, переехали мост, уехали за деревню. А там не знали — куда ехать? Небольшая дорога. Мы по ей поехали, да и приехали в тупик. Там поля-то низкие и всё канавы нарыты глубокие. Нам не проехать, надо обратно вертыхаться да и ехать по другой дороге. Я видела, где люди-то ехали. Ну мы не знали, я на этом поле ещё не работала и потому не знала. А по нам пули летят. Мы легли под кусты у канавы да и лежим. А пули-то, пчик, пчик, через нас. Ну, никого не ранило. Нас было шесть человек, я со своей семьей, да баба Маша с козой. Век не забуду. Это помнят и Аня и Петя.

Вот утро, пули не летели. Мы вернулися к деревне и поехали куда все ехали,- в пастбище, в кусты. А когда немцы-то отступали, то ходили, по дворам и резали овец. А соседи тоже видят, дело плохо, и тоже давай резать. Одни зарезали корову, а мне кишки отдали. А я из кишок-то наварила мыла. Продавался камень такой, за тысячу рублей — килограмм. Вот я килограмм купила этого камня. Не помню как его называли ну, такой — пальцем потрогаешь и палец обожгёшь до мяса. И я положила пуд кишок и килограмм камня и варила мыла и вышло сорок кусков. А когда я поехала в кусты-то, мыло-то и забыла взять. Вот утром-то, 21-ого июля я послала дочь Аню:- Сходи за мылом, домой. И она дошла до школы и идёт обратно и говорит. Мама, я боюсь, там сколь лошадей набито, сколь немцев убиты. А ночью-то бомбили и как раз вокруг-то школы и упали три бомбы и как раз ко мне в огород, где полола огурцы. А в школе ни одного стекла нет, только ветер полотенца раздувает. Аня-то пришла, и я сама пошла. Я взяла мыло, иду, а мне навстречу три немца бегут голые. Один в майке и трусах, а второй без майки, голый, а штаны оторваны, по колено. Этот и говорит:- Сколь километров Латвия? Я сказала:- Пять километров и показала руку, пять пальцев. Тогда, он просит спичек и показывает мне зажигалку и говорит:- Капут, капут. А они все мокрые, переплывали реку, напрямик бегут. Потом они спросили у женщины, та около дома стояла:- Дай спичек. Женщина пошла за спичками, а они и говорят:- В одиннадцать часов русские будут здесь. А было время семь или восемь утра. И вот, идёт женщина со спичками, он и говорит:- Ёб твою мать, давай скорее. А не то сказать — спасибо. Вот так и бежал немец, ему было не до нас. В одиннадцать часов уже слышим из кустов:- Ура! Ура! Взошли на гору в деревню Шолдино. И вот все побежали встречать, кто ждал.

А многие были за немецкую власть, тем не по душе. А староста сразу рехнулся здоровьем, думал, что его сразу расстреляют. Заболел голос, перехватило от испуга. Его в Ленинград отправили, ну там и умер, рак горла. Ну продажных шкур было там много. Сейчас уже умерли, кого я знала. А за неделю или побольше до наших, попа немцы забрали. Он окровинил свою посестру. Она бежит ко мне, а навстречу немец и говорит, капут. А со стороны и говорят,- пастырь. Тогда немец заявил в пропаганду и пришли и забрали попа. И дня через четыре пришли и взяли его посестру. Ну она, наверное, чувствовала, что её заберут и принесла ко мне мешок с добром, а что в мешке,- я не глядела, и швейную машину. И говорит:- Пусть конь у вас, походите за ним. Вот так и получилося,- я в лес то на коне и поехала. Пока фронт шел, нас домой не пускали, погодите, мол, дня три. Потом все домой приехали, пошла тыловая часть.

И стали всех мужчин на фронт забирать. Приехала я в свой угол где жила. Наехали в школу военные и у каждого по бляди, так называли ПФЖ (так называли прифронтовых жен). И они заняли одну комнату под парикмахерскую, во вторую наставили коек спать. И ко мне пришли две бляди и говорят:- Вы здесь живете? Я сказала:- Да. Вы, пожалуйста, освободите эту комнату пока на время, а вы, хотя, в сарай. А сарай-то был без стены, а у меня четверо детей и при том маленькие. Я им говорю:- Там холодно, как я там с ними буду. Ну они настаивают, чтобы я куда-то ушла. Тогда я около уборной, где была маленькая кладовая в четыре метра и поселилась. Повесила через балку веревку, принесла люльку и положила ребят. А им ровно было два месяца, как родилися. И поставили в угол сухари, а на матрацы сели и сидим. Я качала ребят.

Вот приехал какой-то, вроде офицера, не помню, и пошёл в уборную. А из уборной была щель к нам в кладовку-то. Ему было, конечно, не ловко. Вышел он из уборной и заходит к нам и говорит: -Что здесь такое? Что за люди? А я и говорю:- Здесь целая семья, четверо детей и я с мужем. Он спросил:  А где же вы жили? Я показала:- Вот моя комната, а меня выгнали  вот эти девушки. И он на них как крикнет:- Что такое? Мы идём освобождать, порядки налаживать, а вы мать с четырьмя детьми в туалет выгнали. Ну им, блядям, и дал жару. Как они забегали. И сказал:- Час сроку, чтобы были освобождены помещения. А мне сказал:- Что не в порядке, напишите мне, что если сломали. Ну, правильно, за час они все выкидали. У них было до самого потолка накладено. А мою дочь они послали ещё:- Девочка нарви цветов. Аня бегала и им, блядям, цветы рвала.

Дальше, мужа взяли на фронт. Я осталася одна с ребятами. Началася новая власть. Пришли ко мне две учительницы. Надо открывать школу. И говорят:- Вы здесь живете? Да. -Будете у нас работать техничкой. А у меня ком в горле застрял, я едва ответила:- Буду, только я не умею, что делать надо. Они сказали:- Вот будете белить да мыть. Значит, я буду уборщицей. Да как я наплакалася. Да всё вспомнила. Как говорится, век пережить, не поле перейти. На своем веку наживешься и в меху.

Стала я работать уборщицей в школе с 1-го августа 1944-го года. Стали давать паек хлеба, 200 грамм на ребят, а я 400 грамм получала в Острове. Два раза в месяц оставляла ребят одних и уезжала. А конь попа всё у меня. Его берут работать, началися опять колхозы. А я думаю — продам коня и куплю корову. Я его кормлю, навязываю на траву. На ночь домой запираю, а день в колхозе работает. Стали брать уже не спрося, как так и надо. Я сказала:- Коня больше не дам. У меня нет коровы, а дети малы. А конь не колхозный. Я пошла в сельсовет насчет метриков, ребят надо записать, да насчет коня. Что конь попов, я за ним хожу. А у меня нет коровы, и муж на фронте. Тогда он выслушал мои слова и сказал:- Завтра в колхозе будет собрание, подойдите. Я пришла. Собрание кончилося и вот председатель сельсовета и говорит:- Скажите Вы мне,- что за конь, чей и кто хозяин этому коню. Вот и говорит председатель колхоза, что конь поповский, ну мы на нём работаем. А председатель сельсовета им говорит:- Вот, гражданка Макарова просит за коня корову. У неё четверо детей. А председатель колхоза сказал:- Она не колхозница, мы дать не можем. Тогда сказал председатель сельсовет. Она не колхозница, конь не колхозный. Пускай она сама, что хочет, то и делает. Пусть продает и покупает корову. Так и решили.

Вот я пришла домой, а на утро пошла на конюшню. Коня ко мне приводили, как поработают, а сбрую не приносят. Вот я пришла, взяла хомут и седелку, а возжей и нет, кто-то присвоил. Хожу, поглядываю. Нашла и возжи у Леньки Сергеева, тот парень, гляди. Запрягла я коня, взяла Петю с собой, да Лиду. Ане тяжело с двоими-то водиться. Вот и поехала в Латвию. В первый день не нашла, поехала на второй день и купила корову,  да еще восемь пудов хлеба, да два пуда мяса. Да, выговорила коня сена навозить, когда накошу на корову. И согласился хозяин как я сказала. Как мужа взяли на фронт, все стали говорить:- Ахти тошно, как будет Дуська жить, вот пропала-то.

А как раз был такой старичок, бедный. Его вроде придурком считали, а он был не дурак. Вот он и говорит:- Каждый потужит, чтобы тебе было хуже. Вот я его пословицу и сейчас помню. И всё истинная правда. Меня жалели, а коня надо отобрать. Привела я корову в августе месяце, число не знаю. Пошла, опять в сельсовет и говорю,- как бы покосить на корову, можно по лесу хотя бы. А председатель и говорит, что иди и коси вот туда-то, там мол всё не кошено. Я и пошла туда косить, брала я с собой Петю и Лиду. Петю учила косить, ему был одиннадцатый год. А Лида лежала на кочке. Она была очень плохая маленькая. Накошу травы, да и положу ее. И спит на воздухе-то. Закеркает — посошу и опять спит. А Аня с Колей водилася. Столько я накосила копен и думаю, как бы скорее перевозить. Как увидят, то украдут, пожалеют, как говорил старик. Я скорее в Латвию, взяла коня, да и всё перевозила . Столь много накосила, и на корову и на овцу хватило. Всё в один день доставила сено. Петю научила как воз накладать, а я подавала. Вот так и помогали, пока до школы.

А 1-ого сентября пошли ребята в школу. Аня в 3-й класс, а Петя в 1-й. В войну-то нигде не училися, стали переростки. Три года пропало. Петю скоро перевели во 2-й класс. Когда они училися, то я с ребятами вожуся. Да, работы хватало. Пока была дома, пряла и вязала, а маленькие сидят в кровати. А до этого то ещё лежали в люльке, а потом в кровати-то сидели. А как кончится учение у ребят, то сразу надо в лес за дровами идти, так и помогали. А потом я стала в колхоз ходить прирабатывать трудодней, всё что-нибудь дадут. Уложу их спать, а сама на работу, а Аня с Петей в школе. Уйду, спят и приду — спят, такие были спокойные. А сколь они спали и сколь плакали — контроля не было. А когда стали подрастать, то негде их оставить. На полу холодно, вода в ведрах замерзала. На постели посажу, а сама за водой пойду. Приду домой — Лида сидит на кровати, а Коля на полу. Коля был сильнее Лиды, здоровый, а Лида плохонькая. Тоже все говорили:- умрёт. А вот говорится пословица,- живого мёртвым нельзя назвать. А ещё пословица — были бы кости, а тело будет. Вот и моя Лида, были у ней одни косточки и стала крепче Коли. Коля падал с кровати 12 раз, один раз из окна, один раз с печки, один раз с крыльца (он уже это помнит). И всё Бог миловал, ничего не повредил здоровья. А Лида — один раз с печки и один раз её уронили девочки и повредили носик. Так и остался немного неправильный.

Коля и Лида, росли в бедности, игрушек не было. Пойдём на работу огород копать, дам им по чашке, да по ложке, да насыплю зерна или гороху. Вот, сидят, да перекладывают из чашки в чашку, да тут и уснут. Прихожу посмотреть, как мои ребята играют, а они уже спят. Коля спал всегда на пороге, а Лида головой под кровать и попой кверху. Вот скорее их в теплую тряпку заверну, да в люльку, согреются и долго спят. А мне надо было везде, успеть. Печь истопить, и надо было кусок хлеба заработать, и обшить и обмыть и накормить. Приходилося так работать,- за папу и за маму. Ну время у меня было для сна два часа. Я в час ночи ложилася, а в три часа вставала и бралася за работу. По ночам топила печи в классах и в тоже время катала валенки. Мама и есть слово мама. Ну тем я была счастливая,- никогда я не болела, это самое счастье. А одежды-то у меня не было и на ребят нечего надеть. Получила я пособие, да пошла в город Остров и купила я на барахолке три одеяла солдатских, да шинель немецкую, да простынь. И нашила всего, Пете костюм, себе юбку, Коле и Лиде по одеялу. Одно одеяло фронтовое было, им укутывалися. А из шинели сшила Ане пальто из верху, а из подкладки сшила себе юбку и кофту на вате. А из простыни сшила две кофты себе и Ане. И начали с этого жить.

От мужа получила письмо, что раненый лежит в госпитале. Ну мне было к нему не съездить. Недалеко он лежал, в Латвии. Конечно, каюся я , а тогда мне тяжело было,- ребята малы, да и скотина на дворе. И Аня мала, с двоими-то водиться. А ведь в школу ещё ходили. А муж лежал два месяца, и опять в ту же ногу был ранен. Очень я сейчас каюся. Два раза его спасла от смерти, а тут не сумела. Надо бы взять обоих ребят и Петю, да идти пешком. А Аня была бы одна дома и ходила бы в школу. Я думала об этом, ну решила,- на Бога. У меня было денег две тысячи, деньги были, дешёвые хотя, а может бы его и отпустили домой. Сказать так, я виновата, этого не сделала, не сходила к нему. И посиё время думаю об этом. Ну, не вернёшь.

1945 год.

Получила от мужа письмо. Пригнали их на самый фронт, на Восточную Пруссию. И пишет он:- Думал я с вами свидеться, ну вряд ли придётся. Перед нами стоит боевая задача. Не обижай ребят больших, также и маленьких. Они не виноваты. Письмо было написано 12 января 1945-го года и больше писем я не получала, на этом конец.

Когда кончилась война, кричат:- Мир! Мир! Победа! Ну у меня сердце упало, я не дождуся. И по снам и по приметам сердце не обманешь. Когда началася война, меня дома не было и когда кончилася, тоже дома не было. Была я в Латвии, за поросятами ходили. Ну на меня крепко подействовало, что Победа. Я едва домой дошла. И у меня всё отнялося,- руки, и ноги, и шея не ворочилася. У меня схватил нерв. Лежу и гляжу, ничего не болит, а ничего не шевелится. Вот, Петя пошёл в поликлинику, мол мама заболела. Пришла врач, сделала укол. Ну, что всё равно ничего не владеет. Меня научили хлебом окладаться горячим. Ещё научили солёную ванну делать, в кадке прогреваться. Всё я делала и врач сказала, что сразу отнимай ребят от груди. Вот как раз им был год и Коле и Лиде. Вот лежу я на постели, а Аня и Петя в школе. А Коля и Лида пересралися и перессалися и сидят, да гавно размазывают по полу. А у меня сердце разрывается. Не могу Аню дождаться из школы. Вот та бежит да их прямо в холодную воду замывать жопы ихние, да и в постель. В теплую тряпку завернула и они уснули.

Вот, я плакала по сыну, три года глаз не осушивала, а сейчас по мужу. А как сама то заболела и думаю:- Они-то на своих местах, их не вернешь. А эти-то все есть просят, куда они поспели без матери. Да не стала я больше плакать, ни по сыну, ни по мужу. И сама про себя,- как мне этих-то воспитать? Ну слёз я своих никому не показывала. Спросят:- Как живёшь? -Хорошо. Стала я ходить помаленьку с палкой. Ну не наклониться. Ребята копали огород, Аня и Петя. И навозу наносят. А я приду и покажу где и что сеять. И Аня сеяла морковь и лук, и огурцы. А картофель садить-то, то я не пошла к своему бригадиру в Пупорево. Они были богаты, а богатый бедному не товарищ. Я пошла в соседнюю деревню Мейши, там бригадир был сознательнее. Я взяла палку и пошла помаленьку, попросила его и он прислал старика. А старик такой трудолюбивый. Он мне спахал и заборонил. И говорит ребятам:- Давайте телегу, сейчас навозу навожу. Навозил навозу и говорит: Несите картофель, сейчас посадим. И вот посадили картофель и я была очень им довольна. Они сейчас оба умерли. Ну, царство им небесное за их добро.

Я была без ног шесть недель, потом стала ходить. Не стала я нервничать, и плакать стала воздерживаться. Вот приехала ко мне попова сестра. Сперва не ко мне, а в сельсовет, узнала кто и где живут и насчёт коня. Ей сказал председатель сельсовета:- Иди, та женщина там и живёт. Она пришла, я её встретила по хорошему, всё рассказала, как всё было и стаскиваю с печки её добро и машину. А за швейную машину в то время давали корову в Латвии. А она и не верит, что я всё спасла и говорит:- Я вам очень благодарна, а корова пусть будет у тебя, пусть ребята молоко пьют.

Я всю жизнь прожила, ну чужого капли никогда не брала. А мне Бог помогает, я здоровая, сама всё нажила. Работы я не боялася никакой и ловка была на любое дело. Ну, сколь я была не бедна, ну с худыми не зналася, особо с лодырями. У меня все друзья люди порядочные. И по беседкам я не ходила, каждая минута для меня был урок, то есть задание. Сама я шила, сама я вязала, и валенки катала, и в поле была первая работница.

До войны и после войны никого я никуда не отдала. Говорили:- Отдай в детский дом маленьких. Я и не думала. Картофеля поедим, да все вместе. Мама есть мама. Мой зять, Панин муж, зарабатывал в один вечер по сто рублей (Михаил Ершов), а детей-то никого не воспитал. Это отец. А я зарабатывала в месяц сто пятьдесят рублей и никого не бросила. По сейчасным деньгам пятнадцать рублей, так мало платили в школе. Стали ребятишки подрастать, стали ходить. Коля пошел с годом, а Лида позже пошла. Она была очень маленькая и плохонькая. Всё пока так и живём, ни лучше, ни хуже. А жили то мы на кухне, площадь десять метров всего. Три метра занимала печка русская, четыре метра две кровати, один метр стол и два метра прихожая. А кроватей то не было, а на козлах постлали доски, вот и кровать. Была маленькая скамеечка, для двоих сести. Один сидел у стола на кровати. А Коля и Лида сидели на столе до четырех лет. Ноги калачом и кушали они каждый из своей чашки. Никто не тронь ихнюю чашку и ложку. Так что не на что было сесть, да и не куда поставить лишнюю скамейку.

Коля и Лида жили очень дружно. Если Лиде я налью молока, а она и говорит:- А Коле тоже дай. А если налью Коле, тоже говорит:- А Лиде? И чтобы было поровну обоим. И долго делили всё, до возрасту лет. А они так к этому привыкли, как будто так и должно быть. И сейчас этого придерживаются. А сахар мы не пили с 1941-го по 1951-й год, десять лет. Ну и то давали по выдаче до 1955-го года.

1946 год.

Евдокия Константиновна с детьми. фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с детьми.
фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.

Прибавили мне зарплату, я стала получать двести рублей в месяц. И облигации навешивали, подпишись тоже на двести рублей. Хлеб стоил пуд пятьсот рублей. А я получала двести рублей зарплата, сто пятьдесят рублей пенсию и сто рублей, как многодетная мать должна получать до пятилетнего возраста на Лиду и на Колю. Мне не хватало всех денег на один пуд хлеба. Учителя тоже получали по четыреста рублей, им тоже тяжело было жить. Кто жил? Крестьяне, у кого был хлеб. Я нажимала только на картофель, стола много сажать картофеля.

Вот, выбрали нового бригадира и постановили сделать обыски по домам, у кого что найдут колхозного имущества. И ко мне пришли. Ну это я думаю, по доказу кто-нибудь видел. У меня осталися поповы сани. Я их поставила вместо ясель, корова там ела, очень удобные. Я их околотила заглухо, чтобы корм не валялся. И вот, я ушла в Остров по делам. Аня была дома, а сарай не запирали днём. И вот пришли в сарай бригадир, член правления (был Лёнька Сергеев) и еще не знаю кто. И взяли мои сани и увезли к колхозному двору. Прихожу я с Острова, а дочь Аня плачет:- Мама, у нас сани взяли, пришли, корову привязали к столбу и увезли сани. Я пошла к бригадиру, его нет дома. Он работал на трёх деревнях, где я его буду искать. Пошла я к колхозному двору, вижу сани мои стоят и оглобли ввернули на чеку, только запрягай. В 12 часов ночи я взяла Петю и пошла за санями. Вывернула оглобли и покатила под гору, сами катилися. Лёд был, невозможно пройти. Вот мы их в речку-то скатили, а из речки-то никак не вытащить. Туда-сюда по речке-то ездили, нет сил, Петя то был мал. Ну, наконец, втащили. Поставила я на место корову, привязала, сарай заперла, всё в порядке. Это была пятница.

В субботу я мою классы, грязища в классах. И вот идёт ко мне бригадир и говорит:- Здравствуйте. Я сказала:- Здравствуй, Александр Кузьмич, что скажете? А он был партейный, из себя такого умного строил и говорит:- Да, да. Ну как живёте? А я говорю:- Какая моя жизнь? Вот видишь, какую грязь ворочаю, а что зарабатываю? А у самой пот с лица лил. Вот он и говорит:-Я к вам пришёл по делам. А я:- Пожалуйста, в чем дело? (раз, он так вежливо, и я с ним вежливо) -Вот, у нас в колхозе кража, пропали колхозные сани и говорят, что ты взяла. А я ему в ответ:- Нет, я колхозных саней не брала. А я только свои сани взяла. Я не колхозница и сани не колхозные, а мои. Он говорит:- Сани поповские. А я сказала были поповские, а я у него купила и стали мои. Он опять своё:- Да, да. Нет, надо сани отдать. Тогда я ему говорю:- Александр Кузьмич, неужели вы на моих санях колхоз построите? У меня четверо детей, хлеба нет. Вы спросили как я живу? Муж погиб на фронте, сына убили, дом сгорел. Богатому жаль корабля, а бедному костыля. Я их продам на хлеб, да ребят накормлю. И сама, я не выдержала, заплакала. И вот, он понял, что я ему сказала. Тогда ты говорит:- Да, да. Вы бы мне так всё рассказали, я бы вам сам привёз обратно. Ну мне неудобно от колхозников. А я говорю:- Вы не виноваты, Вы бригадир новый. Виноваты те, кто привёл в сарай Вас.

Вот так и жила я и всегда я вспоминаю этого старика, что говорил «Каждый потужит, чтобы тебе было хуже».

Вот я очень соскучилась по Родине. Посадила я всё в огороде, оставила дочь Аню с Колей и Лидой дома. Да еще золовка была, ко мне приехала Елизавета. А я взяла Петю с собой. И вот так было трудно с билетами, едва я доехала. Приехала я на Родину в Костромскую, ночевала ночь, да и говорю:- Я-то на Родине, а где-то мои дети. Какую даль я их оставила. Ночевала я у тетушки ночь, да у другой ночь, да давай собираться обратно. И думаю,- где ребята, там и Родина. Никуда я больше не поеду и ребят никуда не отправлю. И дай Бог нам доехать обратно.

1947 год.

И с 1946-го года я не была больше на Родине. Теперь-то уже все выросли, ну здоровья не стало. В 1947-ом поду стали деньги менять, стало нам легче жить. Я на зарплату могла купить хлеба четыре пуда. Как получала я двести рублей так и получала. А хлеб стал не пятьсот рублей, а пятьдесят рублей. Вот тогда все служащие стали одеваться получше. Тогда я стала хлеб досыта есть. Тогда я стала брать поросенка выкармливать. Стали и ребята подрастать. Аня начала наряжаться в беседу и начала работать в колхозе. А учиться было невозможно, ни обуви, ни одежды, ни хлеба не было. Окончила она четыре класса и всё. А Петя тоже пошёл в колхоз. Дали ему пару коней, самых-то плохих. Он на них боронил. Чужие мы были и слова заложить некому. Всё перетерпели. Куда бы бригадир не посылал, везде шли безотказно. Ну потом и стал говорить:- Таких работников нет, как школьная Дуська (раз я жила в школе, то нас и стали звать школьными) И как её ребята работают,- куда бы их не пошлёшь, везде и всё выполняют.

Стали мы хлеба зарабатывать в колхозе, а деньги я берегла, надо ребят наряжать. Стали мы больше сена накашивать, и стала я больше овец в племя пускать. У меня стал полный двор скота,- корова, телёнок, четыре матки овец, поросёнок, куры, утки. Спущу весной двенадцать штук овец с ягнятами.

Стала я ездить в Ленинград с мясом. Зарежу трех баранов, да и поеду торговать. Да свои-то деньги подкоплю. И всего накуплю. И стала я наряжать Аню и Петю. Стали говорить:- Вот как школьная стала жить, которые охали «Ахти тошно, как будет Дуська школьная жить». А тут они же по другому стали говорить:- Да что ей не жить, она и в школе получает, она и в колхозе работает, она и пенсию получает. Да она не хуже нашего живёт. Да, действительно,стала я жить хорошо. Ребят я приучил ко всей работе, нигде их из десятка не выкидывали, да на таком почёте стали по работе, на весь колхоз. А маленькие Коля и Лида росли незаметно. Летом бегали босиком, а зимой я им валенки сама скатаю, да калоши куплю. Всю зиму и бегают до тепла.

1948 год.

Стало Коле и Лиде по четыре года. Они стали уже помогать. Каждый вечер загоняли уток домой, это была их обязанность. А когда гонят скот из поля, то помогали ягнят загонять. Они знали какие ягнята наши. Лида очень шибко бегала, худенькая была, а ростом как Коля. Дети у меня хорошие, никогда мне против не говорили и ни от какого дела не отказывалися. Раз я поехала в Ленинград и сказала Ане:- Когда будет время, отреплите лён. Нам из колхозу дали по две связки льну. Я уехала, а они вставали вместе с солнышком, такую рань, выходили на солнышко к сараю и трепали лён. А народ-то видит, ходят мимо их, да и дивятся. А я поеду, всегда неделю пробуду с дорогами. Надо продать, и надо купить. А в магазинах то нет, что надо. Бежишь на барахолку. А там из-под полы спекулянты продавали в два раза дороже. Приезжаю домой, а дома полный порядок. Ждут меня, везде чистота. Аня накопит творогу и сметаны, меня встречают. А у меня не было творогу, что там от одной коровы. Где скопить-то? пять человек семья. Вот Петя обижается:- Мама, она нас голодом морила, молока нам не давала. А Аня говорит:- Мама, не верь, я их кормила. Ну эти, Коля и Лида, малы были.

Как приду со станции, а четыре километра идти да с грузом, всегда два пуда, да три бывает тащу, сяду на лавку и не встать. С меня и сапоги снимают и пальто. Рады без души, что мама приехала. А я так устану за неделю-то, от одного шума городского, от машин голова кружилася. А в деревне один сарай в окно видно. Вот и отдыхаю. А соседи-то все ко мне переходят и говорят:- Ахти тошно, Дуська, как твои-то ребята без тебя лён трепали. Да встанут-то рано. Поглядим, а они лён треплят, оба Аня и Петя. Бывало, показывала что куплю. А потом и пойдут по деревне с завистью:- Вот она знает, куда ехать, а мы-то вот дураки-то, не знаем где Ленинград. А она-то всё знает. А одна старушка и говорит:- У ней голова-то сталинская , у Сталина голова-то большая и ума много, лоб большой. Так и у школьной, тоже лоб большой и ума много. С тех пор и стали называть, что сталинская голова. Ну я не сердилася, а всё в шутку принимала. Ведь в каждой деревне свои обычаи. А я-то пожила везде и многих видывала, и где чем дышат лучше всего ни с кем не ругаться.

Раз был праздник.

(Потеряно сколько то текста)

Сажала по шесть грядок. Три грядки продам, а три на зиму. Второй раз с огурцами съезжу. Потом осенью два раза с баранами. Зарежу трёх баранов, свезу. Потом, ещё трёх. А зимой валенок накатаю пар двадцать, да опять в Ленинград. Я так нарядила Аню и Петю, были изо всего клуба наряднее. Я в то время не понимала устали. Спала я два, да три часа в сутки. Горе я своё стала забывать, о сыне и о муже. У меня такая была радость, что дети выросли, да хорошие. Только и слышу:- Ну у школьной и ребята. Нас не стали звать беженцами, а школьная Нюра и школьный Петя. У Пети было три костюма, а у Ани было пять платьев шерстяных — черное, тёмно-синее, зелёное, вишнёвое, коричневое, и платье шёлковое и крепжержет синее. И костюм бастоновый за тысячу рублей купила стального цвета, и крепдешиновое оранжевое светлое. Она была у меня как кукла одетая. Мне было радостно на неё смотреть. Нисколь я не преувеличиваю, всё правду пишу.

А платья-то шила самая лучшая портниха. Она жила  на станции Гольнево и её звали Дуся, тёзка моя. Она на Аню шила без примерки, уже на её знала как шить. Когда бы я не принесла, всегда сошьёт без очереди. Но и я для неё, что ей надо купить в Ленинграде, всегда куплю. Только тогда не куплю, когда нет. Да, раз торфу для неё делала вместе с Аней. Как говорится пословица:- Вперёд бросишь, а сзади найдёшь.

А в 1947 году купила я швейную машину за тысячу рублей. После реформы сразу накопила денег. А то все ночи шила руками. А ведь пять человек. По рубахе пять, а по две — десять. Вот, раз я пришла в правление колхоза деньги получать по трудодням. Я получила восемьсот рублей, по рублю на трудодень давали. А тут сидел председатель колхоза и говорит :- Вот это я понимаю, вот это работник, не колхозница. Получал ли столь колхозник? Нет! А наш бригадир и говорит:- Таких нет у нас людей, как школьная семья. И на всё правление. Я прослезилася от радости, какая я счастливая, столь я пережила трудностей. А счастье моё — здоровая была. Никакое горе меня не сломило. Всё пережила и детей не бросила и всех воспитала и всех нарядила.

Ну была я очень строгая во всём. Это жизнь заставила такой быть. Забыла описать, что в 1945-ом году меня наградили медалью «Мать-героиня» за пятерых детей. Убитого Колю тоже посчитали. И вот, получила я столь денег-то и на эти деньги я купила Пете костюм. Очень хороший, как на его шитый. А ведь брала без размера. Сказала продавцам,- вот подберите на этого паренька, стоял молодой человек в магазине. Спросили,- какой надо размер, а я не знаю какой. Ну удачный был костюм. Спросите сейчас Петю и Аню. Я думаю, они и сами уже помнят всё. И как наряжала, и как они гуляли, особо в Накатах. Это им запомнится на всю жизнь. Эта девочка в красненьких платьицах, эта милая детка моя. Один паренёк за ней ухаживал. Ну эту историю Аня добавит. Гремели мы на весь район. Я стала стесняться в Острове валенки продавать и возила в Ленинград.

1949 год.

Аню назначили на лесозаготовки, и очень далеко, за Ленинград в Оятский район. И назначили трёх девчёнок из колхоза. А полна деревня мужиков. Так было обидно, опять сиротская доля. Проводила я Аню, слёз пролила я по ней. Ну одна была она там с октября месяца 1949-го года по апрель 1950-го года. Приехала по воде, весь снег растаял. В клубе зиму никого не было. Петя ходил в клуб, придёт домой и говорит:- Нашей Нюрки нет, и в клубе три крестом.

Когда она приехала, да как собралися у школы народу. Все, стар и мал. Четыре деревни. И она так поправилася да загорела. Как будто с курорта приехала. Ели они досыта, работали на воздухе. А года-то, в самом соку, 18 лет. План она выполнила, получила премию шестьсот рублей, привезла домой. Тогда я её проводила в гости в Ленинград:- Погости, да сфотографируйся в таком возрасте, дорого будет посмотреть. А на свою премию, я сказала, купи чего хочешь. И она купила себе патефон и пластинок. Тогда у нашей школы, так было весело. Даже в будний день собирался народ послушать пластинки. Потом мы делали торф для топлива. Во Псковской лесу нет и делают торф, и сушат, и топят печь. Вот мы сели отдыхать, а дочь Аня и говорит:- Мама, я сейчас думаю, как сон вижу,- ехала бы я на новом велосипеде и в новых туфлях, и на руке часы. А я говорю:- Давайте продадим корову, да и купим. А у нас была корова да нетель. А нетель-то молодая и отелилася. А не разрешали двух коров держать. Нам надо продавать какую-нибудь. Вот и повели с Петей на базар в мае месяце. Продали за тысячу рублей. Да своих накопила денег, зарплата да пенсия. И поехала в июне месяце в Ленинград. И купила Пете велосипед за восемьсот рублей, а дочери часы за четыреста рублей, да цепочка 50 рублей. Не хватило коровы, добавила. Ну было радости-то. А кататься Аня уже научилася. Потом Пете купила гармонь, тоже очень хотел. Вот стало у Пети велосипед да гармошка. А у Ани патефон да часы. Это сверх всего наряда. А ребят то сколь за Аней гонялося. Все её были, выходи замуж за любого. Ну она мне сказала:- Не хочу я здесь жить. Как мы чужие-то, всегда будем чужие, да при том беженцы. Сколь в деревне мужиков, а меня назначили одну на лесозаготовки. Да. Она была права.

Стали только все завидовать, стало больше ненависти. Учителя, с которыми я долго работала, уволились. Одна вышла замуж, а вторая уехала в Гатчину. А к нам прислали такую шлёпу. Ленивая, ничего у ней нет. Стала по народу говорить, что уборщица живёт богаче чем учитель. У неё как птицетрест, сколь кур да уток. И правда, куры, да цыплята, да утки, да всегда было три гуся. Да голубей было много. Да как все вместе-то.

1950 год.

Стала нас учительница притеснять в огороде. Сказала, что я возьму подопытный участок. Стала притеснять и в сарае. У неё была корова, ну горе, а не корова, за скотом тоже надо уход.

В конце 1950-го года стал к Ане свататься парень, в Ленинграде жил. А сам родом из Чухломского района, деревни рядом были. У него своя комната, мать, сестра. Ну и решила моя дочь выйти замуж в Ленинград. 3-го февраля 1951-го года я сделала свадьбу. Жених приехал, в деревню и в сельсовете записалися. Надо бы в Ленинграде записываться-то. Ну ей паспорта не давали. А когда записалася, то выдали паспорт. И оставила она всех ухажеров во Псковской. Ну по сиё время у нас дружба, со Псковской. И сейчас гостимся в деревне Пупорево. И приходится вспоминать свою тяжёлую жизнь.

А свадьбу то я сделала на славу. Говорили:- Ну у школьной и свадьба, таких мы не можем сделать. Водки много было, да я браги наделала. И позвала я одну молодежь. Так плясали, досыта.

1951-й год.

Выдала я дочь замуж. Сын Петя на тракториста выучился. Я раз пришла в свой магазин, а меня из соседней деревни женщина спрашивает: — Ну как ты живёшь-то, только с маленькими осталася? А я говорю:- Сын ещё большой. Разве у тебя сын ещё есть? А учительница из другой школы ей и говорит:- Разве ты не знаешь её сына? Что нарядней и красивей и степеннее. Нет таких ребят в клубе, как её сын. А со мной стояла наша соседка, та слушает. А у неё тоже сын, ровесник Пети. Мне неудобно стало, что моего так хвалили, а еённого нет.

Потом пришла весна. Снова учительница начинает отбирать огород. И если пошла такая зависть, то лучше уйти с работы. Пете дали в эМТээСе комнату, в деревне Федосино. Я решила туда уехать, место хорошее. А мне в сельсовете не советовали уезжать. Секретарь сказала:- Тётя Дуся, потерпи. Её скоро снимут с работы — только доучит учебный год. Ну я поспешила,- май месяц, надо огород садить, а то без картофеля останешься, годовое дело. И я переехала за семь километров в МТээС деревню Федосино. Ну там комната была большая.

А со скотом моим горе у меня было. Корова, нетель, теленок, поросенок, четыре матки овец и восемь ягнят и куры. Как я привела такое-то стадо, так все глаза и выпучили:- Вот так и вдова! без мужа, а такое хозяйство имеет. А там живут жёны, одна коровка. Сидят весь день у магазина и лясы точат, а мужавья в эМТээСе работают. Вот дали мне угол, где корову поставить, да овец. А поросенок да нетель в другом хлеве. А кур девать некуда. Я загнала их к одной соседке, а яйца уже не спрашивала. Даст, так даст, а что и нет.

Пришёл сенокос. Кому покосу дали хорошего? Директору, помощнику директора, замполиту да таким головкам. А нам, рабочим, не покос, а горе. Ну я и думаю,- это не житьё. Я только накосила на одну овцу. Корову надо продавать. А без коровы в деревне не житьё.

Пришла осень 1951-го года. Петю взяли в армию. А что я с такими малышами буду делать. Поехала я в Ленинград, посоветуюся с дочерью — в колхоз вступать или в Ленинград ехать. В Ленинграде с пропиской было плохо, только дворников прописывали, да в школу уборщиц. Я поузнала, приехала домой. А ребят то оставила у соседки — Колю и Лиду, им было по шесть лет. Я продала корову и нетель. Стала я резать баранов и возить мясо в Ленинград. А корову и нетель в Острове на племя взяли. Кур я рубила с лёта, всё равно бесполезно было держать. Как я стала резать овец маток, у меня сердце разрывалося от жалости. У двух по двоим ягнятам оказалося и у двух по тройне. Такое было, горе, такой переворот получился в жизни. А вот все говорили:- Не к добру, когда корова двойню принесёт. Вот у меня так и получилося. Когда я выдала дочь замуж, в феврале, а в марте корова принесла двойню и обе телки. Четыре овцы объягнилися и всё попарки и всё овечки. Поросенка купила, свинка и нетель была взята от хорошего племя. И когда я уезжала в 1941-ом году с родины, тоже корова двойню принесла, тоже на перевод. Продала я всю скотину и собрала ребят и поехала в Ленинград.

Надо мной охали все:- Ну и женщина смелая, ну ка с такими ребятами поехала. Одиночки ездили, да обратно приехали. Как она рисково живёт. А я сказала:- Трусы в карты не играют. Приехала я не к дочери. Куда там мешать, не сама она хозяйка. А я въехала к знакомой и пошла искать работу. И как-то скоро нашла. Иду, а мне знакомая говорит:- Ты не нашла работу? А я сказала,- Нет. Она и говорит,- пойдем, я видела на двери записку:- Требуется техничка и предоставляется жилплощадь. Вот я и пошла с ней. И меня сразу взяли. Ну жильё было — горе. В такую комнату привёл завхоз, не войти, везде насрано.

Завхоз был пьяница и порядка в школе не было. Я конечно, согласилася. Я бы была одна, а то ведь двое детей, да маленькие. Пошла я за ребятами. Привезла. Рада и этому углу. Ну я так похудела с тоски, как нарушила хозяйство. Вроде крепилася, не давала себя в обиду, ну сердце и нервы не выдерживали. Я так похудала, одни кости были. Сейчас есть фотокарточка, какая я была в 1951-ом году. Ну я не каюся. И не каялася и тогда, что нарушила хозяйство. Там была чужая крыша и здесь чужая. Ну хоть здесь хлеб был хороший. Приехала я в Ленинград в ноябре месяце 1951-ого года. А школа-то была мальчиков, и мой Коля  1-го декабря пошёл в школу добровольцем не записанный, уж больно хотел учиться. А я их не хотела отдавать, они из двойни были маленькие. А Коля так и стал учиться.

Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

1952 год.

Петю угнали служить на Дальний Восток. Письма шли целый месяц, едва дождешься письма. И дочь, когда выдала, тоже так тосковала, нигде места не находила. Да еще хозяйство нарушила. Сейчас я не представляю, как я всё пережила. Ну я стала работать в школе. Мне работа была знакомая. Я себя и здесь показала. Кто бы по моему этажу не прошел, везде был порядок. Ко мне на этаж и врачи не стали ходить, махнут рукой и пошли дальше. Доверие было до всего. Ребятам наказывала, чтобы нигде и ничего не дотрагиваться. Я была очень строгая. Я боялася, что без отца растут. Ну никто и никогда не сказал,- вот твои ребята что-то натворили. Когда Петя и Аня были тоже маленькие, и никто ка них тоже не обижался. Сейчас стали Лида и Коля тоже самое, примерные ребята. Дай Бог всем матерям таких детей, как у меня.

Прожила я в школе с 1951-ого года до 1966-ого года. В школах платили мало, по двести рублей в месяц, по сейчасным деньгам двадцать рублей. Как надо было жить? Двадцать рублей на одной работе, да двадцать рублей по совместительству, да пятнадцать рублей пенсия. Да вязала я по ночам жакетки. Как месяц, так и жакет связывала за десять рублей. А надо купить и пальто, и форму, и платье, и ботинки. И в пионерский лагерь тоже надо и сандалии, и майки, и трусы, всего надо. И мне приходилося питаться на один рубль в день троим. Я покупала с получки один килограмм сахара и один килограмм песку и до следующей получки. Если хватало, то пили воду, а чай-то я и не покупала. А батон тоже с получки, а то брала самую дешёвую булку. Ну я была очень рада, что хлеб был досыта. Да притом хороший. А каких фруктов я никогда не покупала, ни яблок, ни ягод, ничего. Пока своя дача не стала.

1953-1954 года.

Живу помаленьку. Взялася я работать по совместительству в Доме Пионеров. И вот, расскажу случай. Там завхозом была эстонка. Везде она меня посылала по магазинам и по школам. В Доме Пионеров были разные кружки. Кто на баяне играл, кто на рояле, кто акробаты, кто в духовом оркестре. И был балет. Я всё знала, как что называть. И вот раз меня послала завхоз в магазин, за багетом. А я никогда этого слова не слыхала и не видывала, что такое багет. Завхоз научила меня расписываться за неё. Я приехала в магазин, ещё с одной уборщицей. Вот, мне заведующий магазина и говорит:- А как вы повезете двое? Вам не увезти. А я ещё и не знаю, что везти и сказала:- Увезём. Пошла я получать этот багет и гляжу — как же мы повезём, не знаю. Завхоз-то нас послала на трамвае. А тогда по проспекту Стачек ходил 22-й трамвай, а время-то пять часов вечера, все с работы едут. Вот мне заведующий магазина и говорит:- Вы садитесь на троллейбус и поезжайте до Московского вокзала, и возьмите там грузотакси.

Я поехала к Московскому вокзалу, подхожу я к большой машине. А машина-то ЗИМ. А я не понимала, что такое ЗИМ и что такое грузотакси. Подошла я и спрашиваю шофера:- Ваше грузотакси?. Шофер поглядел на меня и наверное подумал, что бабка-то дура. И он говорит:- Да, да. Моё грузотакси. А что вам надо? А я и говорю:- Мне надо балет везти. А он спрашивает:- А куда? Я сказала:- В Кировский район, в Дом Пионеров. Тогда шофёр спрашивает:- А поместится в машину? А я говорю:- Поместится и окидываю глазами машину-то. А он опять спрашивает:- А сколько их? А я говорю:- Не так много, как длинные. А он:- А как длинные? А я и говорю;- Да побольше двух метров. Да как он захохочет надо мной. Тут подошло других шоферов много, кругом машины обступили меня. А я и говорю:- Чего вы зубы скалите? Я же с ним самостоятельно разговариваю. А они опять захохотали. И мой-то шофёр тоже не может терпеть, смеётся. А мне-то не до смеха, я стараюся договориться. Тогда мне шофер и говорит, что наша машина дорогая. И я опросила:- А сколь стоит? А он мне и говорит:- До Нарвских ворот тридцать рублей. А я говорю:- А там одна остановка, я уплачу. У шоферов глаза на лоб, что мол бабка-то нищая, а так деньгами кидается. А я была в шубе, на голове вязаный платок, сапоги с калошами, а пятки голые. Потом шофер спросил:- Где ваш балет находится? А я говорю:- На Невском, угол Литейного. И он меня понял тогда и говорит:- У вас не балет, а багет, наверное? А я тогда:- Да, да, багет. Ну к лешему, перепутаешь. Вот сели мы и поехали. Пока погрузили, да доехали до Дома Пионеров, и начикало на пятьдесят рублей. Подъезжаем, выходят директор и завхоз и плечами жмутся:- Вот так Макарова! на чём подъехала. Ну и заплатили пятьдесят рублей. А насмешила-то я на все сто рублей.

Вот так и приходилося всё переживать.

Ну я потом рассказала, как я машину нанимала. И даже просили рассказать ещё раз. Ну и все смеялися досыта. А я — что? Во-первых, я неграмотная. А во-вторых, в городе я не жила и многих слов не знала. А вот похоже балет и багет. А ещё контрабас и колумбус. Ещё типография и фотография. Тоже похожи. Ну хоть я и посмешила ну, зато, много я узнала в Ленинграде, не каюся. Всё сошло. И проработала я в Доме пионеров три года по совместительству. А в школе, где жила, была одна смена, ребят после войны было мало. А потом я стала в школе две смены работать, да и три.

Стали мои ребята подрастать. Надо обоим пальто и форму в школу, ходят оба. Так и тянула их. Ну ходили в школу в хорошей форме, худую не покупала, невыгодно тряпки.

1955 год.

2-го января пришёл Петя из армии домой к маме. Когда его брали в армию, мы жили во Псковской области. А закон такой,- где призывался, туда и домой направляли. А я-то переехала в Ленинград. И вот, пошёл Петя прописаться в райисполком, в военкомат, в милицию. Везде отказ. Только и говорят, где призывался, туда и поезжай. Все его заявления насмарку.

А как отпустить сына одного в чужую сторону? И вот, я написала сама, своей рукой, заявление на райисполком и пошла. Заняла я очередь в семь часов утра, а приём был в семь часов вечера. Вся переболела за это время. Что-то скажут,- отказ или разрешат? Я описала всё, что сумела. И что дом не раз горел, и про войну. И что сына немцы расстреляли, муж погиб на фронте. И что я жила во Псковской области беженкой. У меня там нет ничего. И поэтому прошу прописать сына ко мне. И вот пришла наша очередь. Захожу я с Петей в кабинет в райисполкоме. Он нас принял вежливо. Сказал:- Садитесь и что скажите? Я подаю заявление, а у самой руки трясутся. Он стал читать, а у меня слезы градом. Когда он прочитал и говорит:- А какая у Вас площадь? Я сказала:- четырнадцать метров. А он сказал:- Да, площадь-то мала. А я стала просить:- Не оставьте без внимания, куда я отправлю его одного? И тогда он стал писать резолюцию на разрешение. И Петю прописали на казённую площадь ко мне в школу. И только тогда, он пошёл искать работу. И устроился сперва плотником. А он у меня тракторист и мог бы машину водить,- ну мало грамоты, четыре класса. И вот Петя пошел в вечернюю школу, окончил семь классов. А потом перешел работать столяром-краснодеревцем. И работу освоил хорошо. И в скорое время дали ему 6-й разряд. А в 1960-ом году дали ему комнату, как хорошему рабочему. Никаких замечаньев за ним не было, только всё отлично. Вот и проводила я Петю в свою комнату 16.10.60-го года. А в 1962-см году женила.

Так и жила я в школе безизменно. В 1958-ом году я в первый раз собралась к братке, Ивану Константиновичу Клюеву, в Ялту вместе с сыном Колей и сестричкой Веренией. А Лида с Петей ездили на следующий год.

А в 1959-ом году уже который раз я от смерти ушла. Мыла окна в школе, на третьем этаже. А рамы были слабо вставлены. После ремонта рамы перепутали и неправильно вставлены. Я держалася двумя пальчиками за косяк и протирала среднюю раму. А рамы должны открываться вовнутрь. А эта-то рама пошла вниз, наружу. Я и не знаю, как я устояла. Меня качнуло туда-сюда. Ну только верю судьбе. Сейчас я не представляю, как я шатнулася в эту сторону, в класс. А был случай в этом же году женщина упала и насмерть. И вот, как услыхали как упала рама, завхоз и бежит. Испугался, ему бы попало, он незаконно нас заставлял мыть окна. А окна-то высокие. На подоконник стул ставили и только тогда доставали до верха. Ну я очень напугалася и не могла больше мыть так. А стала канат привязывать к батарее и на себя, и если упаду, канат сдержит. Вот, всё же есть судьба у человека.

Дети росли, училися. Младший сын Коля окончил семь классов и пошел в техникум, четыре года учился. А потом в институт, шесть лет отучился. А сейчас работает инженером.

Дочь Лида окончила семь классов и пошла в ПТУ на продавца учиться. И работала хорошо два года. Ну перешла на радиозавод намотчицей работать. В магазине не было выходных дней и в воскресенье работала. Из-за этого и ушла. А потом, вскоре, воскресенья стали выходными.

Старшая дочь Аня работает на Ленфильме много годов, не знаю с какого года, рабочей. У неё тоже мало грамоты. Война всё наделала. Училася она хорошо, до войны было окончено три класса, но тут война, голодовка. Школ не было четыре года. Бедность, сиротчество. Пошла работать. Да и не одна она, а большинство её ровесников все работать пошли, не до учения, разруха кругом. Сейчас у Ани два сына. Старший сын с 1951-ого года, а младший с 1960 года рождения. А у Пети сын с 1963-го года.

В 1960-ом году поставили меня на очередь на жилплощадь. Очередной номер был пять тысяч. И прожила я в школе до 1966-го года и получила квартиру. Благодарю всех руководителей и рабочую силу и всё наше советское правительство. Хотя сколь я настрадалася и наскиталася по чужим крышам, а под старость я отдыхаю. 1966-й год был у меня радостным. Я кончила работать, взяла расчёт, на пенсию пошла. А летом я ездила в Ялту к брату и Боря мой внук, был со мной. 17-ого сентября я приехала домой, а 24-го справили новоселье в тот же день, народа было десять  человек. А было холодно, окна были не заделаны, газ не включен, замерзали ночью. Ну утром взялися за работу. Николай, зять и Петя помогали — заделали окна, приколотили карнизы, в шкафу полки сделали. Всего поработали хорошо. А потом я сделала настоящее новоселье. Всех гостей созвали, было тридцать человек. И как-то всего хватало, все были довольные. А мебель справляли по деньгам, не сразу.

1967 — 1977 годы.

1967-й год тоже был хороший, в сентябре месяце дочь Аня получила квартиру. Тоже была большая радость. 4-го декабря 1970-го года Лида вышла замуж. Свадьба была шикарная, гостей было много, гуляли три дня. В августе 1971-го года Коля женился. А 5-го октября 1971-го года Лида родила сына — Костю. В 1972-ом году у Коли родилася дочь Аня. Делали крестины.

Живут все хорошо.

В 1975-ом году Лида купила телевизор цветной за 650 рублей.

Ну живу, как в сказке и тепло, и светло, жить, не изжиться. Да только болеть стала часто и серьезно.

31-го января 1976-го года я отмечала юбилей. У меня должна была быть золотая свадьба. Ну а как золотого нет, я справила Евдокию-Великую мученицу и пятьдесят лет моей трудовой и семейной жизни. Собрала всех моих землячек по Костромской, всю свою родню. Коля стихи мне посвятил. И наплакалася я и посмеяться было над чем. Прошло всё хорошо. В общем, дети у меня все женатые, все живут хорошо. У меня шесть внуков и внучка. У Коли кроме дочери еще сын Павлик с декабря 1977 года рождения. А у Лиды второй сын Коля и тоже с декабря 1977 года. И я на этом кончаю писать. Потому что стала стара, стало нечего писать. Живу хорошо, слава Богу. Надо уже умирать.

Дальше пишите сами.

Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой). Бывший деревенский пруд. Фото Михаила Шейко, 2012 год.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой).
Бывший деревенский пруд.
Фото Михаила Шейко, 2012 год.

Елюнино-Введенское-карта

Иосиф Шефтелевич Шевелев

Шевелев

  • Почетный член Российской академии архитектуры и строительных наук (2005).
  • Действительный член Нью-Йоркской академии наук (1994),
  • Лауреат муниципальной премии имени академика Д.С. Лихачева (1998),
  • Почетный гражданин города Костромы (1999),
  • Заслуженный архитектор РФ (1999),
  • Один из создателей Костромского Музея народного деревянного зодчества, автор реставрации ряда памятников архитектуры в Костроме и области, и гражданских и культовых объектов современного строительства.
  • Награжден орденами Красной звезды, Отечественной войны 1 степени, Св. князя Даниила Московского III степени, и многими медалями.

Родился 22.01.1924 г. в Витебске. В 1941 г. — доброволец Гомельского полка народного ополчения. После ранения и госпиталя — в действующей армии. Участвует в боях под Ленинградом, Вязьмой и Нарвой, освобождает польские городоа Варшаву, Коло и Скерневицы. Учавствует на территории Германии в боях за Берлин и Зееловские высоты. Демобилизован в звании старшего лейтенанта.

В 1953 году окончил архитектурный факультет Киевского Инженерно-строительного института. Живет и работает в Костроме. Руководит экспедициями по выявлению памятников народной архитектуры Костромской области.

  С 1960 года ведет разносторонние научные исследования в области теории и истории архитектуры, методики реставрации, связанной с воссозданием и восполнением утраченных частей исторических зданий; исследования законов формообразования в живой природе и оснований естественной математики. Выполненные в порядке личной инициативы, эти работы опубликованы в 9 книгах и многих научных статьях.

Научные труды:

  • Геометрическая гармония (Кострома, 1963;.Архитектура СССР №3; Наука и жизнь №8, 1965),
  • Логика архитектурной гармонии (М. 1973),
  • Принцип пропорции (М. 1986),
  • Золотое сечение (М.1990 г. вместе с Михаилом Марутаевым и Игорем Шмелевым),
  • The golden numbers and biosymmetry (Biology Forum 87-2/3. 1994. ANICLA, Roma),
  • Формообразование (Кострома, 1995),
  • Метаязык живой природы (М. 2000),
  • Храм Покрова на Нерли и великая золотая триада (для издательства Воскресении, М., 2000, не опубликовано),
  • О целостности, зеркальной симметрии и числе единица (Кострома. 2002),
  • Числовой образ реального мира (М. Полигнозис №2. 2004).

 

В Костроме как в тюрьме

Главный раввин Костромской области Нисон Руппо — о непростой и зачастую трагической судьбе местных евреев

ото: из архивов Нисона Руппо
ото: из архивов Нисона Руппо

Первые евреи в Костроме

В Костромской губернии евреев до XVIII века практически не было. Первые упоминания о них в архивных данных датируются 1806 годом, когда сюда приехали два гражданина Австро-Венгрии — евреи по происхождению — чтобы обучать местных ювелирному мастерству. Но их отсюда довольно быстро выгнали.

Дальше история продолжается уже с середины XIX века. Некоторые категории купцов, ремесленников получают право жительства за пределами территории оседлости (граница территории, за пределами которой евреям запрещалось постоянное жительство — прим. авт.). Потихоньку в Костроме начинает складываться община.

Костромская синагога

Раньше площадь Мира называлась Сенной площадью, здесь был рынок. Были евреи, которые на этом рынке торговали, поэтому они и селились неподалеку. В 1892 году, когда была очередная волна изгнания евреев из Москвы, молодой раввин Цви-Гирш Шнейдерман переехал в Кострому и стал здесь духовным лидером. Но в то время статус священнослужителя не был достаточной причиной для того, чтобы получить вид на жительство, поэтому Шнейдерману брат из Америки прислал две вязальных машины. Он их разобрал, собрал, понял, как они работают, нанял местных девушек на работу и объявил себя ремесленником, хотя на самом деле был раввином общины.

Фото: из архивов Нисона РуппоВ 1892 году община покупает Шнейдерману дом, тот, что сейчас стоит слева от синагоги. Сам раввин жил в цоколе, в остальной части дома жила русская семья. Двор у дома был очень большой. Шнейдерман сам спроектировал, собрал деньги с местных евреев и построил эту синагогу. В 1907 году было закончено строительство. Изначально у синагоги было два входа. Один напрямую вел в мужской зал, второй — в женское отделение на второй этаж. В наши дни в мире практически нигде не осталось действующих деревянных синагог.

Йохевед Маст-Уман, которая родилась в этом здании, помнила, что синагога раньше была коричневого цвета. Поэтому по ее воспоминаниям мы ее тоже покрасили в коричневый. Когда она умерла, в последний путь мы ее тоже провезли через синагогу. Никогда так не делается, но, поскольку у нее такая судьба, вышло замыкание круга: родилась она в стенах синагоги и проводили мы ее здесь же.

Учитель и парикмахер

Один из первых евреев в Костроме Михл-Довид Мазовецкий. Он преподавал в хейдере — еврейской начальной школе. Работать тогда можно было только на взятках, поэтому официально записан он был парикмахером. А единственным его клиентом был дворник. Если он видел, что идут полицейские с проверкой, прибегал, садился к нему в кресло, а тот делал вид, что стрижет его.

О том, как евреи прославили Кострому

В 1927 году в Кострому был отправлен в ссылку духовный лидер еврейского народа —шестой любавический ребе Йосеф Ицхок Шнеерсон (любавический хасидизм — религиозное движение в иудаизме — при. РП). Из-за этого город вошел во всемирную историю еврейского народа. Если в любой точке мира в хасидской общине сказать, что ты из Костромы, то можно ждать просто неописуемой реакции. Меня просили приехать в Иерусалим, рассказать про Кострому. Однажды на одном из съездов ко мне подошли и спросили: «Как ты живешь там, в тюрьме?». Многие думают, раз ребе здесь сидел, то Кострома — это страшное место где-то в Сибири.

В Костроме Йосефа Ицхока Шнеерсона разместила у себя семья Кугель. Глава семьи Йерахмиэль Кугель был резником (специалист по ритуальному убийству скота). Его внучка Рая недавно приехала в гости на две недели в Кострому. Она рассказала про брата своей мамы, который тоже был резником. Когда 12 июля 1927 года шестого любавического ребе освободили, он от радости ходил на руках по забору вверх ногами. Рая рассказала, еще, что семья ее бабушки, которая приехала сюда в 1910–е годы, семью ее дедушки, обосновавшуюся только в 20–е годы, уже называла пришлыми. Они сами приехали всего лет за 10 до них, но уже считали себя костромичами, а остальных — понаехавшими.

Фотограф из Галича

О синагоге в СССР

В 1929 году власти разворачивают кампанию по закрытию синагоги. Сохранилось много газетных вырезок, в которых сказано, что трудящиеся евреи сами просили закрыть синагогу. Возможно, кто-то искренне этого желал, а кто-то говорил под давлением. Наверняка боялись, что сами в Сибири окажутся.

Какое-то время еще сопротивлялись, но в 30-е года синагогу закрыли. Свитки торы, используемые для чтения на богослужениях, забрал к себе домой местный ребе, но в 1943 году его арестовали, а свитки конфисковали. С тех пор они считаются утерянными.

В советское время за зданием никто не следил. На него падало дерево, текла крыша. В 90–е годы здесь располагалась какая-то проектная организация. А сотрудники последней организации, которая здесь была перед возрождением синагоги, не только забрали из здания все ценное, но даже оборвали провода, обои и соскоблили штукатурку.

О костормских евреях во время Великой Отечественной войны и после нее

Многие евреи воевали на стороне Советского Союза во Второй мировой войне, потом они вернулись в Кострому и продолжали активную жизнь здесь.

Очень интересная судьба у Иосифа Муз. Он родился еще в Польше. Иосиф помнил Первую мировую войну, и то, что в то время немцы к ним хорошо относились. Когда началась Вторая мировая, их семья не хотела убегать. Как и многие, они не могли предположить, что может случиться что-то плохое. В итоге всю семью Иосифа убили, никого не осталось в живых. Сам он спасся, потому что служил в Советской армии. Иосиф с детства помнил идиш и иврит, знал, как правильно читаются молитвы. Поэтому, когда в 90–е годы началось возрождение общины, он принимал в этом активное участие. Всех собирал, устраивал молитвы. Потом он уехал в Израиль и, будучи уже в преклонном возрасте, работал там физическим трудом, заработал денег и вернулся в Кострому, приобретя здесь квартиру. Когда ему было уже за 90 лет, родственники забрали его к себе вместе с женой в Саров. Потом получилось, что Иосиф со своей женой умерли практически в один день.

Наум Вайнштейн снимал блокаду Ленинграда. После этого много лет преподавал у нас в химучилище. Был случай, когда он принимал экзамены в военной академии РХБЗ в Москве. Он заметил, что контрразведчик из первого отдела вокруг него так и вьется. Наум Вайнштейн не мог понять, что тот от него хочет. Спросил у своего друга. А тот ему объясняет: «Понимаешь, в чем дело. Ты же Вайнштейн, а там есть студент из Египта. Он должен стать будущим министром обороны Египта. Они боятся, что ты его на экзамене завалишь». Наум возмутился настолько, что заранее дал ему вопросы, которые будет спрашивать на экзамене.

Ефим Подоксик — феноменальный человек. В начале войны он стоял у станка, ему только в 1943 году 18 лет исполнилось. Он служил в кавалерии и участвовал в последней в истории кавалеристской атаке. Также он входит в руководство костромского казачества. Ефим Подоксик до сих пор и к нам на молитвы в синагогу ходит, и с лошадьми занимается, пишет статьи в газеты.

Есть и те, кто оказал влияние на культурную жизнь в Костроме. К сожалению, все эти люди умерли еще до моего приезда в Кострому. Но часть информации сохранилась. Так, например, Яков Маркевич был директором театра во Владивостоке, а потом возглавлял Костромской театр. Его отец Иосиф Маркевич одно время был директором театра в Иркутске. Семья Маркевича не одно поколение руководила театрами.

Раньше в Галиче жил фотограф Моисей Смодур. Родом он был из местечка Любавич. Мы купили его архив, он фотографировал на серебряных пластинах, переносил это все на стекла. У нас есть его старинные фотографии Костромы, Галича XIX века.

Незадолго до своей ссылки любавический ребе попросил своих посланников собрать информацию по всему Советскому Союзу о том, где и как евреям живется. Среди этих отчетов нашелся город Галич Костромской Губернии. Там упоминалось, что в Галиче есть миква (священный резервуар для омовения), которую построили беженцы во время Первой Мировой войны. И она уже тогда была в запустении. А прошло не больше 10 лет. Получается, приехали евреи, что-то построили. Пришла советская власть, они уехали, а здания остались в запустении. Были там и остатки еврейского кладбища. За ним ухаживали бабушки, которым мы помогали.

В наши дни еврейская община продолжает оказывать благотворительную помощь пожилым людям не только по Костроме, но и в Ивановской области.

Первоисточник о костромских евреях http://kostroma.rusplt.ru/index/v-kostrome-kak-v-tyurme-10114.html

Анатолий Михайлович Иорданский.
Его жизнь, педагогическая работа и научные труды

Анатолий Михайлович Иорданский (1907-1974)
Анатолий Михайлович Иорданский (1907-1974)

(Доклад д.ф.н. профессора Владимирского государственного педагогического университета В.И.Фурашова на открытии седьмой международной конференции лингвистов, посвященной 100-летию профессора А.М.Иорданского. Владимир. 2007)

Анатолий Михайлович Иорданский, видный русский языковед и педагог, доктор филологических наук, профессор, отличник народного просвещения, родился 25 июня 1907 года в селе Пеженга Кологривского уезда Костромской губернии.

Из генеалогического древа Иорданских, составленного старшей дочерью Анатолия Михайловича, Татьяной Анатольевной Дружковой (Иорданской), известно, что и прадед, и дед, и отец А.М. Иорданского были священнослужителями в приходах Костромской губернии [7:17-30].

Отец А.М. Иорданского, Михаил Сергеевич (1880-1945), как сказано в ведомости клира Успенской церкви села Пеженга, «держал экзамен на священника при испытательной комиссии и после удовлетворительной сдачи оного рукоположён во священники к церкви села Троицкого 1904 года октября 8-го дня и перемещён к Успенской церкви села Пеженга Кологривского уезда 1906 года августа 7-го дня» [7:30]. Михаил Сергеевич Иорданский «любил вести разговоры и споры на отвлечённые темы, часто философского характера. Он очень увлекался в споре, говорил горячо, убеждённо, быстро <…> По почте выписывалось много всякой литературы, например, курс лекций по психологии (о личном магнетизме, развитии характера и самообладания, гипнотизме, силе мысли, о памяти и воспоминаниях и др.), самоучитель игры в шахматы, журналы «Нива», «Трезвенник», «Новое слово», детский журнал «Светлячок», иностранные романы и др. [7:43]. Список литературы по вопросам религии, составленный А.М. Иорданским, содержал около 50 наименований. В семье много читали.

Мать Анатолия Михайловича, Елена Александровна Страхова, в замужестве Иорданская (1882-1959), была дочерью псаломщика Преображенской церкви села Говенова Галичского уезда Костромской губернии. «Нигде не училась, даже в начальной школе, читать потом <…> выучилась, а писать — нет <…> Была она очень красива, стройна, имела гордую осанку. У неё до конца жизни сохранились густые тёмные волосы» [7:24].

Всего в семье Иорданских родилось семеро детей, Анатолий Михайлович был вторым ребенком. Старший брат Анатолия Михайловича, Александр, умер во младенчестве; младший, Валентин, — в возрасте четырех лет. У Анатолия Михайловича остались четыре сестры: Ольга, Вера, Фаина, Мария.

Начальное образование Анатолий Михайлович получил в трёхклассной школе села Ново-Телякова Галичского уезда, куда в мае 1912 года переехала семья Иорданских. Ново-Теляково было по соседству с селом Сумароково и Сумароковским женским монастырём, в 12-ти километрах от села Молвитина — легендарной родины Ивана Сусанина (в 30-х гг. XX века Молвитино переименовано в Сусанино). Один из уголков Молвитина запечатлён художником А.К. Саврасовым на его знаменитой картине «Грачи прилетели» (1871). В 1917 году Анатолий Михайлович поступил в Галичскую гимназию, но успел проучиться в ней только один год: она была закрыта по распоряжению новой власти. Затем учился в Молвитинской школе второй ступени, которую окончил в 1923 году. Во время учёбы в Молвитине Анатолий Михайлович жил на квартире в семье Чичаговых, где впоследствии, обучаясь в школе, жили и его сёстры. Сын хозяина квартиры, Василий Константинович Чичагов (1906-1955), будущий известный языковед и педагог, специалист в области старославянского языка, исторической лексикологии и грамматики современного русского языка, доцент МИФЛИ и МГУ, был школьным товарищем и другом Анатолия Михайловича. В.К. Чичагов был на один год старше А.М. Иорданского; их сближали общие интересы, филологический склад ума, любовь к родным местам, горячее стремление к глубокому проникновению в тайны родного языка. Раннюю смерть своего друга Анатолий Михайлович всю свою жизнь переживал как большое личное горе.

Из автобиографии, написанной рукой А.М. Иорданского 1-ого сентября 1965 года, известно, что после окончания Молвитинской школы второй ступени он с февраля по сентябрь 1925 года работал избачом в Сумароковской избе-читальне, т.е. был культурно-просветительным работником, в обязанности которого, вероятно, входил и выпуск стенной газеты. Анатолий Михайлович сохранил в памяти частушку, сочинённую кем-то из его односельчан и распевавшуюся молодежью в его родном селе:

«Сумароковский Натоха,
Сын не дьякона, попа,
Не протаскивай в газете,
Пожалей, ради Христа!»

Понятно, что требования времени и «жанра» предполагали критическую направленность стенной печати.

Как раз в это время семья Иорданских подверглась репрессиям. Её выселили из церковного дома, построенного приходом в 1917 году для семьи священника Иорданского, в сторожку, в которой она прожила целых 13 лет, до 1938 года, пока не приобрела избу в соседней деревне Исаково. Здесь в 1945 году отец Анатолия Михайловича скончался, а на следующий год Елена Александровна с дочерью Верой покинули родные места и поселились в деревне Киселиха под Рыбинском, где самая младшая сестра А.М. Иорданского, Мария Михайловна, работала учительницей.

Т.А. Дружкова (Иорданская) вспоминает: «И сами мои дедушка с бабушкой, и дети их пережили многие ужасы, которым в 20-х и 30-х годах XX века подвергались священнослужители: их детей исключали из школ, техникумов, вузов; домашнее имущество конфисковывали; невзирая на возраст и болезни, заставляли священников работать на лесоповале; всячески издевались — насильственно брили наголо; в колхозы не принимали; некоторых ссылали или просто убивали как лишних для страны людей. Так, однажды пришла какая-то комиссия в дом, где жили в то время Иорданские, и просто так забрали швейную машинку и посудный шкаф, а потом шкаф этот продали в деревне же, а машинку просто изломали и выкинули <…> Лошадь и корову, конечно, отняли <…> Взрослых детей порицали за связь с отцом-священником, требовали <…> отрекаться от отцов своих» [7:46].

Трудно читать без содрогания текст «Указания», данного Председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому 1 мая 1919 года за №13666/2 Председателем ВЦИК М.И. Калининым и Председателем Совнаркома В.И. Ульяновым (Лениным): «Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады». Это указание действовало на протяжении 20-ти лет, пока Политбюро ЦК ВКП(б) на заседании от 11 ноября 1939 года (протокол №88) не отменило его: «Признать нецелесообразным впредь практику органов НКВД СССР в части арестов служителей РПЦ, преследования верующих». Было бы наивно думать, что преследования и репрессии после этого прекратились. Но столь же наивно было бы полагать, что указание Ленина и Калинина беспрекословно исполнялось.

Как пишет Т.А. Дружкова (Иорданская), «церковь в Ново-Телякове была действующей до 1939 года, пока дедушку, отца Михаила, не разбил паралич <…> С его болезнью служба в церкви прекратилась, но до его смерти в октябре 1945 года церковь поддерживалась в порядке <…> Когда дедушка умер, впервые за последние 6 лет церковь открыли, отслужили <…> панихиду и похоронили отца Михаила Иорданского, как и положено, у алтаря церкви, в которой он прослужил верой и правдой почти 30 лет» [7:47].

С сентября 1925 года по сентябрь 1926 А.М. Иорданский работал лесником в Костомском лесничестве. Работая лесником, Анатолию Михайловичу приходилось зимой на лошади, запряжённой в сани, совершать длительные одиночные поездки по лесным дорогам. Чтобы скоротать время, он читал вслух стихи русских классиков и даже лекции на отвлечённые темы — себе и окружавшим его заснеженным лесным просторам. Он отлично знал классическую русскую литературу, чему я не раз бывал свидетелем. Стихи Ломоносова, Державина, Жуковского, Пушкина, Некрасова и других поэтов он постоянно цитировал. Советских поэтов знал меньше.

Однажды мы возвращались с ним с первомайской демонстрации пешком от площади Свободы (теперь Соборная площадь) до улицы 850-летия города Владимира, где Анатолий Михайлович жил; он стал читать мне стихи поэтов XIX века, а я прочитал ему несколько стихотворений В. Маяковского об Америке. Он был удивлён, что стихи Маяковского тоже заслуживают того, чтобы их знать наизусть. Последовало только одно замечание: «Можно было бы обойтись, наверное, и без употребления грубых слов». Анатолий Михайлович очень любил Ф.М. Достоевского, а мне в те годы ближе было творчество Л.H. Толстого. Он порекомендовал мне более внимательно перечитать Достоевского: «Вы обязательно его полюбите». Я внял этому его совету: теперь Достоевский — один из любимейших моих писателей.

Сокровенной мечтой Анатолия Михайловича с его юношеских лет была та, которой он был верен всю свою жизнь, — стать учителем русского языка и литературы. Он прекрасно понимал уже в те годы, что по социальному происхождению ему вряд ли удастся в будущем стать научным работником и преподавателем высшей школы. На юбилейном чествовании в связи с 60-летием со дня рождения в актовом зале главного корпуса Владимирского пединститута на проспекте Строителей 24 июня 1967 года Анатолий Михайлович сказал: «Я считаю себя счастливым оттого, что всю сознательную жизнь был верен своей мечте…»

Мечта эта прошла через многие испытания, но ни превратности судьбы, ни тяжёлые условия материальной жизни, ни утрата друзей и близких, ни подленькие доносы пытавшихся выслужиться перед начальством случайных и невежественных людей, по большому недоразумению попавших в высшие учебные заведения (откуда только заводится эта моль!), — ничто не могло сломить могучего духа этого незаурядного человека. Я помню, как в последние годы жизни Анатолия Михайловича на одном из общеинститутских собраний ему было предъявлено поразительное по своему невежеству «обвинение»: «Говорят, что на кафедре русского языка студенты по старославянскому языку изучают Священное Писание». Анатолий Михайлович попросил слова, вышел на трибуну и, со свойственным ему тактом, спокойно пояснил всем присутствующим, что для изучения этого языка используется «Хрестоматия», утверждённая Министерством просвещения СССР, а нерелигиозных текстов на старославянском языке не существует. Такого рода «уколы» подрывали здоровье Анатолия Михайловича. В 1973 году я навещал его в больнице в Загородном парке Владимира, куда он попал на обследование. На вопрос, как он себя чувствует, Анатолий Михайлович ответил: «Врачи всё выпытывают у меня якобы скрываемый мною инфаркт, но ведь у меня его не было». Я знал, что у него больное сердце, что он часто не спит ночами, а утром идёт на работу. Очевидно, врачи при обследовании обнаружили последствия микроинфарктов, которые он перенёс на ногах.

Мечта Анатолия Михайловича начала было успешно осуществляться. В 1926 году появляется возможность попробовать поступить в институт (волны репрессий временами затухали). А.М. Иорданский подаёт заявления сразу в несколько вузов Поволжья, а после успешной сдачи экзаменов останавливает свой выбор на Ярославском педагогическом институте и становится студентом факультета русского языка и литературы. В 1929 году, известном из истории как «год великого перелома», снова набирают силы репрессии: студент Иорданский исключается из института по социальному происхождению. Для Анатолия Михайловича наступили тяжёлые времена. В воспоминаниях ТА Дружковой (Иорданской) есть такой эпизод: «В эти ужасные времена однажды, пройдя в лаптях 80 км, наш папа не посмел днём войти в дом своих родителей, дабы не навлечь на них гнева местных властей, прятался, дожидаясь темноты» [7:46].

В марте 1930 года А.М. Иорданского направляют на «исправление», на строительство железнодорожного моста через Волгу (Кострома), где он вместе с другими лишенцами (так называли в СССР до принятия Конституции 1936 г. людей, лишённых избирательных и других гражданских прав в связи с принадлежностью к эксплуататорскому классу) работает каменщиком до апреля 1931 года.

Апрель 1931 года — важная веха в биографии А.М. Иорданского: ему разрешают работать учителем начальных классов в Мисковской школе Костромского района и области. С этого времени начинается его педагогическая деятельность. С сентября 1931 года по сентябрь 1934 он преподаёт русский язык и литературу в Наволокской школе ФЗУ и вечернем текстильном техникуме (г. Наволоки Ивановской области). С сентября 1934 года по сентябрь 1935 Анатолий Михайлович преподаёт русский язык и литературу в Долматовской неполной средней школе Кинешемского района Ивановской области. В «Автобиографии» А.М. Иорданского сказано: «Для получения законченного высшего образования одновременно с педагогической работой учился в Ярославском пединституте по заочному отделению и окончил его в 1936 году. В этом же году прошёл комиссию по аттестации учителей и получил аттестат на звание учителя средней школы». В это время Анатолий Михайлович работал с сентября 1935 по декабрь 1937 года в должности учителя русского языка и литературы Беляевской неполной средней школы Кинешемского района Ивановской области.

А.М. Иорданский (в центре, в галстуке) с группой учителей Кинешемского района на экскурсии в Петергофе.
А.М. Иорданский (в центре, в галстуке) с группой учителей Кинешемского района на экскурсии в Петергофе.

Из приложения к диплому об окончании факультета русского языка и литературы Ярославского пединститута видно, что студенту-заочнику Иорданскому, совмещавшему нелёгкий труд учителя с занятиями в институте, приходилось целенаправленно и выборочно относиться к изучаемым в те годы научным дисциплинам: одними предметами он занимался много и с большим желанием, другими — меньше. Отличные знания он обнаружил по общему языкознанию, истории русского языка, теории литературы, по истории русской и зарубежной литературы, по фольклору и педагогике. Хуже обстояло дело с усвоением теории советского хозяйства и экономики, истории классовой борьбы, истории ВКП(б), военных дисциплин, эволюционной теории, введения в педологию, введения в современную технику.

С получением высшего образования перед Анатолием Михайловичем открываются более широкие перспективы. В декабре 1937 года он поступает в аспирантуру Московского института философии, литературы и истории (знаменитого МИФЛИ), на кафедру славяно-русского языкознания, которую возглавлял член-корреспондент АН СССР профессор Дмитрий Николаевич Ушаков (1873-1942), редактор и один из составителей широко известного «Толкового словаря русского языка» (т. 1-4, 1935-1940), ученик академика Ф.Ф. Фортунатова. Научным руководителем А.М. Иорданского стал европейски образованный славист, член-корреспондент АН СССР, член-корреспондент Болгарской АН, член многих зарубежных научных обществ, профессор Афанасий Матвеевич Селищев (1886-1942), 11 января 1937 года освободившийся из Карлага, где в течение трех лет отбывал наказание «за антисоветскую деятельность» по делу так называемой «Российской национальной партии» («Дело славистов»), сфабрикованному в недрах ОГПУ в конце 1933 — начале 1934 гг. А.М. Селищев вернулся из ссылки без права жительства в Москве и был прописан в Калинине (Твери). «…Селищеву помог его старший московский коллега и давний знакомый Дмитрий Николаевич Ушаков <…>. Учёный иного поколения и иной научной школы, но всегда высоко ценивший Селищева, а главное, всегда остававшийся настоящим русским интеллигентом, Д.Н. Ушаков решается помочь опальному коллеге, не думая о возможных для себя последствиях (мы помним, что имя Ушакова не раз фигурировало во время следствия по делу «Российской национальной партии» и попало в список лиц, материалы по которым выделили в отдельное производство). Благодаря поддержке Ушакова Селищеву не пришлось устраиваться в Калининский пединститут. С 1937/1938 года он стал профессором МИФЛИ, а в следующем году начал работать в Московском городском пединституте, где кафедрой русского языка заведовал <…> Р.И. Аванесов» [4:157].

А.М. Иорданский много и охотно рассказывал мне о Селищеве, всегда говорил о своём учителе с восхищением и благоговением, но написать о нём он, по-видимому, или не успел, или не решился: ведь А.М. Селищев по Постановлению Коллегии ОГПУ от 29 марта 1934 года, как и В.В. Виноградов, В.Н. Сидоров, А.И. Павлович, И.Г. Голанов и многие другие ученые, до Постановления Президиума Московского городского суда от 26 октября 1964 года, отменившего Постановление Коллегии ОГПУ за отсутствием в действиях этих лингвистов состава преступления, считался участником антисоветской организации, которая ставила своей целью «свержение существующего строя в СССР и установление фашистской диктатуры» [4:237]. Только через десять лет после реабилитации А.М. Селищева о нём написал Р.И. Аванесов, который, как и Анатолий Михайлович, называл Селищева и Ушакова своими учителями. Р.И. Аванесов писал: «А.М. Селищев был человеком одной всепоглощающей страсти — он был фанатиком науки. У него не было семейной жизни с её радостями и заботами <…> Весь его мощный, поистине богатырский темперамент был отдан науке, в которой он создал непреходящие ценности <…> Жил Селищев <…> в правом крыле здания Московского университета. Бывало, взбираешься по много видавшим на своём веку стёртым чугунным плитам лестницы старого здания университета к Селищеву на верхний этаж. Тёмный мрачный коридор. Говорят, что в этом же коридоре жил почти сотню лет назад другой неистовый человек — своекоштный студент Белинский. С замиранием сердца стучишься к нему. В тесной комнатке, уставленной книгами, за письменным столом, среди видимого хаоса (раскрытые книги, снимки с рукописей, стопки карточек с выписками, на стене строгий ампир родного ему Казанского университета) сидит Афанасий Матвеевич, зимою в своей неизменной ермолочке (университетское здание плохо прогревалось), огромный, костистый, чёрный, я бы сказал, чернозёмный: ни дать ни взять русский богатырь Илья Муромец, перерядившийся в учёного…» [1:10-12].

Р.И. Аванесов говорит о «тесной комнатке» № 11 в здании МГУ на Моховой, где А.М. Селищев жил до ареста в начале февраля 1934 года со своей старой няней, хранительницей его московской жилплощади, огромной библиотеки в 4 тысячи томов, рабочих материалов и картотеки.

Возвратившись из Карагандинских лагерей в январе 1937 года, А.М. Селищев подаёт одно за другим ходатайства о разрешении ему жить в Москве — Н.И. Ежову, в ЦИК СССР, в ЦК ВКП(б), но не получает ответа. В это время умирает няня, единственный спутник его поистине спартанской жизни. Из комнаты №11 в МГУ пришлось выселяться. Только 8 апреля 1939 года по распоряжению Л.П. Берии Селищеву выдали паспорт с московской пропиской и поселили в общежитии Московского городского пединститута им. В.П. Потёмкина в Хилковом переулке: после снятия с работы Н.И. Ежова новый нарком на первых порах начал своё кровавое дело с некоторой «либерализации». Радость была омрачена тем, что из МИФЛИ Селищеву пришлось уйти. В письме Д.Н. Ушакову от 11 августа 1939 года он писал: «ИФЛИ — это НИЯЗ с несколько утончёнными манерами. Когда, бывало, подходишь к этому Ростокинскому заведению, невольно задаёшь вопрос: не ждёт ли тебя там какая-нибудь записка на стене. Нет, я не могу больше быть там (скрытые махинации там производятся и по отношению к другим лицам). Я не понимаю Вашего беспокойства. Кафедра не несёт ответственности за безответственность руководителей института…» [4:160-161]. Даже в лучшем по уровню преподавания гуманитарном вузе Москвы администрация позволяла себе шельмование учёных с мировым именем, поражённых в гражданских правах.

Но и на этом не кончились злоключения Селищева. За полгода до смерти, в июле 1942 года Селищев снова обращается к Л.П. Берии: «Я снова решаюсь обратиться к Вам, глубокоуважаемый Лаврентий Павлович, с просьбой о помощи. 23 мая происходила регистрация паспортов у лиц, живущих по Хилкову переулку <…> Вот уже около двух месяцев прошло, а я не знаю, будет ли перерегистрирован паспорт <…> Эта длительная неопределенность в отношении паспорта меня угнетает. Я полагаю, что моя жизнь и работа настолько ясны, что, казалось бы, не мешает считать меня таким же советским работником, как других. Эта мысль тяжело отражается на моём настроении. Как ни утешаю себя, всё же эта неопределённость меня, совершенно одинокого, удручает. Невольно возникает тревога за книги, за бумаги с научными материалами» [4:163].

Могучий организм и гладиаторский дух этого русского богатыря, крестьянского сына из села Волово Орловской губернии, были сломлены: 6 декабря 1942 года А.М. Селищева не стало.

Трудно сказать, в какой мере отражалась обстановка в МИФЛИ на подготовке аспирантов. Во всяком случае, по воспоминаниям А.М. Иорданского, Д.Н. Ушаков привлёк к преподавательской работе со студентами и аспирантами лучших филологов Москвы. Аспирантов собирал не только на кафедре, но и у себя на квартире, жена Дмитрия Николаевича готовила для них угощение, а по возвращении в общежитие они обнаруживали в своих пальто полные карманы конфет.

А.М. Иорданский – аспирант МИФЛИ. 1938 г.

Многие выдающиеся филологи, яркие, неповторимые личности способствовали формированию А.М. Иорданского как будущего профессора: Д.Н. Ушаков, С.И. Радциг, М.Н. Петерсон, P.O. Шор, Г.О. Винокур, Н.С. Чемоданов, С.А. Копорский, П.С. Кузнецов, Р.И. Аванесов, А.А. Реформатский и др., но влияние А.М. Селищева, несомненно, оказалось решающим и наложило отпечаток не только на научное творчество и преподавательскую работу Анатолия Михайловича, но и на его личностные качества.

В МИФЛИ окончательно сложились научные интересы Анатолия Михайловича, в центре которых оказалась история русского языка. Будучи аспирантом первого курса, А.М. Иорданский решил устроить и свою личную жизнь: в январе 1938 года, живя в студенческом общежитии на Усачёвке, он женился на учительнице математики Решемской средней школы Ивановской области Людмиле Николаевне Крыловой, с которой познакомился ещё во время работы в Долматовской неполной средней школе Кинешемского района в 1934/1935 учебном году на одной из учительских конференций. После оформления брака Анатолий Михайлович продолжал учёбу в аспирантуре, а Людмила Николаевна Иорданская возвратилась в Решму, где в семье Иорданских родилась дочь Татьяна. Семья воссоединилась только в конце 1940 года, когда А.М. Иорданский успешно закончил аспирантуру, защитив кандидатскую диссертацию.

На третьем курсе аспирантуры Анатолий Михайлович одновременно с работой над завершением диссертации преподаёт русский язык в Московском пединституте им. К. Либкнехта. Его преподавательская работа в вузах страны продолжалась с 1939 по 1974 год.

В самом конце 1940 года Наркомпрос РСФСР направляет А.М. Иорданского на работу в Уфу, в Башкирский государственный пединститут им. К.А. Тимирязева, где он работает до 1-го сентября 1952 года сначала в должности и.о. доцента, затем доцента, а с 1946 года — заведующим кафедрой русского языка. До этого А.М. Иорданский работал под руководством академика АН УССР Л.А. Булаховского, жившего в Уфе во время эвакуации и возглавлявшего кафедру русского языка в Башкирском гос. пединституте. С 1943 по 1948 год А.М. Иорданский по совместительству заведует кафедрой русского языка и литературы в Областной партийной школе при Башкирском обкоме КПСС. Сам Анатолий Михайлович был беспартийным, но, как написано его рукой в п. 15 «Личного листка по учёту кадров» (см. «Личное дело» А.М. Иорданского), «колебаний в линии партии не было, в оппозициях не участвовал». Жизнь научила Анатолия Михайловича быть острожным и осмотрительным в суждениях, не всегда и далеко не всем высказывать своё мнение, особенно по таким вопросам, которые связаны с идеологией и политикой. Помню, в одной из продолжительных бесед (мы были на отдыхе в институтском спортивно-оздоровительном лагере и располагали свободным временем) я сказал Анатолию Михайловичу, что как сыну «врага народа» мне с детства пришлось столкнуться с некоторыми мрачными сторонами нашей недавней действительности. Шёл 1972-ой год. Мне тогда казалось, что «к старому возврата больше нет», на что в ответ услышал слова много испытавшего в своей многотрудной жизни человека: «Откуда Вы знаете, Владимир Иванович, что всё это не повторится?» Я запомнил это на всю жизнь, но не всегда, к сожалению, следовал этому мудрому совету, о чём не раз мне пришлось пожалеть.

Под Новый, 1941, год семья А.М. Иорданского в составе четырёх человек (кроме жены Людмилы Николаевны, дочери Тани, которой шёл тогда третий год, была ещё самая младшая сестра Анатолия Михайловича, восемнадцатилетняя Мария Михайловна) приехала в Уфу и поселилась в двух комнатах общежития коридорного типа на улице Аксакова, но в июне 1941 года началась война, общежитие потребовалось для рабочих эвакуированного из Ленинграда номерного завода, а семью поселили в одну из проходных комнат в институтском доме по улице Сталина. Это был двухэтажный купеческий добротно построенный кирпичный особняк. Как вспоминает Т.А. Дружкова, «высота потолка — метра четыре, стены толщиной в полметра, подоконники из монолитного полированного камня типа гранита, а двери из комнат в коридор и из комнаты в комнату — как в Эрмитаже, резные, парадные, высоченные…» [7:73], но с началом войны отключили отопление, пришлось приобретать круглую печку-буржуйку, которая почти не давала тепла. С войной наступили голодные времена. «Кожуру от картофеля не выкидывали, а, вымыв, жарили на каком-то масле, по нынешним понятиям совершенно не съедобном…» [7:74]. В июне 1942 года из блокадного Ленинграда приехала в Уфу сестра Людмилы Николаевны, Клавдия Николаевна Ласунская, с больным ребёнком –  грудной девочкой Леной. Они поселились вместе с Иорданскими в проходной комнате. В это время родился в семье Иорданских сын Миша. Понятно, что на доцентскую зарплату Анатолия Михайловича семья прожить не смогла бы, поэтому Людмила Николаевна, которая в Уфе не могла рассчитывать на место учительницы, так как в эвакуацию приехало очень много учителей с высшим образованием, вынуждена была заняться шитьём по заказу и сдавать кровь за паёк, чтобы как-то поддержать голодавшую семью. В это страшное время Анатолий Михайлович, уходя на лекции в институт, обматывался простиранными мокрыми пелёнками, чтобы высушить их на себе, потому что тепла от буржуйки не хватало. Семью выручала картошка, выращиваемая на выделенных за рекой Белой сотках. Только к концу войны семья из шести человек, а точнее — две семьи, получила вторую комнату: эвакуированные покидали Уфу.

Госэкзамен в Башкирском пединституте. А.М. Иорданский – председатель ГЭК. Уфа. 1950 г.
А.М. Иорданский с семьёй на берегу реки Белой. На заднем плане – Уфа. 1950 г.
А.М. Иорданский с семьёй на берегу реки Белой. На заднем плане – Уфа. 1950 г.

Жизнь в Башкирии начинает тяготить Анатолия Михайловича: учебные занятия со студентами национального вуза не могли в полной мере реализовать его возможности как слависта, отдалённость от научных центров и тяжёлые материальные условия не позволяли заниматься научной работой, кроме сбора диалектного материала в русских поселениях республики. Для учёного, прошедшего школу А.М.Селищева, который терпеть не мог людей, занимающихся наукой «между делом», такое положение становилось невыносимым. А.М.Иорданского приглашали на работу в вузы Центральной России, но власти Башкирии были против его отъезда: им не хотелось терять высококвалифицированного, исключительно добросовестного и трудолюбивого работника.

В октябре 1945 года скончался Михаил Сергеевич Иорданский, отец Анатолия Михайловича, горячо любившего своих родителей и остро переживавшего, что не всегда имел возможность им материально помочь. Из Уфы, несмотря на тяжёлые условия жизни, он ежемесячно направлял в Исаково денежные переводы, бандероли с вырезками из газет и журналов, чтобы отец, разбитый параличом, имел возможность следить за событиями в стране и за рубежом, но переводы и бандероли не всегда доходили до адресата. Даже телеграмма о смерти отца не дошла до Уфы. Узнав о непоправимом горе через месяц из письма сестры Марии Михайловны, Анатолий Михайлович, человек сильный, закалённый жизненными невзгодами, заплакал от обиды и отчаяния [7:47].

В конце 40-ых — начале 50-ых гг. в семье Иорданских произошли два знаменательных события: в марте 1948 года родилась дочь Ольга, а в первой половине 1951 года Анатолий Михайлович получил приглашение на работу в Ленинградский университет имени А.А.Жданова — по инициативе академика Виктора Владимировича Виноградова, всегда высоко ценившего А.М. Иорданского как учёного и педагога. Академики Л.А. Булаховский, В.И. Борковский и проф. Р.И. Аванесов дали Анатолию Михайловичу отличные характеристики, и его избрали на должность доцента. Вопрос казался решённым, в расписание филологического факультета ЛГУ на первый семестр 1951/1952 учебного года уже были включены лекционные курсы А.М. Иорданского, но из Москвы в Уфу возвратилось его «Личное дело» с грозной резолюцией: «Вернуть Иорданского в Уфу!» в «Личном деле» А.М. Иорданского сказано, что Минпрос РСФСР не отпустил Анатолия Михайловича из своей системы (ЛГУ относился к системе Минвуза), но дело, скорее всего, было не в этом. Секретарь Башкирского обкома ВКП(б) успокоил А.М. Иорданского: «Не расстраивайся, Анатолий Михайлович. Ты будешь нашим башкирским Виноградовым!»

Иорданские ещё не успели выехать в Ленинград, так что возвращать их в Уфу не было необходимости.

Мысль о возможности быть ближе к научным центрам, к родным местам, к «милому пределу» не оставляет Анатолия Михайловича. В 1952 году удобный случай представился: во Владимирском педагогическом институте открылась кафедра русского языка [18:3]. На этот раз формальных препятствий не было: как Башкирский, так и Владимирский пединституты входили в систему одного министерства — Минпроса РСФСР. Кроме того, нужно было поддержать новую кафедру. Минпрос РСФСР специальным приказом за № 1094 от 2 августа 1952 года разрешает А.М. Иорданскому выезд из Уфы в порядке перевода во Владимир на должность заведующего кафедрой русского языка. Начинается последний, самый плодотворный период деятельности Анатолия Михайловича, который продолжался до его кончины — 20 мая 1974 года.

 А.М. Иорданский на лекции. Владимир. 1950-е  гг.
А.М. Иорданский на лекции. Владимир. 1950-е гг.

Сам Анатолий Михайлович прибыл во Владимир ещё в августе, к началу учебного года, а семья — только в октябре. Имущества никакого не было, кроме сундука, по случаю приобретённого в своё время Людмилой Николаевной, но было много книг и высокий стеллаж, сделанный каким-то умельцем в Уфе. Первый учебный год во Владимире семья из шести человек жила в учебном корпусе у Золотых ворот в небольшой комнате около 20 квадратных метров (вторая аудитория налево при входе в здание). Никаких удобств, конечно, не было. Входя в эту аудиторию к студентам сегодняшнего филологического факультета, я всегда пытаюсь решить в уме непосильную для меня задачу: как можно было разместить здесь семью из шести человек? Правда, дети тогда ещё были маленькими: Тане было 14 лет, Мише — 10, а Оле — только 4 года. В этой аудитории жила вместе со всей семьёй Иорданских и мать Анатолия Михайловича, Елена Александровна, овдовевшая в 1945 году после смерти мужа.

Летом 1953 года Анатолий Михайлович получил первую в своей жизни квартиру из двух смежных комнат, общей площадью около 23 кв.метров, с печкой, отапливаемой дровами, кухней, ванной с колонкой, тоже отапливаемой дровами, с туалетом и большим коридором, в котором размещалась лингвистическая библиотека, переданная в дар институту Людмилой Николаевной Иорданской, замечательной русской женщиной, верной спутницей подвижнической жизни своего мужа, учительницей математики, матерью, воспитавшей троих детей, ставших научными работниками. Не без участия Людмилы Николаевны дочь Татьяна и сын Михаил увлеклись математикой, только Ольга выбрала профессию химика. Татьяна Анатольевна Дружкова (Иорданская), на воспоминания которой я так часто ссылаюсь, работает на кафедре дифференциальных уравнений и математического анализа Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского, кандидат физико-математических наук, доцент; Михаил Анатольевич Иорданский заведует кафедрой информатики и вычислительной техники Нижегородского гос. педуниверситета, доктор физико-математических наук, профессор; Ольга Анатольевна Иорданская после успешного окончания Владимирского политехнического института была научным сотрудником Владимирского НИИ синтетических смол до его реорганизации.

Анатолий Михайлович и Людмила Николаевна Иорданские с детьми и внуками на отдыхе в спортивно-оздоровительном лагере владимирского пединститута. В центре 2-го ряда Ольга, слева от неё – Татьяна, справа – Михаил. Лето 1973 года.
Анатолий Михайлович и Людмила Николаевна Иорданские с детьми и внуками на отдыхе в спортивно-оздоровительном лагере владимирского пединститута. В центре 2-го ряда Ольга, слева от неё – Татьяна, справа – Михаил. Лето 1973 года.
Анатолий Михайлович на отдыхе (на берегу Клязьмы). 1973 г.
Анатолий Михайлович на отдыхе (на берегу Клязьмы). 1973 г.

С получением квартиры Анатолий Михайлович, впервые за многие годы после окончания аспирантуры, с переездом во Владимир получил возможность продолжить свои научные разыскания. Конечно, отдельной комнаты для научных занятий у него пока не было, но он смог приобрести письменный стол. И это в 46 лет! За пять лет до смерти, летом 1969 года, А.М. Иорданский получил трёхкомнатную квартиру, но его здоровье было уже подорвано. 20 мая 1974 года он умер после операции на желудке в Нижегородском онкологическом диспансере на Анкудиновском шоссе. Он похоронен на кладбище Байгуши за Клязьмой в Судогодском районе Владимирской области. На его могиле установлен памятник из чёрного гранита габбро. Рядом с ним похоронена и Людмила Николаевна Иорданская, скончавшаяся 27 января 1989 года. Татьяна Анатольевна вспоминает: «Нам удалось выполнить мамину просьбу – похоронить её рядом с папой. К лету наши мужчины привели могилу в порядок, обложили дёрном. А к маминым именинам, к 29 сентября, уже был готов памятник из белого мрамора <…> Летом 1999 года какие-то вандалы украли мамин памятник <…> Теперь стоят у наших родителей почти одинаковые чёрные памятники из натурального камня, на которых золотом светятся их имена, продолжая светить нам в жизни нашей…» [7:127]

Кладбище в Байгушах под Владимиром. Нач. XXI в.
Кладбище в Байгушах под Владимиром. Нач. XXI в.

A.M. Иорданский продолжал и развивал лучшие традиции отечественной науки о языке. Перу учёного принадлежит более сорока работ, 38 из них к настоящему времени опубликованы. В публикациях А.М. Иорданского решаются проблемы русской диалектологии, истории русского языка, фонетики, акцентологии, грамматики, лексикологии, стилистики, истории русского языкознания и вузовской методики преподавания лингвистических дисциплин.

При изучении списка печатных научных и научно-педагогических работ А.М. Иорданского можно обратить внимание на некоторые факты, тесно связанные с его жизнью и педагогической работой.

Первое, что бросается в глаза, – это хронологический разрыв в публикациях. В 1930 г. в академическом издании «Отчет о деятельности АН СССР за 1929 год» (Л., 1930: 64-65) напечатан «Отчет о диалектологических наблюдениях в Пеженгском сельсовете Кологривского района Костромского округа», написанный ещё в студенческие годы в двадцатидвухлетнем возрасте. Если не считать маленькой заметки «О культуре речи учащихся» в ивановском журнале «За коммунистическое просвещение ИПО» (1933, № 10), то следующая публикация «Говоры селений Полыновки и Поляковки Фёдоровского района Башкирской АССР» вышла только в 1954 году, почти через четверть века, когда её автору было уже 47 лет («Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР», 1954, № 6, с. 96-110). Это, вероятно, можно объяснить тем, что для защиты кандидатских диссертаций публикаций тогда не требовалось, а пребывание А.М. Иорданского в Уфе было до предела заполнено преподавательской работой одновременно в двух учебных заведениях, где он заведовал кафедрами. Из фактов биографии учёного видно, что для занятий научной работой у него не было ни времени, ни сил. Была война, послевоенная разруха, полуголодная жизнь. Мне доводилось по этому поводу консультироваться с Людмилой Николаевной Иорданской, которая всегда относилась ко мне очень доброжелательно и внимательно, даже выговаривала Анатолию Михайловичу за то, что он чрезмерно, на её взгляд, загружает меня работой по рецензированию постоянно поступавших на кафедру материалов. Людмила Николаевна сказала, что у Анатолия Михайловича в Уфе была очень большая учебная нагрузка, много разных заседаний и совещаний, что он был в постоянном напряжении, да и условия жизни были очень тяжёлые: уж до науки ли тут?

Вторая особенность научного творчества А.М. Иорданского, которое, по существу, всё относится к последнему периоду его жизни, т.е. работы во Владимире, состоит в том, что некоторые его статьи по современным меркам представляют собой монографии. Такова, например, статья «В.И. Чернышёв – выдающийся педагог-методист и учёный языковед», объём которой – 116 страниц (Уч. зап. Владимирск. пед. ин-та. Серия «русский язык». Вып.2. – Владимир, 1969. – С. 3-119).

Третья особенность. Большинство своих работ А.М. Иорданский опубликовал в местных изданиях, но ведь до 70-ых гг. XX века ни значимость, ни качество научной продукции не измерялись местом опубликования, поэтому тогдашние академики-филологи считали своим непременным правилом перекапывать горы местных изданий типа «Учёных записок», чтобы получить представление о степени разработки того или иного вопроса. Прежде не делили публикации на центральные и периферийные. Качество рукописей гарантировалось строгим рецензированием. Современные критерии оценки научной продукции представляются более чем сомнительными. Труды А.А. Потебни, например, печатались в основном в Харькове и Воронеже. Сейчас они не пригодились бы для защиты докторской диссертации. Не пора ли снова ввести строгое научное рецензирование подлежащих публикации материалов? Ведь каждому ясно, что введение нового порядка публикаций для защиты кандидатской диссертации может нанести громадный вред науке, поскольку настоящие учёные обычно отличаются скромностью и отсутствием «пробивной силы», а главное – денег. Авантюристам и коррупционерам открываются самые широкие перспективы, но ведь от их «трудов» пользы для науки нет. И вот гарцующая халтура грязным потоком устремилась на страницы «рекомендуемых» изданий, появляются кандидаты и доктора наук, о которых с горечью говорят, что они «широко известны у себя на кафедре».

Четвёртая особенность. А.М. Иорданский не печатал тезисов своих выступлений на конференциях: он оформлял их в виде статей. Не любил писать рецензий. Вот почему, по современным меркам, работ у А.М. Иорданского немного.

В центре научных интересов учёного оказалось исследование одной из сложных и недостаточно изученных проблем исторической грамматики русского и других славянских языков – грамматической категории числа, в частности двойственного числа, что нашло отражение в ряде его работ: «Существительные pluralia tantum в русском языке» (1956), «Двойственное число в русском языке и процесс его утраты» (1958), «История употребления согласованных определений при сочетаниях числительных два, три, четыре с именами существительными в русском языке» (1958), «Сочетания типа сь обЂ сторонЂ, по обЂ сторонЂ в древнерусских памятниках» (1963) и др.

Капитальным трудом А.М. Иорданского в этой области, получившим высокую оценку отечественных и зарубежных специалистов, является оригинальная и изящная по исполнению монография «История двойственного числа в русском языке» (Владимир, 1960). Она была защищена в качестве докторской диссертации в Институте русского языка АН СССР четыре года спустя, в 1964 году.

Анатолий Михайлович скрупулёзно изучил работы своих предшественников на русском, украинском, сербском, чешском, польском, немецком, норвежском, французском и других языках (всегда сожалел, что не читает по-английски), собрал многообразный, огромный материал из древнерусских памятников письменности, сопоставил его с данными современного русского литературного языка, с показаниями территориальных диалектов и с соответствующими явлениями других славянских языков. Учёный пришёл к выводу, что исследования в этой области имеют два существенных недостатка: в них односторонний (морфологический) подход к проблеме и отсутствие материала, достаточного для надёжных обобщений и выводов. По мнению Анатолия Михайловича, на основе только количественных показателей случаев правильного и нарушенного употребления форм двойственного числа в определённых памятниках письменности возникают слишком прямолинейные и упрощённые представления о наличии или отсутствии двойственного числа как живой грамматической категории в языке того или иного памятника, а между тем процесс утраты двойственного числа протекал сложно и многообразно.

Наиболее перспективным А.М. Иорданскому представляется тот подход к проблеме, который был намечен сербским лингвистом Александром Ивановичем Беличем (1876-1960), учеником Ф.Ф. Фортунатова.

А.И. Белич полагал, что процесс утраты двойственного числа в славянских языках выражался в определённых семантико-синтаксических изменениях, а затем уже и в утрате самих форм. А.И. Белич не располагал достаточным для обобщений языковым материалом применительно к русскому языку: «Концепция А. Белича нуждается в подкреплении её большим количеством фактов из памятников и народных говоров, чем те, которые он приводит в своей книге в главе, посвящённой русскому языку. Недостатком работы А. Белича является как раз то, что он оперирует очень малым количеством фактических данных, совершенно не привлекает новый материал из памятников и говоров, а довольствуется в основном тем материалом, который уже давно использован в «Лекциях по истории русского языка» А.И. Соболевского» (История двойственного числа в русском языке. – Владимир, 1960, с. 15).

Когда А.М. Иорданский работал над этой монографией, Александр Иванович Белич был ещё жив. Он умер в Белграде 26 февраля 1960 года, а книга Анатолия Михайловича вышла только в конце этого года. Интересно было бы знать мнение о ней этого выдающегося слависта.

Монография А.М. Иорданского, несомненно, является новым этапом в изучении категории двойственного числа. Вдумчивый анализ семантико-синтаксических условий утраты категории двойственного числа и прослеживание процессов утраты форм в сфере разных частей речи (личных и неличных местоимений, имён существительных, прилагательных, числительных и глаголов) позволили наиболее адекватно действительному положению вещей осмыслить и объяснить сущность и функции изучаемой категории в древнерусском языке и представить сложный и длительный процесс её разрушения, наглядно показать разветвлённый характер этого процесса, определить сложность и извилистость путей последующей утраты этой категории, неравномерность и неодновременность процесса разрушения в сфере разных частей речи и в разных синтаксических позициях, выявить наличие пережитков не категории, а только форм двойственного числа в грамматическом строе русского языка вплоть до наших дней.

Помимо исследований по исторической грамматике, А.М. Иорданскому принадлежат интересные разыскания в области топонимики, происхождения и истории слов: «Глаголы хозяйствовать – хозяйничать и производные от них существительные в русском языке» (1964), «Происхождение и история города Владимира» (1958), «Происхождение и история слова хозяин в русском языке» (1967), «Слово космос и его производные в русском языке» (1968) и др.

Заслуживают быть отмеченными и труды Анатолия Михайловича по исторической фонетике и акцентологии: «Фонетические отличия древнерусского языка от старославянского» (1959), «Характер ударения в общеславянском языке-основе и отражение его в современном русском языке и его говорах» (1958).

А.М. Иорданский проявлял живой интерес к истории отечественного языкознания, на лучших традициях которого он был воспитан. Он принадлежал к уникальному явлению духовной культуры – русской интеллигенции, святым воинством которой, по слову поэта, были совесть, благородство и достоинство. Анатолий Михайлович писал о близких ему по духу людях – носителях этих высоких качеств: о нашем земляке Василии Ильиче Чернышёве и Дмитрии Николаевиче Ушакове, которого, как и Афанасия Матвеевича Селищева, называл своим Учителем. К сожалению, не обо всех можно было писать.

В сотрудничестве с академиками В.Г. Костомаровым и И.Ф. Протченко А.М. Иорданский участвовал в составлении и подготовке к печати двухтомника избранных трудов члена-корреспондента АН СССР В.И. Чернышёва (В.И. Чернышёв. Избранные труды. Т. 1 и 2.– М.: Просвещение, 1970). Идея издания трудов В.И. Чернышёва и подбор её исполнителей принадлежали академику В.В. Виноградову. Он не дожил до выхода в свет этого двухтомника, но успел написать для него большую вступительную статью «О трудах В.И. Чернышёва по русскому языку», где труд В.И. Чернышёва оценивался как научный подвиг.

В ряде статей А.М. Иорданский обобщил свой многолетний опыт преподавания лингвистических дисциплин исторического цикла в вузах страны: старославянского языка, исторической грамматики русского языка и истории русского литературного языка. Одним из его излюбленных курсов был «Введение в языкознание»: «Курс Введение в языкознание на заочном отделении. Задачи курса и методика занятий» (1963), «Организация самостоятельной работы студентов при изучении курса Введение в языкознание» (1969).

В последние годы жизни Анатолий Михайлович обращается к изучению языка и стиля Ф.М. Достоевского. Уже после смерти учёного вышли из печати две его статьи: «Сочетание наречий с именами прилагательными и смежные с ними явления в произведениях Ф.М. Достоевского» (1975) и «Русский язык в произведениях Ф.М. Достоевского. Из наблюдений над языком и стилем писателя» (1986). В последней публикации речь идёт о семантико-стилистических возможностях некоторых синтаксических конструкций, среди которых особое место занимают такие построения, где наблюдаются сочинительные отношения между причастным оборотом и придаточным определительным с союзным словом «который», например: «…Служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал». По мысли автора статьи, такие синтаксические конструкции являются стилеобразующими, формируют «индивидуальный» синтаксис Ф.М. Достоевского.

А.М. Иорданский был приглашён в коллектив авторов словаря «Русский язык. Энциклопедия» (М., 1979). Для этого словаря он подготовил несколько статей, но издание книги затягивалось, Анатолия Михайловича уже не было в живых, поэтому редакторы опубликовали только две его статьи: «Реформы азбуки и правописания» и «Старославянский язык». Тексты остальных статей после редактирования не были согласованы с автором, поэтому остались в рукописи.

Научные идеи А.М. Иорданского выдержали проверку временем: они были выношены ещё в годы вынужденного молчания, когда не было никакой возможности для их оформления и публикации. С появлением условий для научной работы Анатолий Михайлович не спешил печатать всё то, что выходило из-под его пера. Он тщательно обрабатывал тексты своих сочинений, делился своими идеями с коллегами, апробировал их на занятиях со студентами. Рукописи его работ по синтаксической проблематике мне доводилось читать ещё до их опубликования. Моё мнение он выслушивал внимательно, просил аргументировать, а потом говорил: «Спасибо, но я уже отправил эту статью в редакцию».

Известно, что филолог созревает не сразу: нужно время для чтения громадного количества специальных научных трудов и другой литературы, особенно художественной. Я был в те годы начинающим филологом, мне не было ещё и сорока лет.

Публикации А.М. Иорданского были хорошо известны не только специалистам в Советском Союзе, но и славистам Европы. Приятно было узнать, что лингвистическими идеями Анатолия Михайловича заинтересовались сегодня в далёкой Японии, о чём свидетельствуют материалы нашей конференции «Грамматические категории и единицы: синтагматический аспект», посвящённой 100-летию со дня рождения профессора А.М. Иорданского.

Педагогическая деятельность Анатолия Михайловича в вузах страны продолжалась 35 лет. За эти годы он подготовил не одну тысячу учителей русского языка, в том числе для национальной школы. Одно время он вёл занятия со стажёрами из университетов Венгрии.

Профессор Иорданский готовил кадры и для высшей школы. Среди его бывших аспирантов есть кандидаты наук, доценты (К.Г. Семёнкин, В.М. Савина, Т.И. Шуришина, В.А. Карючина) и один доктор филологических наук (это профессор А.Б. Копелиович – инициатор нашей научной конференции «Грамматические категории и единицы», которая в этом году проходит уже в седьмой раз).

Анатолий Михайлович с большим уважением относился к студентам: терпеливо и настойчиво прививал им любовь к профессии учителя, интерес к великому русскому языку, его истории и современному состоянию, к его богатейшим выразительным возможностям. Со словом учил обращаться бережно и осторожно: «Слово лечит, но словом можно и убить». На экзамен к профессору студенты заходили строго по алфавиту. Опоздавшие сдавали последними – после дисциплинированных. Среди студентов отмечались отличники успеваемости и отличники посещаемости: ведь в те годы студенты дневного отделения только учились, учёбу с работой совмещали единицы, а сейчас это массовое явление, поэтому посещение учебных занятий студентами в наши дни оставляет желать лучшего.

Профессор Иорданский был не только учёным-лингвистом, но и отличным методистом, всегда находил время для посещения занятий своих коллег, переживал, если занятие было недостаточно подготовлено, методически не до конца продумано. Однажды после занятия по фонетике, где основное внимание было уделено фонетической транскрипции, я получил замечание: «У Вас какая-то бумажная фонетика. Надо больше заниматься произношением».

Студент-первокурсник должен был овладеть фундаментальными понятиями и основными терминами лингвистики. Анатолий Михайлович тщательно отбирал из массы научной и учебной литературы самое главное, критически осмысливал всякое научное положение, поэтому требовал от студентов знания лекций, считая, что некоторые формулировки студент должен знать наизусть. Мне казалось, что, знакомясь с разными учебными пособиями, сопоставляя разные точки зрения, студент сможет лучше развивать своё мышление, но Анатолий Михайлович говорил, что курс Введение в языкознание – пропедевтический, элементарный: сначала надо заложить фундамент, а затем уже возводить здание.

Особенно внимательно профессор относился к заочникам, которые, как и сам он в годы молодости, совмещали обучение в институте с многотрудными обязанностями школьного учителя. Он не только читал им лекции по введению в языкознание и исторической грамматике русского языка, но сам проводил даже практические занятия, чему я был очень удивлён, когда приехал из Москвы на работу во Владимир (обычно такие занятия ведут ассистенты или аспиранты). Каждый учебный год Анатолий Михайлович терял половину летнего отпуска: занятия с заочниками заканчивались к концу июля, а в конце августа он уже выходил на работу. Оставшуюся часть отпуска он использовал в зимние каникулы для занятий в библиотеках Москвы и Ленинграда. Проверив контрольную работу заочника, преподаватели писали на неё рецензию, ставили оценку. Профессор находил время, чтобы лично написать заочнику о результатах проверки его работы. Однажды я сдавал на кафедру проверенные мною и отрецензированные контрольные работы заочников. Анатолий Михайлович спросил, всем ли я послал письма с копиями рецензий. Я ответил, что пока не всем. – «Как же так, Владимир Иванович? Ведь они ждут».

А.М. Иорданский в течение 22 лет заведовал кафедрой русского языка Владимирского пединститута, руководил методологическим семинаром по философским проблемам языкознания, организовывал различные конференции, был членом ряда учёных советов и комиссий, выступал с публичными лекциями и беседами о культуре речи перед учителями, школьниками, рабочими, советскими и партийными работниками.

Всё, что делал Анатолий Михайлович, выполнялось им своевременно, тщательно, качественно: будь то статья, монография, отчёт о работе кафедры, который иногда достигал 50 страниц убористого текста, выступление на совете института или факультета, на собрании преподавателей или студентов, беседа с рабочими или школьниками. Он или писал полный текст выступления, или составлял подробный план. Никогда не выступал экспромтом: всегда высоко ценил время других. В «Дневнике» профессора есть такая запись:

Мы знаем: время растяжимо.
Оно зависит от того,
Какого рода содержимым
Вы наполняете его.

Это строки Самуила Маршака.

Рукописи А.М. Иорданского написаны старательно, чётким, разборчивым почерком. Нерадивому студенту, писавшему кое-как, Анатолий Михайлович говорил, что он так тоже умеет, но нужно уважать читателя, писать разборчиво и грамотно, надо ценить его время.

Образчик почерка профессора A.M. Иорданского.
Образчик почерка профессора A.M. Иорданского.

Поражала скромность этого незаурядного человека. Монографию «История двойственного числа в русском языке» он согласился защищать в качестве докторской диссертации только после настойчивых советов друзей, в частности Р.И. Аванесова, знавшего Анатолия Михайловича ещё со времён аспирантуры в МИФЛИ. Когда Иорданский пришёл к директору академического Института русского языка В.В. Виноградову, чтобы узнать его мнение по этому вопросу, то услышал следующее: «Я давно считаю Вас доктором». Вопрос о защите докторской диссертации был решён. Стали говорить об оппонентах. Анатолий Михайлович предложил одну из кандидатур, а Виктор Владимирович осведомился, будет ли соискатель устраивать после защиты банкет. Если будет, то пусть предложенный Анатолием Михайловичем кандидат в оппоненты поможет на кухне Людмиле Николаевне, а оппонентов мы найдём посолиднее. Следует заметить, что в Москве тогда были продукты: банкет можно было организовать легко, а вот во Владимире с продуктами было плохо (не было ни мяса, ни колбасы, ни сыра, ни яиц, ни сливочного масла). Всё это Людмила Николаевна вынуждена была возить тяжёлыми сумками из Москвы, как и другие владимирцы. По этому поводу Анатолий Михайлович говаривал: «Единственная очередь, в которой я готов стоять часами, это очередь за хлебом, но до этого дело пока не дошло».

Требовательный к себе, исключительно дисциплинированный, совестливый и бескорыстный, Иорданский и к другим предъявлял высокие требования: органически не мог терпеть необязательности, недобросовестности, расхлябанности. Совершенно отказывался понимать людей, ведущих вместо дела пустопорожние разговоры, занимающихся склоками, разборками. Он с болью в сердце выгнал одного аспиранта, допустившего плагиат, т.е. выдавшего чужие идеи за свои. «Вору не место в науке!» — говорил профессор.

О профессиональной подготовке преподавателей заботился постоянно: не успел я после защиты кандидатской диссертации проработать двух лет, как Анатолий Михайлович направил меня на повышение квалификации в Ленинград. Курс общего языкознания, который он поручил мне вести, был совершенно новым. В ЛГПИ им. А.И. Герцена Виталий Иванович Кодухов организовал ФПК, и я оказался в числе первых слушателей. Для проведения занятий были привлечены лучшие научные силы Ленинграда: С.Д. Кацнельсон, Л.Р. Зиндер, Ю.С. Маслов и многие другие.

Как учёный и педагог профессор А.М. Иорданский пользовался большим уважением и авторитетом среди специалистов, а для близко знавших его людей он во многом был эталоном настоящего человека и гражданина своей страны. Многолетний безупречный труд учёного и педагога был отмечен наградами: орденом Ленина, медалями, нагрудными знаками; имя Иорданского было занесено в «Книгу Почёта» Владимирского пединститута и Владимирской области. В учебном корпусе у Золотых ворот есть аудитория имени Иорданского.

Мне едва ли ещё раз придётся писать об Анатолии Михайловиче. Прошу читателя извинить меня за разросшийся объём статьи о моём старшем коллеге. Просто мы были близки с Анатолием Михайловичем, много беседовали, поэтому, как мне представляется, было бы непорядочно утаить от сегодняшних преподавателей и студентов филологического факультета некоторые подробности из его многострадальной жизни. Студентам и аспирантам, а также молодым преподавателям, выросшим в совершенно других условиях, следует знать, кто заложил традиции факультета, кто основал кафедру русского языка. Есть люди, которые заслуживают того, чтобы о них знали и помнили. Как говорил академик Д.С. Лихачёв, беспамятный человек – это бессовестный человек. «Совесть – это в основном память, к которой присоединяется моральная оценка совершённого. Но если совершённое не сохраняется в памяти, то не может быть и оценки. Без памяти нет совести».

Анатолий Михайлович и Людмила Николаевна Иорданские. Нижний Новгород. Май 1974 года.
Анатолий Михайлович и Людмила Николаевна Иорданские. Нижний Новгород. Май 1974 года.

 

 

ЛИТЕРАТУРА

  1. Аванесов Р.И. О моих учителях А.М. Селищеве и Д.Н. Ушакове // Русская литературная и диалектная фонетика. – М.: Просвещение, 1974.
  2. Анатолий Михайлович Иорданский // Призыв (Владимир). – 1974. – №117 (17228). – 22 мая, портр. (Некролог).
  3. Анатолий Михайлович Иорданский // Филологические науки. – 1975. – №1. – С. 126. (Некролог).
  4. Ашнин Ф.Д., Алпатов В.М. «Дело славистов»: 30-е годы. – М.: Наследие, 1994.
  5. Борисенко И. Человек большого трудолюбия // Молодой учитель (ВГПИ им. П.И. Лебедева-Полянского). – 1980. – 28 мая.
  6. Булахов М.Г. Иорданский Анатолий Михайлович // Восточнославянские языковеды. Биобиблиографический словарь. Т. 2. – Минск, 1977. – С. 237.
  7. Дружкова (Иорданская) Т.А. Иорданские. – Нижний Новгород, 2004.
  8. Пеньковский А.Б. Юбилей ученого // Молодой учитель (ВГПИ им. П.И. Лебедева-Полянского). – 1967. – 20 июня, портр.
  9. Пеньковский А.Б. Доктор филологических наук // Призыв (Владимир). – 1967. – №148 (15126). – 27 июня, портр.
  10. Титова В.И., Фурашов В.И. Иорданский Анатолий Михайлович // Владимирская энциклопедия. Биобиблиографический словарь. – Владимир, 2002. – С. 198-199, портр.
  11. Фурашов В.И. У него на груди орден Ленина // Молодой учитель (ВГПИ им. П.И. Лебедева-Полянского). – 1972. – 19 апреля.
  12. Фурашов В.И., Семёнкин К.Г. Имени профессора А.М. Иорданского // Молодой учитель (ВГПИ им. П.И. Лебедева-Полянского). – 1979. – 24 января, портр.
  13. Фурашов В.И. Анатолий Михайлович Иорданский // Русская речь. – 1984. – № 4. – С. 63-66, портр.
  14. Фурашов В.И. Аудитория, в которой жил и работал профессор, носит его имя // Молва (Владимир). – 1997. – № 74 (976). – 26 июня.
  15. Фурашов В.И. Не прервать связующую нить… // Молодой учитель (ВГПИ им. П.И. Лебедева-Полянского). – 1989. – 23 ноября.
  16. Фурашов В.И. Памяти Анатолия Михайловича Иорданского (К 90-летию со дня рождения) // Вестник Владимирского гос. пед. ун-та. Вып. 2. – Владимир: ВГПУ, 1997. – С. 197-203.
  17. Фурашов В.И. Анатолий Михайлович Иорданский: учёный, педагог, человек (1907-1974) // Грамматические категории и единицы: синтагматический аспект. Материалы международной конференции. – Владимир: ВГПУ, 1997. – С. 5-14, портр.
  18. Фурашов В.И. К 50-летию кафедры русского языка Владимирск. гос. пед. ун-та // Грамматические категории и единицы: синтагматический аспект. Материалы пятой международной конференции. – Владимир: ВГПУ, 2003. – С. 3-12.

СПИСОК

научных и научно-методических печатных работ профессора А.М. ИОРДАНСКОГО

  1. Отчет о диалектологических наблюдениях в Пеженгском сельсовете Кологривского района Костромского округа // Отчет о деятельности АН СССР за 1929 год. – Л., 1930. – С.64-65.
  2. О культуре речи учащихся // За коммунистическое просвещение ИПО. – Иваново, 1933. – №10. – С. 1-4.
  3. Говоры селений Полыновки и Поляковки Федоровского района Башкирской АССР // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. – №6. – М., 1954. – С.96-110.
  4. Существительные pluralia tantum в русском языке // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Серия историко-филологич. Вып.2. – Владимир: ВГПИ, 1956. – С.91-147.
  5. Двойственное число в древнерусском языке и процесс его утраты. – Владимир: ВГПИ, 1958.
  6. Характер ударения в общеславянском языке-основе и отражение его в современном русском языке и его говорах // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Вып.4. – Владимир: ВГПИ, 1958, – С.83-95.
  7. Происхождение и история названия города Владимира // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Вып.5. – Владимир: ВГПИ, 1958. – С.15-24.
  8. История употребления согласованных определений при сочетаниях числительных два, три, четыре с именами существительными в русском языке // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Вып.4. – Владимир: ВГПИ, 1958. – С.54-82.
  9. Фонетические отличия древнерусского языка от старославянского: Учебное пособие для студентов. – Владимир: ВГПИ, 1959.
  10. История двойственного числа в русском языке. – Владимир: ВГПИ, 1960.
  11. Об организации самостоятельной работы студентов-заочников в межсессионный период и о коренном улучшении контрольных заданий для студентов-заочников по русскому языку // Заочное педагогическое образование: Сб. материалов. Вып.17. – М.: МГЗПИ, 1960. С.27-30.
  12. Роль практических занятий в усилении профессионально-педагогической направленности курса исторической грамматики русского языка // Методические материалы зональных совещаний по заочному педагогическому образованию. – №21. – М.: МГЗПИ, 1961. – С.113-120.
  13. Курс Введение в языкознание на заочном отделении. Задачи курса и методика занятий // Материалы зональных совещаний о межсессионной самостоятельной работе студентов-заочников в педагогических институтах. – М.: МГЗПИ, 1963. – С.56-61.
  14. Сочетания типа съ о6Ђ сторонЂ, по обЂ сторонЂ в древнерусских памятниках // Ученые записки ЛГПИ им. А.И. Герцена. Т. 248. – Л., 1963. – С.239-246.
  15. Глаголы хозяйствовать — хозяйничать и производные от них существительные в русском языке // Труды второй научно-методической конференции Московского зонального межвузовского объединения кафедр русского языка педагогических институтов. – Владимир: ВГПИ, 1964. – С.63-85.
  16. Василий Ильич Чернышев. Краткий очерк жизни и научной деятельности // Там же. – С.3-11.
  17. О профессионально-педагогической направленности курса исторической грамматики русского языка // Там же. – С.23-34.
  18. Отв. ред. кн.: Труды второй научно-методической конференции Московского зонального межвузовского объединения кафедр русского языка педагогических институтов. – Владимир: ВГПИ, 1964.
  19. Рец. кн.: В.В. Иванов. Историческая грамматика русского языка. Учебник для филол. фак. ун-тов и пед. ин-тов. – М.: Просвещение, 1964 // Филологические науки. –1965. – №3. – С. 168-170.
  20. Ред. кн.: Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Серия «Русский язык». Вып. 1. – Владимир: ВГПИ, 1967.
  21. Происхождение и история слова хозяин в русском языке // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Серия «Русский язык». Вып.1. – Владимир: ВГПИ, 1967. – С.3-45.
  22. Конструкции типа мы с тобой и наш с тобой в применении к двум лицам в русском языке // Ученые записки Рязанского пед. ин-та. Т.56. – Рязань, 1967. – С.103-122.
  23. Методика чтения лекций по лингвистическим дисциплинам на заочном отделении // Методические материалы в помощь преподавателям русского языка заочных отделений педагогических институтов. – М.: МГЗПИ, 1968. – С.5-10.
  24. Слово космос и его производные в русском языке // Этимологические исследования по русскому языку. Вып. 6. – М.: МГУ, 1968. – С.52-57.
  25. Ред. кн.: Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Серия «Русский язык». Вып. 2. – Владимир: ВГПИ, 1969.
  26. Василий Ильич Чернышев (1876-1649) // Русская речь. – 1969. – № 4. – С.30-33.
  27. В.И.Чернышев — выдающийся педагог-методист и ученый- языковед // Ученые записки Владимирск. пед. ин-та. Серия «Русский язык». Вып. 2. – Владимир: ВГПИ, 1969. – С.3-119.
  28. Организация самостоятельной работы студентов при изучении курса Введение в языкознание // Самостоятельная работа студентов в педагогическом вузе. Тезисы докладов на научно-методической конференции Владимирск. пед. ин-та (8-9 декабря 1969 г.). – Владимир: ВГПИ, 1969. – С.13-16.
  29. В.И. Чернышев. Избранные труды: В 2-х томах. – М.: Просвещение, 1970 / Составление и комментарии — в соавторстве с И.Ф. Протченко и В.Г. Костомаровы м. (Идея издания и вступительная статья В.В. Виноградова).
  30. История слов и выражений. Хозяин // Русская речь. – 1971. – № 2. – С.115-121.
  31. Ты да я, да мы с тобой // Русская речь. – 1972. – №1. – С.67-72.
  32. Наш с тобой // Русская речь. – 1972. – № 2. – С.73-75.
  33. Дмитрий Николаевич Ушаков (1873-1942) // Русский язык за рубежом. – 1973. – №3. – С.71-75.
  34. Ред. кн.: В.И. Фурашов. Обособленные согласованные определения в современном русском литературном языке. – Владимир: ВГПИ, 1975.
  35. Сочетания наречий с именами прилагательными и смежные с ними явления в произведениях Ф.М. Достоевского // Русский язык: Сб. трудов памяти проф. Н.Н. Прокоповича. – М.: МГПИ им. В.И. Ленина, 1975. – С.129-137.
  36. Реформы азбуки и правописания // Русский язык. Энциклопедия / Гл. ред. Ф.П. Филин. – М.: Советская энциклопедия, 1979. – С.252- 254.
  37. Старославянский язык // Там же. – С.331 -333.
  38. Русский язык в произведениях Ф.М. Достоевского. (Из наблюдений над языком и стилем писателя) // Современный русский синтаксис: словосочетание и предложение. – Владимир: ВГПИ, 1986. – 106-112. (Напечатано по рукописи, отредактированной и подготовленной к публикации В.И. Фурашовым).

 

Из истории священнического рода села Домнина

Приближаются круглые цифры памятных для России дат в конце 2012 года исполняется 400 лет со дня гибели костромского крестьянина Ивана Сусанина, в начале следующего, 2013 года, историки отметят 400-летие восшествия на Российский престол первого царя из династии Романовых. На протяжении четырех столетий официальные оценки этих событий были различными и менялись во времени. Но так или иначе, эти события 4-х вековой давности предопределили начало пути, по которому пошло дальнейшее развитие истории нашей страны, и до сих пор исследователи радуются любым крупицам находок, приоткрывающим завесу тайн над событиями того времени. Однако сколько еще фактов прячутся в недрах архивов, если не утеряны безвозвратно!

Вид на Исуповское болото от Памятного камня, установленного в 1988 году.

С середины XIX века в печатных изданиях России поднялись до сих пор не утихающие споры об Иване Сусанине. В 1862 году появилась публикация работы историка Н.И.Костомарова, в которой ее автор впервые публично подверг сомнению официальную версию происшествия с Иваном Сусаниным, старостой домнинской вотчины господ Шестовых, предков матери Михаила Романова. С тех пор историками-сусаниноведами ведутся бесконечные выяснения истинных обстоятельств подвига Ивана Сусанина. Этому вопросу посвящено множество книг. Одной из лучших, на наш взгляд, является книга современного костромского историка-краеведа Н.А. Зонтикова «Иван Сусанин: легенды и действительность», изданная в Костроме в 1997 году. Монография эта научно обоснованно, на огромном количестве публикаций и документов прошедших веков в увлекательной форме, доступной любому читателю, излагает картину событий, произошедших четыре столетия назад. Небезучастными к оценке подвига своего земляка оказались и представители священнического рода, с конца XVI века, если не раньше, служившего в церкви села Домнина. Протоиереем этой церкви А.Д. Домнинским в журнале «Русский архив» в 1871 году опубликованы Заметки «Правда о Сусанине» и «Историко-статистическая записка о достопримечательностях села Домнина и церкви в нем существующей».

В 1895 г. председатель КГУАК – Костромской Губернской Ученой Архивной Комиссии – Селифонтов Н.Н. выступил с инициативой создания при комиссии Романовского отдела по случаю предстоящего 12 июля 1896 г. 300-летия царя М.Ф. Романова и 14 марта 1913 г. – 300-летия Дома Романовых. Главной задачей создания этого отдела было комплексное исследование родословия Царствующего Дома Романовых. Начать эту работу предполагалось со скрупулезного изучения генеалогии матери М.Ф. Романова – инокини Марфы, в миру Ксении Ивановны Шестовой, которая в начале XVII века владела в Буйской осаде Костромского уезда Домнинской волостью в 50 селений. «По несомненным актам, хранившимся при церкви села Домнина, председателем комиссии составлена родословная роспись потомства священника – современника Ксении Ивановны – Евсевия, род которого преемственно входил и ныне (по женскому колену) входит в состав причта домнинского прихода. В роде этом сохранились и ныне сохраняются предания о прежних вотчинниках села Домнина – Шестовых«(из протокола заседания КГУАК от 26 августа 1897 года).

Корни этих трех исторических нитей – предки Романовых, Иван Сусанин и причт церкви села Домнина – переплелись и в Пространстве, и во Времени: все они жили в одно и то же время в одном и том же русском селе, и уже по одному этому стечению обстоятельств неразделимы. И если история Дома Романовых и даже жизнь крестьянина Ивана Сусанина и его потомков в какой-то мере изучены, то о домнинском причте известны только обрывки сведений, и даже в современной Успенской церкви нынешнего села Домнина историю Храма и его причта не знают.

В Государственном Архиве Костромской Области – ГАКО – родословная роспись потомства священника Евсевия, составленная Н.Н. Селифонтовым, не обнаружена (пока?), но в Фонде Ф-179 на фотопленке сохранились материалы, содержащие некоторые фрагменты этого родословия. Тщательное изучение их, а также Записок протоиерея А.Д. Домнинского и Заметок его родного брата титулярного советника И.Д.Иорданского, позволило нам воссоздать Родословное Древо этого священнического рода. Для более легкого понимания сложных родственных связей между представителями этого клана внимательному и заинтересованному читателю настоящей заметки мы предлагаем диаграмму, приводимую на последней странице. Все нижеизложенные утверждения, взятые в кавычки и набранные курсивом, являются цитатами (с сохранением, по возможности, орфографии и пунктуации) из этих источников, если не указаны другие.

«Село Домнино находится в Костромской губернии, в Буйском уезде, в 70 верстах от города Костромы и 10 верстах от торгового села Молвитина; оно, с окружающими его деревнями, издревле принадлежало роду дворян Шестовых, и, по приданству за Ксениею Иоанновною, перешло в род Романовых; по избрании на царство Михаила Феодоровича оно называлось Дворцовым, было в особом заведывании стольника и воеводы князя Волконского и находилось в собственном владении Царицы-Инокини Марфы Иоанновны до 1631 года и с этого времени отдано было ею Московскому Новоспасскому монастырю, от которого поступило в казенное ведомство. В селе Домнине был господский двор со всем устройством. Сусанин, по уверениям местных жителей, как староста, проживал в селе Домнине при господском дворе, но был уроженцем деревни Деревнище (Деревеньки), где имел свой дом, в котором в это время проживал зять его Богдан Сабинин « (из журнала министерства государственных имуществ, 1854 года).

К юго-востоку от Домнина, за деревней Перевоз, начинается огромное Исуповское болото, образовавшееся в широкой пойме реки Шача при впадении в нее речки Пичеж. В это-то болото, по одному из преданий, и завел врагов Иван Сусанин.

 

Карта из книги В.А.Самарянова «Памяти Ивана Сусанина», 1882 года издания.

Согласно писцовым книгам, на рубеже XVI – XVII вв. в Домнине находился боярский двор с усадебным деревянным храмом, а также жили дворовые люди и церковный причт. Службу в этой домовой Воскресенской церкви вел священник отец Евсевий.

Церковь в селе Домнине «в древности была во имя Воскресения Христова и была устроена тщанием и иждивением Василья Михайловича и Ивана Васильевича гг. Шестовых, деда и отца Великой Старицы Инокини Марфы Иоанновны. Была она деревянная, шатровая, но какой фигуры неизвестно. Снабжена была иконами, ризами, книгами и колоколами. Из колоколов – два малые, зазвонные, по преданию, заведены гг. Шестовыми; но колокол, пожалованный Государем, Царем и Великим Князем Михаилом Феодоровичем, расшибен и перелит около 1800 года. Старшие жители села Домнина уверяют, что на нем было изображено Воскресение Христово, и по краям высечены слова: «от Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича в церковь села Домнина». Церковь сия, построенная гг. Шестовыми, была переделана в 1649 году при Царе и Великом Князе Алексее Михайловиче. В ней были два престола, один к югу, а другой к северу; первой во имя Успения Божией Матери, а второй во имя святителя и чудотворца Николая«.

В 1810-1817 годах рядом с обветшавшим Воскресенским храмом возвели каменную 5-главую Успенскую церковь с приделами во имя святителя Николая и в честь Тихвинской иконы Божией Матери, пристроенными в 1827 году. По преданию, храм этот возведен на месте боярских хором, сгоревших от пожара году в 1780-ом. На восточной стене в церкви до настоящего времени сохранилась памятная доска 1-й половины XIX века:

«Во славу Бога храм сей благословил построить Епископ Евгений 1809 года января 16 при иерее Данииле Иванове, освящен при сыне его протоиерее Алексее 1818 мая 9 и 1827 ноября 30. Сооружен прихожанами на месте дома Ксении Ивановны Шестовой, матери Царя Михаила Феодоровича».

«В 1831 году Воскресенская церковь по ветхости разобрана и употреблена, с разрешения епархиального начальства, на обжиг кирпича для ограды. После разборки церкви под приделом Успения Божией Матери в глубине земли отрыт был гроб, и в нем останки мужского тела. Тело сие было похоронено у самой стены церковной; при распространении же церкви закрыто было приделом Успения Божией Матери«. По одному из преданий, это – могила самого Ивана Сусанина. А.Д. Домнинский писал: «Что касается могилы, найденной мною в 1831 году под церковию, то совершенно не лгу, и сохрани меня, Боже, лгать при конце жизни на истину, хотя на историческую

Село Домнино. Церковь Успения Божией Матери, построенная на месте двора Марфы Ивановны. Фото Г.П. Белякова. 1995 г.

В XIX веке, излагая свою версию событий, связанных с подвигом Ивана Сусанина, протоиерей Успенской церкви села Домнина А.Д. Домнинский неоднократно подчеркивал, что «в селе Домнине священники были тутошние все урожденцы, и при том с незапамятных времен от одного рода. Слышал я об этом от двоюродного деда моего, престарелого священника села Станков Михаила Феодорова, воспитанного вместе с родным моим дедом, у деда их, а моего прапрадеда, Домнинского священника Матвея Стефанова, урожденца Домнинского и умершего около 1760 года, а сей был внук Домнинского священника Фотия Евсевьева — самовидца упомянутого события. Сей в дарственной грамоте от Великой Старицы Марфы Иоанновны в 1631 году записан дьячком при отце своем священнике Евсевие и наименован Фтором. Это знаю потому, что я от того же родоначальника происхожу, и имею на то документы«.

«…Все сии предания известны мне большей частью от крестьян села Домнина, наипаче таких, кои близки были расположением своим к моему родителю и его предместнику священнику Иоанну Стефанову. Родитель мой и его предместник происходили от двух братьев, священствовавших в Домнине около 1700 года, Матфея и Василия Стефановых, из коих первой Матфей первому (родителю моему) был прадед, а второй Василий предместнику родителя автора был дед; а оных священников дед, тоже Домнинский священник, Фотий Евсевьев был самовидцем описываемого события«.

Родной брат протоиерея А.Д.Домнинского петербургский титулярный советник И.Д.Иорданский писал: «Местоположение села Домнина вполне прелестно, ибо расположено на отлогости горы, под коею с полуденной стороны протекает речка Шача, с северо-востока огибает Домнино речка Корба, а с запада речка Каменка, впадающая в Шачу, из которого по восточной и частично западной сторонам без пособия оптика простым глазом можно любоваться березками, усадьбами и селами на двадцатипяти верстном расстоянии. Следовательно, вотчина прародительская блаженной памяти Государя Михаила Федоровича заслуживает обозрения наблюдателей и описания пера искустнейшего, нежели мое«. Присем прилагаю изготовленный мною местности села Домнина план«. Видимо, по просьбе старшего брата в Санкт-Петербург были доставлены материалы от сельского священника Костромской губернии А.Д.Домнинского, в результате чего в Домнино поступило письмо от Вице-Председателя Императорского Русского Географического общества М.Муравьева от 11 марта 1854 года: «Буйского уезда села Домнина священнику Домнинскому. Совет Императорского Русского Географического общества поручил мне изъявить Вам искреннюю свою признательность за доставленные Вами в Общество сведения о народных преданиях села Домнина «.

И.Д.Иорданский составил Историческую Записку о событиях, предшествовавших избранию на царствие Михаила Романова, использовав доступные ему в столице исторические документы и литературу. В этой Записке он тоже называет членов старинного причта села Домнина своими предками.

 

Из множества записей, рассыпанных в воспоминаниях А.Д.Домнинского, И.Д.Иорданского, домнинского священника И.И. Бобровского – зятя А.Д.Домнинского, и некоторых документов ГАКО, выстраивается Родословие восьми поколений домнинских священников, (конечно, неполное) для удобства представленное на последней странице в виде схемы. Ниже приводится описание каждого из восьми колен этого Родословия.

I. » Евсевийбыл один с двумя причетниками. При нем случилось достопамятное в летописях России событие избавления Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича от поисков Польских. Если в пастве его нашелся такой, который за веру Царя и Отечества не усумнился вытерпеть от Литовских людей не мерныя пытки, и затем принять от рук их мучительную смерть; то почему же не приписать чести такому Пастырю, под руководством коего образовался муж достойный Всероссийского движения. В возмездие за ревностное его служение по смерти его определены были в селе Домнине священниками два сына его Самуил и Фотий«.

II.«Самуил и Фотий (Фтор, Вторый). При них переделана и распространена церковь, существующая до 1831 года, украшенная внутри благолепным Иконостасом и снабженная всеми Богослужебными книгами. При малочисленном приходе, должно быть, и средства к возобновлению храма были малочисленны и скудны; а потому думать можно, что или Новоспасский монастырь, под ведением коего состояло село Домнино, от своих доходов, или по его же ходатайству Царь и великий Князь Алексей Михайлович своими щедротами восполнил недостаток прихожан в возобновлении храма, еще не забытого, как по отношению Храмоздателей, Его предков Г.Г. Шестовых, так и по месту погребения крестьянина, не подорожившего своею жизнею за жизнь отца Его Царя и великого Князя Михаила Федоровича«.

III. « Стефан был сын Фотиев«.

IV. «Никита, Василий и Матфей были дети Стефановы.

Никита Стефанов священник, в 1739 году был престарелый вдовый, 79 лет.

Василий Стефанов священник, в 1739 году 71 году, жена его Ефросинья Сергеева

66 лет.

Матфей Стефанов священник, в 1739 году вдов, 53 лет. Священствовал почти до последней четверти 18-го столетия и по свидетельству многих крестьян, при нем родившихся и до наших времен доживших, был поповским старостой, т.е. благочинным«.

V.«Стефан священник, был сын Василиев, а Никите и Матфею племянник.

Феодор от Матфея, в 1739 году 17 лет, дьячок, жена его Парасковья Иванова 21 года«.

VI. «Иоанн от Стефана, заступив на место отца своего Стефана, священствовал до 1800 года. Он в синодике своею рукою написал род свой, начав с прапрадеда Фотия.

Иван Феодоров, дьячок. Когда священника Матфея сын Феодор и внук Иван были дьячками в Домнине, в то время брата его священника Василья сын Стефан и внук Иоанн были священниками в том же Домнине; а следовательно до сих пор продолжается один род в Домнине от священника Евсевия.

Михаил Феодоров священник села Станков«.

VII. «Даниил Иванов, сын дьячка Ивана Федорова, рукоположенный еще при Павле Первом, священствовал с 1800 года. В 1814 году утопили его раскольники. Он в 1809 году успел убедить прихожан вместо ветхой деревянной соорудить каменную церковь, которая при нем и была сооружена и покрыта деревом, по смерти же его под распоряжением диакона Исаака Павлова часть Иконостаса из деревянной церкви перенесена в придельные Алтари каменной церкви«. В своем Сочинении, как следует из этой цитаты, А.Д.Домнинский пишет, что его отца утопили раскольники. Однако в Фондах ГАКО имеется следующая выписка из заседания Костромской палаты уголовного суда от 13 июля 1814 года:

«Слушали: о найденном в реке Шаче священнике села Домнина Даниле Иванове мертвым.

Приказали: как по произведенном следствии преступника, участвовавшего в пресечении жизни означенного священника Иванова не открыто, да и никто в том не подозревается, а потонул в реке Шаче по неосмотрительности сам собой, то случай сей согласно с мнением уездного суда предать воле божией, о чем и сочинить со обстоятельством особый протокол «.

VIII. Иван Данилович Иорданский, (1791-1859), старший сын в семье. Как следует из метрической ведомости Успенской церкви села Домнина 1791 года, «у действительного дьячка Даниила Иванова и жены его Феклы Ивановой родился сын Иван ноября 13«. Свою красивую фамилию Иорданский он получил в процессе обучения в духовном учебном заведении (у его отца Даниила Иванова фамилии еще не было). «По окончании наук в Костромской духовной семинарии в мае 1809 года поступил на службу в Нерехтское Духовное правление копиистом, из оного перемещен в Костромское Духовное Правление. В 1812 году во время нашествия французов был призван Костромским Гражданским Губернатором на границу к Владимирской губернии для наблюдения, и за службу награжден был 31 декабря 1812 года Коллежским Регистратором« – XIV, самый младший класс разрядной «Табели о рангах», введенной Петром I в 1722 году. «31 декабря 1820 года награжден чином Коллежского Секретаря, 24 апреля 1822 года награжден чином Титулярного советника«– чиновник IX класса той же «Табели».В январе 1825 года Иван Данилов Иорданский упоминается в Санкт-Петербурге в документах Временной счетной Комиссии Адмиралтейства как «Г. Управляющий канцеляриею Комиссии Титулярный Советник и ордена Св. равноапостольного Князя Владимира 4 степени Кавалер«. В 1834 году «за безпорочное прохождение службы около 25-летнего времени служащему во 2-ом отделении 3-его Департамента Министерства Юстиции в должности секретаря Титулярному Советнику Иорданскому была исходатайствована следуемая по закону пенсия«.Умер И.Д.Иорданский 26 июня 1859 года, похоронен на Волковском православном кладбище Санкт-Петербурга.

Василий Даниилович Иорданский (1793 г.р.)

В 1811 году — певчий костромского кафедрального Троицкого собора. В 1816 году по желанию выбыл в военную службу.

Алексей Даниилович Домнинский, (1794-1870), в процессе обучения в духовном учебном заведении получил официальную фамилию, Домнинский, как это традиционно велось в те времена, по названию родного села. В 1818 году, завершив учебу в Костромской Духовной Семинарии, он вернулся на родину, приступив к выполнению обязанностей священника местной Успенской церкви, только что заново отстроенной и освященной. Он прослужил в этой церкви верой и правдой 52 года, до конца жизни.

 

 

 

В предисловии к постоянно цитируемым нами здесь Запискам А.Д.Домнинского, опубликованным в 1871 году, тогдашний Костромской губернатор В.И.Дорогобужинов дает такую характеристику их автору, выделяя его из общей массы сельских пастырей:

«…глядя на современных нам стариков из духовенства по деревням, легко представить себе, как узко кругозором и бедно научными интересами должно было быть развитие заурядных сельских священников в конце минувшего столетия«.

«Отец Алексей воплощает собой тип Русского сельского священника в хорошем смысле слова: ростом велик, сложен кряжем; руки, освоившиеся более с топором и косою, чем с пером, дрожат уже от старости; седина — синеватая, здоровая; спокойные линии загорелого лица говорят о жизни трудовой, но без лишений, без страстей, без эксцессов; смотрит прямо; ни в поклоне, ни в жестах, ни в говоре — ничего заискивающего; умен просто, про свой обиход, не для показу; в словах — ничего изысканного, даже немного книжного и кастового, зато очень много местных народных оборотов речи и произвольных ударений. Он не мало читал и к вычитанному умеет относиться критически, не принимая на веру слов, а сопоставляя их с другими книгами, отвергая одно и соглашаясь с другим в том случае, если это другое, по соображениям с местностью и преданием кажется ему более имовернее и ближе подходит к его личным догадкам. Каждую из таких догадок он оговаривает, никогда не смешивает их с тем, что выслушал от народа. Труд егоконечно не труд ученого, а лишь правдивого и любознательного местного человека, который перед смертью попытался записать все, что довелось ему знать про подвиг Сусанина, и даже свести все отрывочно ходящие о том в народе предания — в связный рассказ, т.е., он попытался сделать то, что лень было сделать восьми или девяти предкам его, жившим от Евсевия до автора рукописей«.

Сам А.Д.Домнинский в этом же своем Труде пишет: « Об себе сказать ничего не могу. Если что случилось хорошего в мою бытность, то по воле Промысла Божия, руководившего мною во всю мою жизнь: этому-то Промыслу угодно было доставить мне старинные документы, означенные мною в примечаниях, по коим составлено сие описание. За тем прошу моих преемников не покидать сего писания, а продолжать оное в порядке последования священников одного после другого, и в порядке событий, при них случиться могущих, дабы потомки читая оные, могли водиться одинаковым духом – усердия ко Храму Божию, ревности к славе отечества и преданности к престолу наших благочестивейших Монархов«.

Супругой Алексея Данииловича была Марфа (1802-1868) – дочь Александра Ивановича Махровского, священника села Леонтьева Буйского округа. Похоронен протоиерей А. Д. Домнинский в родном селе Домнине у алтарной части храма (могила не сохранилась).

Иоанн Данилович Иорданский, (1808-1858), видимо, младший сын в семье, почти полный тезка своего старшего брата. В Фондах ГАКО обнаружен следующий документ:

«Костромских уездных и приходских духовных училищ ректору иерею Иоанну Красовскому Коллежского регистратора Ивана Данилова сына Иорданского Прошение.

В числе оставшего по кончине родителя моего Судиславского Духовного правления Успенской церкви Села Домнина иерея Даниила Иванова семейства состоит малолетний брат мой Иоанн, по россейски читать и писать уже обученный. Оного брата моего желаю я отдать для обучения в Костромское приходское училище, если имеется вакансия на казенное содержание. А посему и прошу в число учеников приходского училища оного брата моего, на казенное содержание, если имеется вакансия, поместить.

Сентября дня 1816 года к сему прошению коллежский регистратор Иван Иорданский руку приложил «.

И приписка к этому Прошению, уже другим почерком: «Иорданского во 2-ой класс «. Видимо с этого момента имладший брат Ивана Даниловича Иорданского, Иоанн Данилович, стал Иорданским, принял фамилию своего старшего брата. В будущем И.Д. Иорданский-младший станет священником Николаевской церкви на Быстрых Галичского уезда.

А.Д. Домнинский был последним из старинного священнического рода, представители которого по мужской линии непрерывно на протяжении более трех столетий служили в домнинской церкви. Сыновья его – Иорданские Иван Алексеевич 1827 года рождения и Георгий Алексеевич 1829 года рождения – хоть и стали священниками, но на родине, в Домнине, не служили. С 1870 года на место умершего тестя был определен его зять, муж младшей дочери, Глафиры Алексеевны (1847 г.р.), Василий Капитонович Дружинин, 1844 года рождения, священнический сын, выпускник Костромской духовной семинарии 1864 года. С 1879 года в священники села Домнина переведен муж и старшей дочери, Таисии Алексеевны (1835 г.р.), Иоанн Иванович Бобровский, (1833-1899), выпускник Костромской духовной семинарии 1854 года. Сын Бобровских Иван Иоаннович 1865 года рождения тоже служил в домнинской Успенской церкви, псаломщиком, с 1914 по 1915 год.

Это были в Домнине последние представители священнического Рода от Евсевия, но уже только по женской линии, мужья и сыновья дочерей А.Д.Домнинского. После о. Иоанна Бобровского в Домнине служили священники Геннадий Иванчев до 1912 года; Семен Лебедев с1912 по февраль 1917; Андрей Соколов с марта 1917.

После революции 1917 года Успенский храм села Домнино продолжал действовать, претерпев, правда, закрытие с 1937 по 1944 годы. В середине 30-х годов ХХ столетия в церкви села Домнина служил священником Константин. Васильевич Сокольский, родом из Нерехтского уезда Костромской губернии, сын священника. Тройка Управления НКВД в 1937 г. приговорила его к расстрелу, обвинив в контрреволюционной пропаганде, и в том же году приговор был приведен в исполнение. После ареста и гибели о. Константина Успенский храм был закрыт.

В августе 1944 года, на Успение Божией Матери, храм снова открыли, в Домнино на место расстрелянного о. Константина Сокольского был назначен 67-летний священник Геннадий Горицкий.

С 1991 года Успенский домнинский храм стал подворьем Богоявленско-Анастасииного женского монастыря.

В марте 2004 в Домнине был открыт женский монастырь во имя святых Царственных страстотерпцев – царя Николая, царицы Александры, царевича Алексия, великих княжен Ольги, Татианы, Марии и Анастасии – преобразованный из подворья Богоявленско-Анастасииного женского монастыря.

Так замкнулся круг: виртуально Романовы вернулись на свою прародину.

Успенская церковь села Домнина. Фото XXI века.
Восемь колен Родословия священников села Домнино

 

Г.В. Брезгина, Т.А. Дружкова. 2011 г.

Г.В. Брезгина (Кострома), Т.А. Дружкова (Нижний Новгород)

ПЕЖЕНГА

Пеженга, урочище Пеженга…. Эти как-то мистически звучащие названия вошли в мою жизнь не с детства, – в детстве, ведь, не очень-то интересуешься прошлой жизнью родителей. Со временем я узнала, что Пеженга – это наша прародина, поскольку в Пеженге в 1907 году в семье священника местной Успенской церкви Иорданского Михаила Сергеевича (1880-1945) и его супруги матушки Елены Александровны, урожденной Страховой (1882-1959), родился сын Анатолий, мой будущий папа. И вот уже лет тридцать, с тех пор как я озадачилась вопросами выяснения корней нашего священнического рода Иорданских и моментом получения фамилии, меня все больше привлекала, почти гипнотизировала, эта таинственная неизвестная Пеженга. К моему великому удовлетворению, в 2007 году, в год столетия папы, мы с братом Михаилом осуществили-таки давно вынашиваемый замысел – посетить Пеженгу. В последнее время в интернете появилось несколько прекрасных очерков об этом чудесном, ныне заброшенном уголке севера центральной России, например, http://kolgazeta.h18.ru/_private/kray2.htm, но мне хочется рассказать о «своей» Пеженге.

Начну издалека, и заодно приведу распечатки некоторых документов из Костромского архива, оригиналы которых из-за пожара в ГАКО в 1982 году сейчас имеют обгорелый и почти неудобочитаемый вид. Думается, они представляют интерес, как свидетельства того давнего времени, иллюстрирующие процедуры назначения и перемещения священников с одного места службы на другое.

Я совсем не знаю даже дедушки, практически не застала его на этом свете, но хочется думать, что были он и его предки не попами, а Священниками, являясь порой единственными представителями сельской интеллигенции того времени. Во всяком случае, до революции дедушка, священник в одном из глухих уголков Костромской губернии, выписывал из Санкт Петербурга много разной литературы: курс лекций по психологии (о личном магнетизме, развитии характера и самообладания, гипнотизме, силе мысли, о памяти и воспоминаниях), самоучитель игры в шахматы, журналы «Нива», «Трезвенник», «Новое слово», детский журнал «Светлячок», иностранные романы и др. По воспоминаниям моих тетей, их отец любил вести разговоры-споры со священниками соседних приходов на отвлеченные темы, часто философского характера. Из любопытства, по книгам, дедушка даже пытался понять, что есть высшая математика. Было много и специальной литературы по вопросам Веры и Богослужения, большей частью на старославянском языке.

Вот распечатки нескольких документов 1904 года.

«Его Преосвященству Преосвященнейшему Виссариону

Епископу Костромскому и Галичскому

учителя Жирятинской церковно-приходской школы

Кинешемского уезда Михаила Иорданского

Прошение.

При переходе из 4 класса Костромской Духовной Семинарии в 5 я получил неудовлетворительный балл на экзаменационном сочинении по Психологии, вследствие чего принужден был держать переэкзаменовку. После же неудовлетворительного ответа на переэкзаменовке я был оставлен на повторительный курс. Но средства мои, как средства сироты, не позволяют мне продолжать образование, и я, проучив повторительный курс в 4 классе полгода, в начале 1902 года вышел из Семинарии и поступил учителем в церковно-приходскую школу; в этой должности я нахожусь и в настоящее время. Затем, с разрешения Епархиального Училищного Совета вступил в законный брак с дочерью псаломщика. Однако за все время моей службы учителем я имел более сильное желание быть священником.

Побуждаемый этим своим давним желанием, я обращаюсь к Вам, Ваше Преосвященство, с покорнейшею просьбою: не благоволено ли будет разрешить мне держать экзамен на священника.

1904 года сентября 11 дня. Учитель Жирятинской церковно-приходской школы Кинешемского уезда Михаил Иорданский».

«1904 года сентября 27 дня бывший учитель церковно-приходской Жирятинской школы Михаил Сергеев Иорданский исповедан мною, и по открытии исповеди препятствий к рукоположению его во священника не оказалось; посему, на основании существующих указаний, приведен к присяге.                             Ипатиевского монастыря игумен Александр»

«Его Преосвященству Преосвященнейшему Виссариону

Епископу Костромскому и Галичскому

учителя Жирятинской церковно-приходской школы

Кинешемского уезда Михаила Иорданского

Прошение.

Быв подвергнут в Испытательной комиссии экзамену на священника и выдержавший оный удовлетворительно, осмеливаюсь утруждать Вас, Ваше Преосвященство, своею покорнейшею просьбою: не благоволите ли определить меня на 2-ую священническую вакансию села Троицкого Буйского уезда.

Октября 3 дня 1904 года. Бывший учитель церковно-приходской школы Михаил Иорданский».

«Журнал Костромской Духовной Консистории 15 ноября 1904 года.

Приказали: настоятелем церкви погоста Троицкого назначить священника Димитрия Николаевского, который должен пользоваться жалованьем от казны, а вновь рукоположенный священник Михаил Иорданский должен быть вторым священником, без жалованья».

Видимо, очень бедно безо всяких средств к существованию жилось в селе Троицком молодой семье моих бабушки и дедушки, ибо менее чем через два года появилось

«Его Преосвященству Преосвященнейшему Виссариону

Епископу Костромскому и Галичскому

Священника Буйского уезда Троицкой церкви Села Троицкого

Михаила Иорданского

Прошение.

Вследствие крайней скудости моего материального положения я осмеливаюсь просить Вас, Ваше Преосвященство, перевести меня в Пеженгу Кологривского уезда.

Июля 25 дня 1906 года.

                                                       Буйского уезда Троицкой церкви села Троицкого

                                                     священник  Михаил Иорданский».

Село Троицкое находилось (и сейчас существует на юге Сусанинского района Костромской области) недалеко от родины самого дедушки (село Воскресенье на Кореге), и церкви Николаевской на Быстрых Галичского уезда, где священником же служил всю жизнь его дед Иоанн Данилович Иорданский (1806-1858). Пеженга же находилась на самой северо-восточной границе с нынешней Вологодской областью, в глухих местах бескрайнего Кологривского леса.

Почему именно в Пеженгу, такую даль, просил перевести его мой дедушка?

В Кологриве в те годы благочинным протоиереем служил очень известный и уважаемый человек, Феоктист Иоаннович Иорданский (1821-1914). Доподлинно неизвестно, документального подтверждения пока получить не удалось, но вполне возможно, что приходился он моему молодому дедушке родственником, потому, видимо, и просился дедушка под его покровительство.

А может быть, просто потому, что в Успенской церкви села Пеженги объявилась в то время штатная священническая вакансия:

Так или иначе, 7августа 1906 года священник Михаил Сергеев Иорданский был перемещен к Успенской церкви села Пеженга Кологривского уезда, и прослужил он в этой церкви до сентября 1909 года. Здесь, в молодой семье отца Михаила, родились два сына: Анатолий – в 1907 году, мой будущий папа, Валентин – в 1909, умерший в возрасте 4-х лет.

Павел Константинов Сперанский1870 г.р., псаломщик Успенской церкви села Пеженга, крестный отец Анатолия Иорданского.

Фото священника Михаила Иорданского и матушки Елены в пору их жизни в Пеженге.

Как им жилось в Пеженге, мне совершенно неизвестно. А ведь могла бы я в свое время порасспрашивать бабушку, она на склоне лет жила у нас, в семье своего сына, родившегося в Пеженге. Но понимание невозвратности и ценности всего того, что было в жизни предков, приходит к нам, как правило, с опозданием… Папа же, в бытность студентом Ярославского Педагогического института, летом 1929 года в рамках студенческой диалектологической практики ездил на свою малую родину для описания говора местных жителей. Отчет об этой поездке даже был опубликован в центральном научном издании:

На склоне своих лет я увлеклась задачей установления происхождения священнического рода наших Иорданских. Заинтересовалась в частности историей села Пеженга с приходской церковью Успения Пресвятой Богородицы.

 

 

Названием Пеженга объединялись семь деревень Кологривского уезда Костромской губернии – Забелино, Синяково, Талица (Уродово), Лом, Таширово, Тимово, Токарево – и несколько хуторов, заселенных бежавшими на дальние заимки крепостными

Время постройки первого храма в Пеженге неизвестно, однако, в 1645 году существующая в селе Забелино церковь уже считается обветшалой, и в 1707 году на том же погосте вместо старой строят новую, деревянную же, церковь. В 1836 году появилась на Пеженге каменная Успенская церковь, описание которой приводится в Книге Иоанна Беляева Статистическое описание соборов и церквей Костромской губернии, 1863,

в 2-х томах , I – стр 1-202, II – стр.203-358:

 

Еще в середине прошлого, XX века на Пеженге было 7 больших деревень и несколько хуторов, жило около 2 тысяч человек. К настоящему времени все семь пеженгских деревень исчезли с лица земли, остались безлюдные заброшенные дома. Местность стала называться «Урочище Пеженга», и лишь одинокая полуразрушенная Успенская церковь продолжает стоять среди бесконечных кологривских просторов (одно из толкований слова урочище — это место, где когда-то жили люди, но по разным причинам покинули его).

Руины Храма Успения Пресвятой Богородицы села Пеженга. Фото 2007 года.

Как верно написал нынешний редактор газеты «Кологривский край» Тимганов Эмиль Кабирович, «невозможно понять историю России без учета огромной роли, которую на протяжении столетий играла православная церковь. Вся жизнь человека, будь то простой крестьянин или наделенный неограниченной властью царь, была тесно связана с храмом. Рождение ребенка, заключение брака, смерть, раскаяние в совершенных грехах или просто желание приобщиться к прекрасному – неизбежно приводили человека под своды церкви, где он находил умиротворение и душевный покой, забывая о трудностях мирской жизни и серых буднях, наполненных тяжелым трудом». Поэтому мне хочется в заключении своей заметки привести имена тех священно и церковно служителей, что были связаны с Храмом Успения Пресвятой Богородицы села Пеженга. Имена эти скрупулезно по документам ГАКО подобрала Г.В. Брезгина, человек с высшим техническим образованием, бесконечно увлеченная историей костромского духовенства. Вдруг кто-то из читателей увидит знакомую фамилию и заинтересуется историей своей семьи, узнает или вспомнит своих предков, без которых он не появился бы на этот свет…

Успенская церковь села Пеженга.

1)1813 год причт:

-священник Иоанн Аврамов, 35 лет, поведения не худого

-дьячок Иосиф Варгасов, 22 лет, поведения не худого

-пономарь Василий Ларионов, 18 лет, поведения похвального

2) Ревизская сказка

1815 г. ноября — дня Солигаличского духовного правления Кологривской округи

Села Пеженги Успенской церкви о штатных и заштатных священнослужителях,

женах их и детях обоего пола

 

1.Священник Иоанн Аврамов37 летУ него дети:-Дионисий 17 лет, находится при отце-Василий 11 лет-Алфей 8 лет-Федор 3 лет2.Дьячек Авраам Павлов

В предыдущую ревизию (1811 года)

55 лет. Умер в 1815 году. У него дети:

Иосиф 23 лет. Произведен

действительным дьячком на место

означенного отца своего

Андроник 15 лет. Находится при брате

праздным

Флегон 7 лет

Иоанн 1 года -сын дьячка Иосифа

 

3.Пономарь Василий Ларионов 20 лет

Сын его Алексей 1 года

 

 

1.Священника Иоанна Аврамова жена МарьяКондратьева 39 лет. Дочери их:-Надежда 6 лет-Флена 6 лет-Текуса 1 год2.Заштатного дьячка Авраама Павлова жена

Анна Купреянова 52 лет. Дочери их:

-Евдокея 22 лет

-Ирина 19 лет

-Аграфена 11 лет

 

Дьячка Иосифа Аврамова жена

Марфа Никифорова 24 лет

 

 

 

3.Пономаря Василия Ларионова жена

Наталья Тимофеева 21 года

3) 1843 год — священник Флёров Василий Васильевич 23 лет

 

 

4) 1848 год, причт:

-священник Михаил Николаевский

-дьячок Григорий Постников

-пономарь Дионисий Иванов

— его сын Арсений Успенский в 1849 году 9 лет обучался в 1 классе Солигаличского

Уездного Духовного Училища; в 1856 году окончил СУДУ; в 1857 году

обучался в КДС, выбыл в епархиальное Ведомство

-его сын Кесарий Успенский в 1858 году окончил СУДУ, выбыл в епархиальное

Ведомство

 

5) 1861-1866 годы:

-священник Георгий Рождественский

-его сын Павел Рождественский в 1866 году 16 лет, в 1866 году окончил

СУДУи переведен в КДС

 

6) 1871 год — священник Рождественский Георгий Тихонович

 

 

7)1890 год:

— священник Колибрин Алексей

— псаломщик Успенский Кесарий Дионисьевич

— псаломщик Густов Вениамин Сергеевич

 

8) Позднее:

Священники Несмеянов Василий Дмитриевич с 1896 по 1903

Муравьев Петр Дмитриевич с 1903 по 1906

Иорданский Михаил Сергеевич с 1906 по 1909

Розов Феодор с 1909 по 1912

Троицкий Павел с 1912

Соболев Иоанн с 1913 по 1917

Диаконы Воскресенский Феодосий Павлович с 1870 по 1872

 

Псаломщики Сперанский Павел Константинович с 1897 по 1912

Веселков Григорий с 1912 по 1915

Кандидов А. в 1916

 

Решма.

Я родилась в 1938 году в старинном селе Решма, расположенном в 25 км от Кинешмы вниз по течению на правом берегу Волги. В 1935-1940 годах мама моя Крылова Людмила Николаевна (1907-1989) работала учительницей математики в Решемской школе. На каком-то учительском совещании она познакомилась с Иорданским Анатолием Михайловичем (1907-1974), в то время учителем словесности Беляевской школы того же Кинешемского района.
Довоенная Решма. Фото 1938 года.

Стали встречаться. Свидания назначали на полпути между Решмой и Кинешмой, потом шли в Кинешму, где ночевали у двоюродной сестры маминого отца, кинешемской учительницы Олимпиады Ивановны Николаевской (1886-1974). Ее домик со светелкой находился недалеко от элеватора, хорошо был виден с Волги, (после Войны, приезжая в Кинешму, родители посещали тетю Липу, вместе с нами, тремя своими детьми.

Довоенная Решма. Фото 1938 года.

Постепенно воды Большой Волги подмыли берег и смыли домик этот с лица земли). Воскресенье гуляли по Кинешме и снова расходились на неделю по своим селам. Как-то наблюдали на кинешемском бульваре съемки фильма «Бесприданница»  с Алисовой в главной роли, (вариацию на тему  той же пьесы А.Н.Островского  спустя 50 лет снял Эльдар Рязанов). Никак не решались пожениться потому, что тогда кто-то из них должен был бы перейти из своей школы в школу супруга, а это каждый из двоих считал для себя неприемлемым.

Мама.

Папа. Фото 1935 года.

Неизвестно, чем бы закончились их встречи, но тут мой будущий папа неожиданно получил возможность продолжить свое образование. По социальному происхождению – сын священника, он долго не имел возможности даже окончить ВУЗ, реплика же Сталина «Сын за отца не отвечает»*, произнесенная им на каком-то политическом форуме, открыла перед папой желанную дорогу, и в декабре 1937 он поступил в аспирантуру Московского ИФЛИ по кафедре славяно-русского языкознания. В январе 1938 в зимние школьные каникулы моя мама приехала в Москву, где и был зарегистрирован брак моих родителей.


* И.В.Сталин, как известно, в юности учился в Духовной семинарии, видимо, хорошо знал Библию. Его фраза: «Сын за отца не отвечает» отражает содержание стихов 29 и 30 из главы 31 Книги Пророка Иеремия в Ветхом Завете:29. В те дни уже не будут говорить, что «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина»,

30. Но каждый будет умирать за свое собственное беззаконие; кто будет есть кислый виноград, у того на зубах и оскомина будет.

Или то же в главе 18 Книги Пророка Иезекиля: «Пословица, что от кислого винограда отцов у детей на зубах оскомина, не будет более употребляема. Праведник непременно будет жив. Сын не понесет вины отца, и отец – сына».

Три следующих года молодая семья по существу жила врозь: папа – в Москве, лишь на каникулы и праздники навещая семью; мама продолжала учительствовать в Решме, и семья ее все увеличивалась. В июле 1938 родилась я. С сентября 1937 три года у нее жил ее младший брат Вася, Василий Николаевич Крылов (1923-1942), старшеклассник Решемской школы. Полтора года у нее же жила младшая сестра папы, Иорданская Мария Михайловна (1922-2007), тоже старшеклассница Решемской школы, моя крестная (а крестил меня мой дедушка – отец Мани священник Иорданский М.С.). А еще пришлось взять няню, какую-то деревенскую старушку, для меня, – мама должна была работать и содержать всю свою большую семью. А своего-то жилья не было, снимала мама какую-то часть дома у своей же коллеги, местной учительницы Ивановой Марии Павловны (1897-1977) на той самой улице, что изображена на фотографии Решмы. Мама рассказывала, как она, привычно сидя за проверкой школьных тетрадей при свете керосиновой лампы, иногда, бросала взгляд в окно, на Волгу, и наблюдала за пароходами, что, казалось, яркими лебедями плыли куда-то вдаль, в праздник, мимо их такой будничной простой жизни. Улицу эту впоследствии скрыли воды Горьковского моря, жителей переселили вверх.

Вот как раньше жили, помогая родным людям и получить образование, и вообще, всячески поддерживая родных. Родственные узы были еще крепки в людях, родство кровное почиталось высшей близостью людей, родные люди – это были самые близкие люди.

Я, Таня, 14 сентября 1940 года. Кинешма.

С крестной тетей Маней Иорданской 13 июня 1941.Уфа.

Я подрастала. Папа в Москве купил мне матросский костюмчик, (это был пик модной довоенной детской одежды) и, говорят, называл меня «мой милый матросик». Вася, озорной мальчишка, доставлявший немало хлопот своей сестре – строгой учительнице, особенно строгой к нему, своему брату, своему ученику, чтобы не сказали, что она делает ему поблажки, учил меня говорить предвоенные слова «штык», «бомба», носил меня на ручках – я всего этого не помню, конечно, мне рассказывали…

Летом 1940 года Вася окончил Решемскую школу и поступил учиться в Ленинград в лесотехническую академию. В декабре 1940 года закончилась папина аспирантура, он защитил кандидатскую диссертацию и получил назначение на работу в далекую Уфу, куда вся наша семья – папа, мама, я и Маня – и отправилась под самый новый 1941 год. На этом на долгие годы прервалась моя связь с Решмой, моей родиной.

После Войны и из Уфы, где наша семья жила до 1952 года, и из Владимира, где наши родители прожили всю свою оставшуюся жизнь, мы неоднократно, практически каждый год, навещали родные места средней полосы России, бывали и в Решме. Но в свои молодые годы я как-то не чувствовала, что Решма – это моя Родина, что я здесь родилась, что я родом из этих мест. Чувство Решмы-Родины пришло ко мне в совсем уже зрелые годы, когда я вообще стала не только понимать, но и чувствовать какую-то необъяснимую генетическую привязанность к местам, связанным с жизнью в них моих кровных предков, да и сама жизнь моих Родных мне стала как-то очень небезразлична и интересна. Это в школьные годы я расстраивала маму высказываниями типа: «Что мне какая-то двоюродная сестра, девочки из моего класса мне гораздо ближе и роднее».

Вася Крылов, тот мальчик, что когда-то носил меня на ручках, мой дядя Вася, отучившись год в Ленинграде, после первого курса ушел на фронт в самом начале Войны, и через полтора года 19-летним пареньком погиб в битве под Сталинградом в декабре 1942 года. Мама наша знала о гибели Васи и о том, что похоронен он в братской могиле городка Суровикино. Она со свойственной ей активностью как-то написала письмо в этот городок, адресовав его почтальонам почтового отделения, послала им сколько-то денег с просьбой помянуть Васю. Совершенно незнакомые люди просьбу мамину выполнили, своим коллективом помянули и Васю, и всех нашедших покой в братской могиле, и написали маме, что на обелиске среди всех имен значится и Крылов В.Н. Но все это мы от мамы знали только устно, как предание.

В мае 2001 года, в год 60-летия со дня начала ВОВ, я решила написать письмо в Волгоград на Мамаев Курган в Мемориальный комплекс Сталинградской битвы с просьбой прислать мне, если таковые имеются, хоть какие-нибудь документы о судьбе Крылова В.Н., и мне пришел ответ буквально через две недели. Я привожу здесь ксерокопии и письма, и страницы из «Книги памяти» Ивановской области, и карточки индивидуального учета, хранящейся в картотеке дирекции памятника-ансамбля «Героям Сталинградской битвы».

Крылов

Дружкова

Крылов

Летом 2001 года мой сын Толя на своей «девятке» возил нас, всех троих детей Иорданских, – и меня, и Мишу, и Ольгу – в Карелию, где в окружении своих детей и внуков жил и готовился отметить свое 85-летие наш единственный из оставшихся в живых дядей Крыловых, Сергей Николаевич Крылов 1916 г.р., родной брат Васи. Мы вручили дяде Сереже приведенные выше документы о Васе…

В мае этого же 2001 года в очередном номере газеты «Нижегородский рабочий» появилась статья, скан которой я здесь привожу.

Я решила написать в Решму краеведу Маргарите Сорокиной (как написано в статье). Послала ей вырезку из газеты с этой статьей, где фигурирует и ее имя, и спросила, нет ли на упомянутом в статье памятнике землякам, погибшим в ВОВ, имени и моего дяди Крылова В.Н., выпускника Решемской школы 1940 года. Обмолвилась я в своем письме и о том, что сама родилась в Решме, что мама моя была учительницей Решемской школы. Довольно быстро получила от нее ответ, что упоминания о Крылове В.Н. на их памятнике нет, потому что он призывался в армию не из Решмы. В своем письме М.И. Сорокина просила меня прислать для школьного музея все, что мне известно о Крылове В.Н. и моей маме Крыловой Л.Н., в школьном музее, мол, ничего нет о них.

Село Решма. Крылова Л.Н

Я посла по одной большой (увеличила каждую до размера А-4) фотографии Васи и мамы в пору ее работы в Решме и биографии их.

В июле 2003, в год моего 65-летия, Миша на своей «Оке» возил обеих своих сестриц – меня и Ольгу – на мою родину, в Решму. Подошли к местной больнице, она же роддом. Узнали, что недавно, в 2000 году умерла старая акушерка Наталья Петровна ~1904 г.р., которая принимала в Решме роды весь XX век, а значит и меня. Посоветовали нам поговорить с одной «очень старой женщиной, тоже долгие годы работавшей в этом роддоме», оказалось, однако, что эта женщина моложе меня !

Сорокину М.И. мы дома не застали, она ушла за ягодами. Зато вышли как-то на пенсионерку-учительницу Решемской школы Соловьеву Нину Евгеньевну 1920 г.р. (она в Решме «только» с 1956 года), с ее помощью нам открыли школьный музей, в котором мы нашли и мои скромные послания от 2001 года. И мне захотелось пополнить музей большим числом маминых фотографий, чтобы память о маминых годах работы в этой школе не стерлась временем.

Из музейных стендов мы узнали немного об истории села Решма:

В этом роддоме я родилась

В 6-ом — 9-ом веках на территории нынешней Решмы жило славянское племя кривичей. В конце 14-ого века насельником Печерского монастыря в Нижнем Новгороде Макарием в Решме был основан монастырь, разрушенный революционерами 1917 года (после Решемского монастыря он основал еще два монастыря, Макарьевский на Волге и Макарьевский на Унже). В уцелевшую часть развалин монастыря в 1936 году переехала средняя школа, до того времени помещавшаяся в деревянном здании; сейчас от старой деревянной школы сохранился лишь кирпичный фундамент высотой в несколько сантиметров. Наша мама работала учительницей и в деревянном здании школы, и в монастырском.

В 1609 – 1612 годах жители Решмы под предводительством Григория Лапши участвовали в борьбе против польских захватчиков.

В 1688 году царевна Софья подарила Решму вместе с людьми князю Голицину.

При Петре 1 крестьяне были отписаны в государственное имущество.

Узнали мы и что школа Решемская очень старая:

Здесь, в центре России родной и сердечной,

Где Нечерноземьем наш край знаменит,

В старинном селе, называемом Решмой,

Столетняя школа над Волгой стоит.

(Из стихотворения ученика Решемской школы к 100-летнему юбилею школы в 1984 году)

Если бы мы знали это раньше, мы могли бы еще свозить маму на 100-летие школы! Увы!

Село Решма. Набережная реки Волги.

Когда-то, в 1933 году, еще будучи учительницей в Шилекше, наша мама получила путевку в дом отдыха «Решма», что размещался тоже где-то в этих местах.

путёвка Крыловой
путевка в дом отдыха «Решма»
Мама на лестнице Решемского дома отдыха. Лето 1933

Покинув Решму с чувством какой-то ностальгии, мы заехали посмотреть на сильно рекламируемый сейчас санаторий «Решма», что находится на 21-ом км от Кинешмы (а Решма – на 25-ом). Современный санаторий – огромен, отдыхающие передвигаются по его территории на велосипедах – так разбросаны разные корпуса и службы. До Волги мы добрались и искупались, но очень утомительна дорога на пляж и обратно (машину нашу пришлось оставить за территорией, въезд запрещен). Говорят, что у санатория «все свое»: и стадо мясо-молочное, и круглогодичные теплицы-парники с овощами, и обслуживающий персонал живет кучно в специально построенных благоустроенных домах вне территории санатория, и медицинским оборудованием он оснащен первоклассным, и отдельно стоят маленькие кухни грибо-варни, грибо-сушилки и рыбо-варни для отдыхающих с газовыми и электрическими плитами и т.д., и т.п. Понятно, почему он такой дорогой.По приезде домой я приготовила и отослала для Решемского школьного музея всё, что сумела выбрать из семейных альбомов, созданных еще мамой – 9 фотографий и расширенные биографии мамы и Васи. Вот, к примеру, две из них: на первой– выпуск 7-ого класса в 1935/36 учебном году. В центре фотографии, рядом с мамой, – директор школы Беккер Николай Всеволодович и учительница Ваняшова, ставшая после Войны собственным корреспондентом газеты «Правда». На второй – Васин 10-ый класс

 

Решма. Школа. 1 ноября 1939 года. Вася сидит левым крайним в нижнем, третьем сверху, ряду.

 

Осенью получила письмо от какого-то мальчика Борисова Паши:

Послала я ему ответ с вложением все той же единственной имеющейся у нас фотографии Васи, сделала нужного им размера.

В июне 2004 я вдруг получаю письмо от М.И.Сорокиной с приглашением на празднование 120-летия школы и просьбой дать объявление в нижегородской печати о предстоящем юбилее школы. С моей подачи в газете «Из рук в руки» от 9 июня 2004 было напечатано объявление:

Приглашает своих выпускников на встречу, посвященную 120-летию школы 26 июня 2004 года средняя школа села Решма Ивановской области

Миша и Ольга не смогли съездить, а меня мой Толя обыденкой свозил в Решму. И я, и даже Толя остались в восторге от мероприятия. С такой теплотой все было организовано, столько приехало выпускников разных лет из очень многих близких и далеких мест страны, такие задушевные слова благодарности родной школе и ее учителям звучали в зале, чувствовалась атмосфера искренности, и такие интересные и умные люди вышли из стен Решемской школы, что просто диву даешься. Я тоже выступила перед земляками с кратким рассказом о маме, о Васе, о себе…Да, в глубинке Россия еще сохранилась.

Наконец, совсем недавнее, наверное, мое последнее посещение Решмы. Получаю письмо:

На этот раз Миша, помня мои восторженные рассказы о предыдущем юбилее Решемской школы, с воодушевлением принял решение съездить на этот юбилей.

Я заранее подготовила целый пакет фотографий, снабдив их все неотрывными подписями, и расширенные биографии мамы и Васи, перенесла всю информацию на диск, чтобы оставить в школе и электронный вариант документов, отражающих моменты довоенной Истории Школы, 1935-1940 годы, участниками которых были и наши Родные. Миша купил хорошую флэшку, намереваясь сделать юбилейный подарок маминой школе с намеком на то, чтобы нынешнее поколение Решемской школы запечатлело в недрах могучей памяти флэшки всю известную к настоящему времени Историю Школы.

Рано утром на новой Мишиной иномарке мы вдвоем отправились в путешествие. Погода чудесная, субботнее утро – дорога машинами не забита, 235 км проехали за три с половиной часа (останавливались еще на «перекусы» в пути). К назначенному времени въехали во двор школы. Зарегистрировались в журнале учета прибывших гостей, получили по памятному календарику с фотографией школы.

Меня узнали и директор школы Жукова Валентина Рудольфовна (про Мишу спросила: «Это Ваш сын?», помня, что именно сын привозил меня в прошлый раз), и та старая учительница Соловьева Нина Евгеньевна, что шесть лет назад показывала нам школьный музей (с палочкой, но все еще и улыбчивая, и общительная, жизнерадостная – ветеран школы), и краевед, тоже бывшая учительница школы Маргарита Ивановна Сорокина, и глава администрации поселения Решма (таково официальное название) Николай Александрович Лебедев, с которым в прошлую нашу встречу я познакомилась, сидя рядом в президиуме того собрания. В прошлый раз я озадачила его вопросом, где в окрестностях Решмы находится интересующее нас село Николо Эз, не можем, мол, найти его на карте. Тогда он о таком селе ничего не слышал, а к нынешней нашей встрече он все разузнал и подробно рассказал нам, как туда добраться, что мы и сделали вечером этого же дня, но об этом отдельный интересный рассказ, не сейчас.

Лебедев Н.А. в своем приветствии сказал, что администрация Решмы заблаговременно сделала Родной школе подарок – произвела капитальный ремонт актового зала, в котором и происходит нынешняя встреча Друзей, (пять лет назад мы сидели в этом же зале, посредине которого стояло корыто, куда капала дождевая вода сквозь дырявую крышу…). С приветствиями Школе и ее учителям и выпускникам выступали и дарили ценные подарки представители Кинешемской администрации и РОНО. Неожиданной для нас оказалась информация о том, что школа-то очень маленькая: во всех десяти классах всего около 90 учеников! Выпускников школы в этом году всего пять человек, трое из них – медалисты!

Организаторы подготовили чудесный сценарий проведения мероприятия, в котором перемежались и речи с подарками приехавшего из Кинешмы районного начальства, и воспоминания бывших учеников, и выступления участников школьной самодеятельности. Незабываемы по красоте исполнения и костюмам танцы «Одуванчик» и «Чудесное настроение» двух девочек среднего школьного возраста; неописуемо вдохновенно, голосом собственной души, читал стихи Есенина высокий, худой юноша-старшеклассник, дипломант какого-то конкурса чтецов; серьезно на фортепиано играл Рахманинова небольшой мальчик в очках, выглядевший юным Гарри Поттером; сильно, громко пела какая-то учительница, что-то пели квартетом нынешние выпускники – два мальчика и две девочки в школьных формах с классическими школьными фартуками – да всего не перечислишь, удивительно только, что все это чудесное действо происходило в такой глуши Богом забытого селенья. Одна из прежних выпускниц Школы Алевтина Большакова читала свои стихи о Решме, о воспоминаниях своего Решемского детства. Она привезла в подарок учителям книгу своих стихов «Родные просторы», только что изданную в Кинешме. Мы с Мишей в фойе купили и себе по книжечке, получив у автора по автографу.

Выступали выпускники самых разных лет, самой старшей оказалась выпускница 1943 года! Она, на вид обыкновенная деревенская старушка, с места, т.е. не поднимаясь на сцену, произнесла связную культурную речь, оценив роль Школы в ее жизни, и с благодарностью вспоминала своих учителей. Мы с Мишей сидели во втором ряду и как-то не заметили, когда она исчезла из зала (сказали потом, что ее увезли домой, она не из Решмы), а мы с Мишей хотели с ней поговорить: она, ведь, могла быть ученицей нашей мамы в 5-7 классах…Одна из тоже давних выпускниц сказала в заключение своей речи: «Неправда, что наша школа средняя. Она лучшая!».

Собрание, конечно, было очень длинным, но не утомительным даже в зале без кондиционера. Столько было высказано теплых, задушевных, искренних слов благодарности Школе, и такой неподдельной была радость от встречи с Прошлым, что просто растворяешься в этой атмосфере доброжелательности и любви людей друг к другу. Мы с Мишей, как и Толя в прошлый раз, пропитались этим положительным настроем, подзарядились Добром и Радостью.

У Миши тоже было желание выступить (мы с ним обговорили этот момент), но мы как-то никому не сказали об этом заранее, а по ходу дела вклиниться в сценарий не удалось. По окончании торжественной части мы подошли к директору, персонально ей Миша высказал теплые слова, подарили мы и флэшку, и диск, и распечатки всех документов с диска. Подошла учительница, ведущая мероприятия, извинялась, что в суматохе не сумела предоставить нам слово. Нас пригласили на банкет для очень узкого круга лиц – одни только учителя. Мы не очень возражали, и поели, и выпили (я, Миша-то за рулем), недолго посидели с ними. Я в конце не выдержала и зачитала, как тост, свой спич, заготовленный еще дома в качестве первой страницы к материалам, записанным на диске:

Дорогие решемцы!

 Ваши исконно русские края на берегах великой Волги бесконечно дороги нам необъяснимой генетической памятью:

здесь, в Решме, ещё до Войны работала в Вашей Школе учительницей математики наша мама, Крылова Людмила Николаевна (1907 – 1989);

здесь, в Решме, познакомилась она с нашим будущим папой, тогда школьным учителем словесности, впоследствии известным учёным языковедом-славистом Иорданским Анатолием Михайловичем (1907 – 1974);

здесь, в Решме, в 1938 году родилась их старшая дочь Татьяна;

здесь, в окрестностях Решмы и Кинешмы, жили наши тёти и дяди, живут двоюродные сестры и братья, представители огромной семьи Крыловых – одиннадцать детей было у наших бабушки и дедушки, Клавдии Александровны и Николая Васильевича, живших в первой половине XX века в 25 км от Решмы, селе Зобнино Лухского района.

Слава Богу, в последнее время постепенно возвращается к русским людям желание знать, помнить и, не стесняясь, ведать людям историю своей семьи, своих предков. Да не порвется связь времён!

 

Мы хотим внести свою маленькую лепту в поддержание истории Решемской школы. Не каждая школа может гордиться таким почтенным возрастом, как Ваша. Не каждая школа так почитает свою историю, как Ваша. Нам очень приятно сознавать, что наша мама работала именно в Такой школе. Мамы давно нет с нами, мы уже отметили 100-летие со дня её рождения. Просматривая семейные альбомы, любовно собранные мамой, ещё и ещё раз перечитывая её письма к нам, детям, мы выбрали фотографии и крупицы скупых воспоминаний мамы о своей молодости, о поре её работы в Решме, и посылаем Вам наши скромные находки. Но именно так, из крупиц, и складывается История.

Благодарим Вас за удовольствие и честь принятия участия в торжественном праздновании 125-летия школы.

 

Июль 2009. Дети, внуки, правнуки Решемской учительницы

Людмилы Николаевны Крыловой-Иорданской :

Дочь Татьяна Анатольевна Дружкова, 1938 г.р., к.ф.-м.н. доцент Нижегородского

госуниверситета им. Н.И.Лобачевского

Сын Михаил Анатольевич Иорданский, 1942 г.р., д.ф.-м.н. профессор зав. Кафедрой

информатики Нижегородского педуниверситета

Дочь Ольга Анатольевна Иорданская, 1948 г.р., научный сотрудник Владимирского

НИИСС

Четыре внука, четыре правнука, одна правнучка.

Я думаю, что любовь к Родине – это сгусток частиц душ, что оставили в родных краях предки, особенно, если они не «шарахались» по всему миру, а жили оседло, перемещаясь лишь внутри ε-окрестности. Наверное, душа – это материальная субстанция, и она не умирает со смертью человека, она остается, соединяясь с душами родных людей и образуя то, что мы называем генетической памятью, любовью к Родному, к Родине…

Лето 2009. Татьяна Дружкова

Иорданские и Чичаговы

Когда-то, в детстве, я не чувствовала и не признавала кровного родства, девочки-подружки были мне гораздо роднее далеких двоюродных сестер. С возрастом у меня появилась какая-то необъяснимая любовь к никогда невиданным мною прадедам и пращурам, мне стало совершенно необходимо знать все об их  жизни. С помощью Костромского архива и многих отзывчивых и гостеприимных костромских людей я докапывалась до фактов биографий своих предков, бережно коллекционировала сканы с полуобгоревших документов. Для детей, внуков и племянников написала подробные книги о жизни родных наших людей, некогда живших в Костромской глубинке, благодаря которым все мы и появились на этот свет. Мне дороги любые крупицы знаний о том, что было.
Фамилии Иорданских и Чичаговых очень распространены в Костромских краях, и, быть может, мой рассказ всколыхнет в чьих-то душах интерес к своим корням, и не прервется связь времен…

Фамилию Чичаговы я слышала с самого детства, она часто упоминалась в разговорах родителей: «Вася Чичагов», «Вася Чичагов». Сначала я считала, что говорят они о каком-то родственнике, и лишь со временем узнала, что Вася Чичагов – это друг моего папы еще с давних школьных лет …

Папа мой, Анатолий Михайлович Иорданский (1907–1974), родился в селе Пеженга Кологривского уезда Костромской губернии, где в то время в местной Успенской церкви служил его отец, священник Михаил Сергеевич Иорданский (1880–1945). За долгие годы дедушке приходилось не раз менять места службы, пока наконец в 1912 году его не переместили (священником же) к Николаевской церкви в селе Новом, что в Телякове Галичского уезда – через дорогу от Сумароковского монастыря, где дедушка и завершил свой жизненный путь. Папа же в своем селе Ново-Телякове к 1917 году закончил 3-х классную начальную школу и для дальнейшего образования был определен в гимназию города Галича (40 км от Сумарокова). Однако революция не дала возможности пройти полный гимназический курс, он проучился в Галиче только один год: гимназию закрыли, учеников распустили по домам. В Галиче папа, тогда 10-летний мальчик, живший на квартире у местного помещика Глинки, наблюдал, как революционная молодежь громила местный спиртовый завод, как растекавшийся потоками спирт мужики лакали прямо из луж, лёжа, и тут же засыпали.

На следующий, 1918/19, учебный год определили папу в Молвитинскую НСШ – Неполную Среднюю Школу – поближе к дому, в село Молвитино (с 1939 года – Сусанино), что в 12 км от Сумарокова. Все пять лет учебы в Молвитине папа жил на квартире в семье купца Константина Александровича Чичагова (~1862-1927) и его супруги Марии Петровны (у Чичаговых же позже, тоже во время учебы в Молвитинской НСШ, жили и две папины сестры, Ольга (1913-1991) и Вера (1915-1989)). В семье Чичаговых было два сына – Василий (1906-1955), Константин 1916 г.р., и две дочери – Мария (1910г.р.) и Лиза (1914г.р.). Старший сын Чичаговых, папин одноклассник Вася Чичагов и стал другом-товарищем папы на всю недолгую Васину жизнь.

В 1923 году сразу по окончании средней школы в Молвитине, Вася поступил в Ярославский педагогический институт, окончил его, затем – аспирантура Московского университета. Защитил диссертацию и в кратчайшие сроки, еще до войны стал доцентом филологического факультета МГУ и МИФЛИ, известным языковедом и педагогом. Васе счастливым образом удалось избежать репрессии, неминуемо должной было обрушиться на него, как сына купца: хороший человек двадцатипятитысячник из Буя, определенный на постой к Чичаговым, дал справку, что Вася – сын крестьянина.

Папа наш по окончании в 1923 году средней школы в Молвитине вынужден был зарабатывать трудовой стаж («сын священника – нетрудовой элемент»), работал лесником в Костомском лесничестве, избачем в Сумарокове. В 1926 году он получил возможность поступить в Ярославский педагогический институт, где уже почти заканчивал учебу Вася Чичагов. Учился папа увлеченно, лелея мечту стать учителем словесности, начал заниматься и научной работой (будучи студентом, опубликовал свою первую научную статью в сборнике Отчетов о деятельности АН СССР за 1929 год по изучению говоров Пеженгского сельсовета Кологривского района – своей родины). В 1929 году, известном из истории как «год великого перелома», папу, студента уже третьего курса, исключили из ВУЗа по социальному происхождению. Вместе с другими «лишенцами» (так называли в СССР до принятия Конституции 1936 года людей, лишенных избирательных и других гражданских прав в связи с принадлежностью к эксплуататорскому классу) его послали «на исправление» рабочим-каменщиком на строительство железнодорожного моста в Костроме. В 1931 году папе удалось получить разрешение на работу учителем начальной сельской школы (волны репрессий временами затухали) и вновь поступить в Ярославский пединститут, но только снова на первый курс и только на заочное отделение. Все это наш будущий папочка выдержал и в 1936 году получил высшее образование и возможность работать теперь уже учителем русского языка и литературы в средней школе, понимая при этом, что дальнейшее восхождение к вершинам любимой науки для него закрыто по социальному происхождению. Но тут на каком-то партийном форуме в Москве тов. Сталин произнес реплику: «Сын за отца не отвечает!»*, и папа в декабре 1937 года поступил в аспирантуру в знаменитый МИФЛИ – Московский Институт Философии, Литературы, Истории – на кафедру славяно-русского языкознания, которую возглавлял член-корреспондент АН СССР профессор Дмитрий Николаевич Ушаков (1873-1942), редактор и один из составителей широко известного «Толкового Словаря Русского языка». Научным руководителем стал выдающийся славист, член-корреспондент АН СССР профессор Афанасий Матвеевич Селищев (1886-1942). В эти аспирантские годы в Москве папа снова тесно общался со своим другом юности, теперь уже Василием Константиновичем Чичаговым. Их сближали общие интересы, филологический склад ума, любовь к родным краям, горячее стремление к глубокому проникновению в тайны родного языка. В декабре 1940 года папа закончил обучение в аспирантуре, защитил кандидатскую диссертацию и получил назначение на работу в Уфу, в Башкирский пединститут на кафедру русского языка. В 1952 году он перевелся во Владимирский пединститут, где и проработал в должности профессора заведующего кафедрой русского языка до 1974 года, последнего года своей жизни. Живя во Владимире, папа часто ездил в Москву по различным научным и педагогическим делам и неизменно встречался там с Васей Чичаговым. Жизнь В.К.Чичагова трагически оборвалась в 1955 году из-за неудачно проведенной операции на желудке. Раннюю смерть своего очень давнего товарища и друга папа остро переживал как большое личное горе.

Прошло полвека. Фамилия Чичаговы так и осталась бы как одно из воспоминаний детских лет, как нечаянно оставшийся в памяти кусочек из того далекого времени…Мы, все трое детей Анатолия Михайловича Иорданского, получили высшее образование. Я по окончании мехмата Нижегородского университета по сию пору работаю в должности доцента родного факультета; Миша – профессор, зав. кафедрой Нижегородского педагогического университета; Ольга – инженер во Владимире. У нас дети, внуки. Давно уже нет с нами наших родителей…И вот, почти через пятьдесят лет, фамилия Чичагов вдруг снова всплыла в нашей жизни.

Летом 2007 года мы с младшим братом Мишей 1942 г.р. в ознаменование 100-летия со дня рождения нашего папы совершили давно вынашиваемое невероятно интересное путешествие в очень глухой район Костромской области, урочище Пеженга* Кологривского района, на родину папы, посетили и другие генетически родные нам края, где жили когда-то наши деды, прадеды и пра-прадеды. Были и в селе Сусанино (бывшее Молвитино). Вглядывались в дали, изображенные на полотне А.К.Саврасова «Грачи прилетели», написанном в 1871 году, почти с той же точки, с какой видел их художник. Прошло более ста лет с момента, запечатленного на картине, а пейзаж вполне узнаваем.

В местном краеведческом музее наше внимание привлекла визитная карточка Чичагова Валерия Павловича 1933 г.р., уроженца с. Молвитина, ныне проживающего в Москве, доктора географических наук, сотрудника Института географии РАН, с указанием его московского адреса и телефонов. По возвращении домой я написала ему письмо с вопросами о том, кем он приходится В.К.Чичагову, нет ли у него каких старинных фотографий мне интересных и т.д.

В сентябре 2007 мы все трое детей наших папы и мамы – я, Миша и Ольга, собрались во Владимире на квартире у Ольги. Нас пригласил Владимирский университет на международную конференцию славистов, посвященную 100-летию профессора Анатолия Михайловича Иорданского, нашего папы.
Вечером в день открытия конференции сидим мы семейным застольем у Ольги, и вдруг звонит мой мобильный телефон – это из Москвы Валерий Павлович Чичагов! Он получил моё письмо и сообщает совершенно невероятную вещь: в Москве жива-здорова вдова Василия Константиновича Чичагова, продиктовал мне её адрес и телефон. А мы ничего не знали о личной жизни «Васи», была ли у него жена, дети. Вася Чичагов – это фамилия из нашего детства!

Вернувшись в Нижний Новгород, я позвонила Оксане Герасимовне Гецовой 1925 г.р., так зовут вдову В.К.Чичагова. Она вышла замуж за В.К.Чичагова в 1948 году, будучи его студенткой. Сейчас она доцент кафедры русского языка филологического факультета МГУ, еще работает. В Москве же живет их единственный сын, Иван Васильевич Чичагов. Договорились, что я при первой же возможности съезжу в Москву познакомиться с ней лично, обменяться редкими фотографиями, поговорить.

В декабре 2007 я обыденкой ездила в Москву, специально, чтобы познакомиться с Оксаной Герасимовной. Она на 13 лет старше меня, а выглядит прекрасно, правда, худенькая, маленькая, но с очень живыми глазами и речью. Живет недалеко от станции метро «Юго западная». Подарила она мне 12-ый номер журнала «Экспедиция» за 2004 год, красивый глянцевый журнал, где помещена большая статья о ней, с очень удачным портретом. В статье рассказывается о деле её жизни – словаре Архангельских говоров. Она хорошо помнит нашего папу, несколько раз он, оказывается, бывал у них, когда приезжал в Москву, Мы этого ничего не знали, как-то видимо мимо нас-детей прошли разговоры папы и мамы о семейном положении Васи Чичагова. У меня была единственная фотокарточка Васи ~1935 года, я ее отсканировала и распечатала в фотографии, подарила Оксане Герасимовне, у нее такой не было.

Оксана Герасимовна Гецова

Следующий раз я повидалась с Оксаной Герасимовной в июле 2008, когда плавала по маршруту «Н.Н. – Москва – Н.Н.» на т/х «Афанасий Никитин». Она отыскала обещанную мне еще зимой книгу В.К.Чичагова «Из истории русских имен, отчеств и фамилий» / ГУ-ПИМП РСФСР, Москва, 1959, 127 с., которую сама же подготовила к печати после смерти автора книги. Она подарила мне эту книгу, сопроводив такой надписью: «Дорогой Татьяне Анатольевне на добрую память о незабвенных для нас Василии Константиновиче и Анатолии Михайловиче с уважением О.Гецова. 29.VII.08». В разговоре она вдруг упомянула, что в Нижнем Новгороде живет младший брат Васи, Константин! Дала мне его телефон.

По приезде домой я сразу же позвонила по указанному телефону. Мне ответил бодрым голосом Константин Константинович Чичагов 1916 г.р., младший брат Васи! На другой же день мы вдвоем с Мишей, закупив еды, поехали к нему, он живет на Автозаводе. Предварительно я распечатала для него имеющийся у меня выпуск журнала «Костромская Старина» № 13 за 1999 год, полностью посвященный Сусанинскому району Костромской области, в котором много упоминаний о Молвитинских шапошниках Чичаговых, и даже помещена фотография деда и дяди Константина Константиновича.

Несколько часов мы с Мишей пробыли в гостях у Константина Константиновича, получили большое удовольствие от разговора с таким мудрым человеком, живым воплощением интересующих нас моментов Истории XX-ого века. Он знал нашего папу!

Приведу здесь немного информации из журнала «Костромская старина» № 13, а также те сведения, что мы с Мишей почерпнули из разговора с Константином Константиновичем. Он невероятно хорошо выглядит, никак не на 92 года. Для встречи с нами сам сварил обед! Живет уже 5 лет один после смерти супруги. Необыкновенный старик. Да и стариком-то его не назовешь, подвижен, в ясном уме и твердой памяти, все помнит, невероятно!

Недостаточное количество плодородной земли было одной из причин, заставившей крестьян села Молвитино обратиться к шапочному промыслу. После 1861 года в Молвитинской волости появились шапочные мастерские, где широко использовался наемный труд. Шапочных мастерских, работавших круглый год, в Молвитине было 10.

Молвитинские купцы А.И.Чичагов В.А.Чичагов и московский купец Пуговкин на Нижегородской ярмарке. Фото М.Дмитриева 1890-е гг.

Крупным хозяином-шапочником был Чичагов Александр Иванович, в мастерской которого 10-12 мастеров, 6-7 мастериц, ученики. На Чичагова работало также 50 надомников, которые шили шапки из материала, полученного у хозяина. Шапки стоили от 40 коп. до 8 руб, картузы – от 25 коп. до 1 руб. 25 коп. (1895 год). Чичагов А.И. сырье привозил из Нижнего Новгорода и из Москвы. Готовые шапки продавал в Вологде, Архангельске, Устюге Великом, Нижнем Новгороде, где у Чичагова были свои лавки.
У А.И. Чичагова было не менее пяти сыновей. Трое из них продолжили занятие своего отца, тоже стали купцами-шапошниками – Алексей Александрович (~1864 г.р., был старовером, имел твердый характер; его в 20-ых годах 20 века сослали как нетрудовой элемент), Василий Александрович (~1860 г.р., тоже старовер) и Константин Александрович(~1862 -1927). Дома этих трех братьев Чичаговых в Молвитине стояли рядом по улице Свободы, вниз на юг от центральной Долгой улицы. Нижние этажи каменные, там располагалась мастерская, во втором этаже жили сами и пускали квартирантов. На домах какое-то время сохранялись таблички, еще дореволюционные, что это, мол, застрахованные дома наследников А.И. Чичагова.

Константин Александрович и его супруга Мария Петровна имели двух сыновей – Василий (1906), Константин(1916) и двух дочерей – Мария(1910), Елизавета(1914). До 1931 года семья жила в Молвитине, в доме № 4 по улице Свободы, где дети получали начальное и среднее образование в Молвитинской школе 2-ой ступени. Со временем советские власти стали притеснять владельцев частной собственности, даже нависала угроза раскулачивания и высылки в места не столь отдаленные. Однако, в 1927 году глава семьи умер, а оставшуюся семью спас хороший человек рабочий-двадцатипятитысячник, присланный в село из Буя и определенный на постой к Чичаговым. Мария Петровна с 15-летним младшим сыном Костей и дочерью Лизой покинули родное Молвитино, бросив свой дом, поехали жить в Ярославль, где учился в Пединституте старший сын Вася и жила старшая дочь Мария. Умерла Мария Петровна уже после Войны в Ярославле.

Старший их сын Василий Константинович (1906 – 1955) был другом школьных Молвитинских и студенческих Ярославских лет нашего папы Иорданского А.М. (1907 – 1974), о нем я написала выше.

Младший сын – Константин Константинович 1916 г.р. хорошо помнит нашего папу и сестер его, особенно Веру. В Ярославле он окончил Автомеханический техникум и в 1937 году получил направление в г. Горький на Автозавод. В Горьком окончил еще вечерний политехнический и проработал в литейном производстве Автозавода 45 лет! Женился (супруга К.К.умерла в 2003 году), в Горьком же родились два их сына:

старший сын – Александр Константинович (1945 – 2008) окончил Нижегородский Политехнический. Вдова его Тамара и дочь Наташа 1972 г.р. – внучка К.К., живут в Нижнем, на автозаводе. У Наташи — сын Николай (2002) – правнук К.К.

младший сын – Павел Константинович 1953 г.р. окончил радиофак ННГУ, однокурсник Бориса Немцова. Живет и работает в Москве.
В начале августа 2009 года я опять, уже третье лето подряд, с огромным удовольствием плавала все на том же т/х «Афанасий Никитин» все по тому же маршруту Нижний Новгород – Москва – Нижний Новгород, и в Костроме в торговых рядах купила замечательную книгу: Департамент культурного наследия Костромской области, Памятники архитектуры Костромской области, Каталог, Выпуск X, Буйский район, Сусанинский район, Кострома, 2008. Сколько в ней информации о Сусанине, Сумарокове и всех других дорогих нам местах этих районов Костромской области! А на страницах 189 – 268, посвященных селу Сусанино, приводится схема села и описания почти 100 его домов, помещены фотографии каждого из них (к сожалению, все фотографии современные, 21-ого века). Среди них 7 домов приписываются Чичаговым!

Я позвонила Константину Константиновичу Чичагову на автозавод, получила согласие на мой приезд к нему с этой книгой, отсканировала для него несколько страниц и 19 августа поехала. Константин Константинович по-прежнему хорошо выглядит, даже лучше прежнего. Мы с ним стали листать книгу, рассматривали фото и читали описания домов. Он корректировал текст (оказалось, что много опечаток или вообще неточностей допустили авторы книги), комментировал многое по своим личным воспоминаниям. По словам К.К. в Молвитине было много купцов Чичаговых, все они не совсем однофамильцы, но какие-то дальние родственники, и он не знает, в каком они родстве состояли с семьей его деда Александра Ивановича Чичагова. Кстати, К.К. знает о существовании того Валерия Павловича Чичагова, с визитки которого в Сусанине начался новый виток нашего знакомства с Чичаговыми, но не знает степени их родства. Он также сообщил мне, что этот В.П.Чичагов не так давно умер.

Мы не заметили, как провели несколько часов в воспоминаниях, он – реальных, а я – каких-то виртуальных, как-будто это я жила в начале XX-ого века в Молвитине на квартире у Чичаговых… Константин Константинович благодарил меня за удовольствие, какое я доставила ему, а я была рада разговору с умным приятным человеком об очень небезразличных мне событиях истории жизни моего папы.

Вот так на протяжении почти целого века переплетались жизни Иорданских и Чичаговых. Какая-то необъяснимая связь видится мне в судьбах друзей с детских лет – Васи Чичагова и Толи Иорданского, даже кончины их схожи: папа наш тоже умер на 3-ий день после операции на желудке, отправившись на операцию практически здоровым человеком…


* «Урочище» означает, что села более не существует.

Анатолий Иорданский
Толя Иорданский в 1928 году
Единственная имеющаяся у нас фотография Васи Чичагова
Константин Константинович Чичагов, фото 8 ноября 2009 года